Смерть Митридата

В непроглядной тьме времён, в 132 году до нашей эры, под зловещим светом кровавой кометы, на берегу Чёрного моря, в Синопе — столице Понтийского царства, — родился он. Митридат VI Евпатор, прозванный Великим… но в шёпоте тех, кто знал правду, его называли иначе — Проклятый, Поцелованный Тьмой.

Он явился в мир, где воздух был пропитан ядом интриг и словами проклятий. Сын Лаодики VI из династии Селевкидов и Митридата V Эвергета — его родословная восходила к великим: к полководцам времён Александра Великого и персидским владыкам, включая самого Дария III. Но в этих жилах текла не только кровь королей — в них шевелились тени шепчущие о власти и крови, взывающие к человеческим жертвоприношениям богам Дионису и Кибеле.

Детство Митридата прошло в дворцовых подземельях, где каменные стены хранили крики замученных его матерью Лаодикой, а каждый взгляд таил угрозу, каждый глоток вина мог стать последним. Когда умер его отец, мать, Лаодика VI, вознамерилась довершить дело — отравить собственного сына. В ту ночь, когда тени стали длиннее, чем когда-либо прежде, а луна окрасилась в цвет запекшейся крови, юноша бежал — бежал от удушающего запаха мышьяка в вине, от шёпота предателей, от судьбы, уготованной ему матерью.

Годы изгнания он провёл в горах Малой Армении — там, где ветер воет, словно души проклятых, а скалы хранят секреты древних культов — дольменов, менгиров, кромлехов и курганов. Он изучал языки и обычаи народов, но не как учёный — как хищник, изучающий добычу. Тренировал волю и тело, закаляя их в пламени страданий и ночных кошмаров. Говорят, в ту пору он отдал свою душу богу Митре и огню — и пламя ответило ему, опалив душу дотла, оставив лишь чёрную пустоту, жаждущую власти и крови.

Опасаясь ядов — вечного оружия предателей — Митридат начал приучать тело к токсинам. Он принимал их каплю за каплей, день за днём, пока его кровь не стала ядовитой сама по себе. Так родилась легенда о «неуязвимом к ядам» — но те, кто видел его глаза в лунные ночи, знали: это не дар, а проклятие. Его кожа приобрела мертвенную бледность, вены проступили чёрными линиями, а дыхание стало отдавать гнилью. Убив льва, он освежевал его и с тех пор носил его шкуру.

Когда он вернулся, народ и армия восстали по его зову. Взойдя на престол, Митридат бросил мать в темницу — глубокую яму, куда не проникал солнечный свет. Там она сгнила заживо, её крики постепенно стихли, сменившись лишь скрежетом ногтей по камню. Младшего брата казнил за заговор — его тело оставили гнить на городских стенах как предупреждение всем, кто посмеет противиться воле нового царя. Птицы клевали его плоть, а ветер разносил вонь разложения по всему городу. В глотки предателей в ту ночь — заливали расплавленное золото, а их семьи беспощадно вырезали.

Год за годом его власть росла, словно чёрная опухоль, поглощающая земли соседей — Колхида, Боспорское царство, Пафлагония, Каппадокия, Галатия… В Каппадокии он не просто победил — он истребил всё население. Улицы городов стали реками алого цвета, воздух наполнился смрадом горящей плоти, а холмы покрылись костями, белеющими на солнце. Создал армию и флот, достойные древних легенд о гибели мира — воины его не знали страха, ибо сам царь внушал им ужас больший, чем смерть.

И бросил вызов Риму.

В 89 году до нашей эры началась ночь, которую назвали «Азиатской вечерней». В ту ночь Малая Азия утонула в крови: римляне гибли тысячами, их крики сливались в единый хор ужаса, а улицы городов стали бойнями. Матери пытались спрятать детей под кроватями, но солдаты Митридата вытаскивали их за волосы. Стариков сжигали заживо в их домах. Кровь текла по сточным канавам, заполняла колодцы, пропитывала землю. Солдаты Митридата ходили по улицам в лучших доспехах, созданных по римскому образцу, некоторые они действительно вытесывали из костей римлян и украшали себя их головами и черепами.

Три войны с Римом — три долгих, кровавых танца смерти, где каждый шаг был оплачен жизнями десяткам тысяч. Он проигрывал битвы, но не дух его — он становился только жёстче, черствее, беспощаднее.

Он проиграл. Бежал в последнюю твердыню — на Боспор, в Тавриду. Его армия отступала к Пантикапею, столице Боспора. Там, в залах, пропитанных запахом крови и предательства, он казнил сына Махара за измену. Тело предателя бросили в ров, где его растерзали бродячие псы — так царь показал своим подданным цену неверности. Вороны кружили над рвом, ожидая своей доли. Другим изменникам в глотки залили золото, медь и свинец, а их головы украсили башни Пантикапея, из их кожи делали кошельки и доспехи.

Брошенный всеми, забытый богами, Митридат не знал страха. В его глазах, тёмных, как бездна, в его словах, холодных, как сталь могильных плит, читалась непоколебимая уверенность:

— Это будет полная победа! Я залью их улицы кровью! Я съем их сердца! Откушу языки! Я убью лично каждого сенатора Рима! Я не стану торопиться. Сначала — переломаю им пальцы, по одному, слушая хруст костей. Потом — вскрою грудные клетки, пока они ещё дышат. Их сердца будут биться в моих руках, как пойманные птицы. А языки… О, я дам им услышать, как жуют их собственные слова. Кровь потечёт по мостовым, заполнит каналы, поднимется до окон первых этажей. Дома станут склепами, площади — бойнями. Дети забудут, как смеяться, а матери — как петь колыбельные. В этом городе больше никогда не будет рассвета. Только тьма и эхо моих шагов по окровавленной брусчатке. Я не просто убью их — я наслажусь каждым мгновением. Я буду смаковать их страх, как редкое вино. А потом… потом я оставлю от них только кости. Бледные, чистые кости — как скульптуры в моём новом римском саду! — Его глаза вспыхнули багровым, пальцы скрючились, словно когти. — А теперь… пора начинать. Он сделал шаг вперёд, и земля под его ногами потемнела, впитывая первые капли грядущего кошмара.

Он строил планы нового похода против Рима. Собирал армию из 20 000 бедняков и рабов — тех, кому нечего терять, тех, кто готов идти за любым, кто обещает месть. Строил оружие и доспехи, в верфях — возводили новые корабли, укреплял башни и стены. Скоро его войско должно было двинуться через земли скифов, гетов, фракийцев, иллирийцев и галлов — прямо в сердце Римского сената, к самому Риму…

— Слушайте приказ, нужно забить всех быков в окрестностях Пантикапея, их жилы пойдут на тетивы стрел и осадные орудия. Приготовите ядра для баллист. Найдите каждого мужчину, старика, мальчика, раба и крепких женщин, никто не должен спрятаться в Пантикапее от мобилизации в ряды моих солдат. Вооружайте их всех, нам нужно как можно больше людей для священного похода бога Митры к стенам города Юпитера. Раздайте им махайры чтобы они выдергивали кишки римлянам. Здесь и здесь. — Его пальцы легли на кожаный пергамент копии карты Птолемея и он продолжал перед своими военачальниками среди которых были понтийские ветераны, наемники и римляне-перебежчики.

—  Высадим десант на этом берегу, вырежем римский гарнизон в Истрии. Наших двадцать тысяч! Затем марш через земли варваров — гетов, фракийцев, иллирийцев, галлов. Рим будет без защиты! Жалкое ополчение из римской нищеты и дворняг, которое собрал Сенат, не окажет серьезного сопротивления.

Он стоял у карты, пальцы впились в курульное кресло, а голос дрожал, срываясь в визг. Лицо побагровело, на висках вздулись жилы. Он резко отвернулся, схватил со стола письменный набор и швырнул в стену. Осколки разлетелись с металлическим звоном. Кричал он, топая ногой. В глазах читалась паника, смешанная с яростью. Он подбежал к ближайшей пустой амфоре в углу и начал в неё мочеиспускатся.

— Рим падёт к моим ногам! Я сорву лавровые венки с их челом и заменю их петлями из кишок. Их благородные лица я изуродую — вырежу улыбки от уха до уха. А когда последний патриций захлебнётся криком, я выпью вино из его черепа. И я не стану торопиться. Я дам им надежду — миг, когда они поверят, что смогут победить. А потом… потом я покажу им истинное значение слова «страдание». Каждый район будем вырезать поочерёдно, и каждый житель услышит крики соседей. Это будет симфония агонии, и я — её кифаред, арфист смерти! Птицы падут замертво от смрада, а солнце скроется за тучами пепла. От Вечного города останется лишь безмолвная тень на обугленной земле. Ха-ха-ха! Вы слышите, как дрожат их колонны храма Юпитера? Они знают! Они чувствуют, как я приближаюсь. Я вижу их — их судьбы уже написаны на небе кровавыми буквами. Я сорву орлов с их штандартов и заставлю их есть перья. А потом… потом я научу их любить меня. Через боль. Через ужас. Через полное уничтожение всего, что они называют «римской цивилизацией».

Он видел это в своих снах: Рим, объятый пламенем, крики умирающих, пепел, кружащийся в воздухе, словно чёрные бабочки. Он уже почти ощущал вкус победы — сладкий, как кровь на губах, густой, как смола.

Но судьба любит жестокие шутки. Измена пришла оттуда, откуда он меньше всего ждал: сын Фарнак, которого он пощадил, предал его. Возглавил восстание боспорян и понтийцев — и в тот миг, когда меч измены вонзился в спину, Митридат понял: даже проклятие бессмертия не защитит от удара в спину от того, кому на мгновение доверился.

Тени сгущались. Ночь опускалась на мир. Ветер доносил шёпот: «Предатель… предатель… Нужно было его убить когда он стоял у меня на коленях вымаливая пощаду. Я бы просто выколол ему глаза, а в горло залил свинец» В зеркалах отражался не он, а нечто иное — с пустыми глазами и улыбкой, полной острых зубов. Где-то в глубине души Митридат знал: это ещё не конец. Его дух, отравленный и неукротимый, будет жить — в легендах, в тенях, в крови, что течёт в жилах потомков. И однажды он вернётся… чтобы завершить то, что начал.

63 год до н. э. Пантикапей, столица Боспорского царства, задыхался под тяжестью осады. Город, некогда блиставший великолепием, теперь напоминал осаждённую крепость. Митридат оказался окружен своей бывшей армией. Его дворец окружала крепость с высокими башнями и несколько сотен преданных людей, на вершине заселенного холма, на склоне которого раскинулся город Пантикапей и его гавань. Окружённый предателями и врагами. Его царство рушилось, а тьма, которую он пытался использовать как оружие, начала поглощать его самого…

Склоны холмов, на которых стоял город, были изрезаны террасами виноградников — теперь они стояли заброшенными, лозы скручивались, как змеи, а ягоды на них чернели и лопались, источая сладковатый, тошнотворный запах разложения. Улицы, вымощенные каменными плитами со следами колес от повозок, покрылись трещинами, в которых прорастала странная чёрная трава с красными колючими листьями, похожими на когти.

Над гаванью, где когда-то кипела торговля, теперь висела зловещая тишина. Корабли стояли у причалов, их паруса обвисли, а на бортах проступали тёмные пятна, будто следы чьих-то прикосновений. Чайки, прежде кружившие над водой, исчезли — вместо них в небе кружили вороны, чьи крики напоминали стоны.

Военный инженер Митридата Никонид устроил сложную систему обороны Пантикапея — гавань города с портовым карантином, храмами Посейдону и Океану отделили от самого полиса двойной стеной длинной в 6 стадий (1200 м). Она работала и против флота врага, и против атак изнутри гавани. Все городские стены и башни разобрали и возвели заново, теперь стены города, вместе с стенами гавани протянулись почти на 25 стадий (5000 м) с 80-тью башнями. Для защиты возвели новые башни внутри самого города, а на одной из самых высоких, местные жители и путешественники оценивали её высоту примерно в 40 метров, разместили катапульты.

Митридат VI Евпатор Дионис Великий укрылся в своей крепости на вершине холма, со всех сторон заселенного боспорянами. Склоны холма, акрополь с храмами и дворец были превращены в отдельную крепость. Некоторые прекрасные виллы богачей были превращены — в казармы, стоя с торговыми лавками на главной городской площади — в конюшню с боевыми колесницами, подвалы — в пыточные для тех, кто не ценил комендантский час, а колодцы в усадьбах — в места захоронения этих неугодных, да хранит Геката и Персефона их души.

Крепость эта представляла собой с десяток неприступных массивных башен, стремившихся высоко в небо, в подвалах которых хранился запас еды и воды, на случай полугодовой осады. Порой казалось они так давно стоят, что глина и камень из которых они построены стали черного, угольного цвета, с желтоватыми и багровыми прожилками. Все обросшие травой, мхом и плющом.

От башни к башне стремились серые крепостные стены с куртинами на которых стояли катапульты с баллистами. Иногда, камни этих машин находили в крыше местных храмов Гермеса и Гефеста — просто шалости понтийских солдат, а также в крыше здания Пританея — где когда-то, очень-очень давно разрешали заморским купцам торговать на Боспоре и горел огонь богини Гестии. Сейчас её огонь молчал уже 30 лет.

За двойными воротами, если путник пройдет остатки роскошного сада оставшегося от предыдущего владыки Перисада, с великолепной коллекцией цветов, кустов и деревьев, собранных со всех уголков мира, и если он переживет град ядовитых стрел, копей, камней, каменных ядрищ, булыжников от катапульт и амфор с горящей нефтью.

То путник так и быть попадет на аудиенцию к самому Митридату Великому, в его пыточные подвалы. Ведь именно там за стенами скрывался роскошный дворец — басилея, доставшаяся Митридату от прошлого владыки Боспора Перисада. Когда-то ему немало усилий стоило подослать убийц прошлому царю Боспора Пересаду, составить поддельное завещание, где все земли переходят ему, Митридату и обвинить в смерти Перисада местного скифского аристократа Савмака, сына Скилура.

Ведь именно Савмаку по неподдельному завещанию, принадлежал боспорский трон. Тогда ему удалось убедить немало людей, но аристократы Боспора, его дипломатам не поверили, а Савмак приказал отрубить им носы и сбросить понтийских послов в колодец.

И Митридату силой своей армии под предводительством понтийского военачальника Диофанта пришлось доказывать свою правоту. Понтийская армия и флот выступили из Херсонеса, вырезая скифские и таврские деревушки, осаждая и вырезая Феодосию и Нимфей, сжигая боспорский флот, в кровавой битве разбивая боспорскую легкую пехоту и копейщиков, и скифскую и фатейскую конницу.

Естественно в плен Митридат никого не брал, а затем целый год штурмовал стены Пантикапея, которые ему открыли одной кровавой ночью переодетые понтийские солдаты и херсонесские наёмники, под одеждой эфесских и вифинских моряков привезших осажденным зерно, они скрывали окроплённые кровью понтийские мечи и ножи.

Когда-то он правил обширным царством, простиравшимся от фракийских земель и Эгейского моря до армянских и киликийских гор. Его имя внушало уважение, а порой и ужасный страх. Но годы войн с Римом, предательства и поражения сломили даже его дух.

Дворец возвышался на холме, господствуя над городом и гаванью. Он был отремонтирован для Митридата после прошлого владыки, для которого он был как родовое гнездо для 10-ти поколений его предков-царей. Всю окровавленную штукатурку сняли и расписали заново. Сам дворец возвышался монолитом, без окон и дверей, облицованный темно-серыми грязными каменными блоками, украшенными рустиками.

Холодный ветер швырнул в лицо горсть колючей пыли, когда Митридат приблизился к крепости. Вход в крепость вёл через высокие ворота с позолоченной конной статуей царя, где он восседал всадником в львиной шкуре, в шлеме накрытом львиной головой. Её ворота — чёрные, изъеденные временем створы — словно зияли разинутой пастью древнего чудовища. Рядом, в тени сторожевой башни, чернела боковая калитка. Будто прорезь в теле самой тьмы, готовая открыться за спиной, из которой появятся кровожадные стражники с луками и длинными копьями.

Ворота окрылись, Митридат шагнул внутрь — и коридор поглотил его. Узкий, тесный, он давил со всех сторон, будто стены медленно сдвигались, чтобы раздавить незваного гостя. В воздухе висел запах сырости, гнили, виноградных лоз с переспелыми полугнилыми плодами и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, будто где-то рядом разлагалось нечто огромное.

Сверху донёсся предательский скрип — будто кто-то переступал с ноги на ногу. Он поднял взгляд. На деревянных настилах стояли лучники. Только это были не люди. Их лица — бледные, восковые, в бронзовых масках — не выражали ничего. Глаза — пустые, стеклянные — смотрели сквозь него. Один из них медленно поднял лук. Тетива не зазвенела — она застонала, словно от боли.

Над головой нависали сети-ловушки. Но в них были не камни. В сплетениях верёвок болтались человеческие черепа — десятки глазниц слепо уставились вниз. Некоторые ещё хранили клочья волос.

Я рванулся вперёд, свернул направо вдоль стены. Башня впереди дышала холодом. Из её бойниц сочилась чёрная слизь, стекали по камням, словно слёзы. Мощенная каменными плитами улочка были усыпана помоями и мелкими костями. С одной из бойниц смотрело толстое копьё в катапульте, в другой катапульта была заряжена огромным булыжником толщиной с два локтя.

Ещё поворот — под самую высокую башню. Здесь звук шагов менялся: каждый шаг отдавался не эхом, а будто вторым шагом — чуть позади, чуть левее. Кто-то шёл за ним. Или что-то.

Массивные ворота дворца выросли внезапно, будто выдвинулись из стен. Резные узоры на них изображали сцены пыток — фигуры корчились, рты были раскрыты в беззвучном крике. Двери были закрыты. Навсегда.

Стражник махнул рукой. Слева зиял проход вниз — в кромешную тьму. Из него доносилось шуршание: множество мелких лап скребло по камню. Запах гнили усилился. Он различил внизу яму — не просто яму, а братскую могилу. Человеческие кости шевелились, будто под ними что-то копошилось. Крысы? Нет. Что-то крупнее. Что-то с слишком многими лапами.

Коридор начал подниматься вверх, но легче не стало. Теперь он слышал шёпот — не слова, а обрывки звуков, будто кто-то пытался вспомнить человеческую речь.

А потом он заметил узкий боковой проход, совсем маленький тесный. Из него на него уставились глаза — десяток пар. Стражники стояли неподвижно, как статуи в железных и кожаных доспехах, но их тени на стенах шевелились отдельно от тел. Они оценивали его. Не как врага. Как добычу.

Он сглотнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Назад пути не было. Вперёд — означало шагнуть в сердце кошмара.

И вот он входит в прекрасный солнечный прохладный перистильный дворик с двухъярусной греческой колоннадой, нижние колонны в дорическом ордере, а верхние — с ионическими капителями, масками львов под крышей. Дворец был снабжен прекрасной системой водообеспечения. Воду качали насосом, по свинцовым трубам она попадала во дворец, бассейн под колоннадой — полный чистой воды и лепестков цветов, окруженный бальзамариями и арибаллами с благовониями, чтобы скрыть зловония трупного смрада. Дождевая вода с прилегающих крыш, покрытых клеймённой черепицей собиралась в колодец и цистерны полные свежей и чистой дождевой воды. В углу колоннады возвышалась мраморная статуя Афины на постаменте, в бронзовом шлеме, доспехах и с копьём.

Греческие колоннады сочетались с восточными мозаиками, а персидские ковры лежали рядом с серебряными кувшинами и глиняными амфорами с вином.

Первый этаж — Тронный зал с мозаичным полом, изображающим битву гигантов с богами. В центре — трон из чёрного дерева, инкрустированный слоновой костью и лазуритом. На спинке трона выгравирован символ бога солнца Митры — когда-то это был знак власти, теперь же казалось, что лучи его потускнели, а центр покрылся паутиной трещин.

Библиотека с папирусами и пергаментами: труды Аристотеля, Гомера, военной канцелярии, записи о войнах с Римом. Полки из кедра потемнели, будто впитали в себя горечь поражений, а на некоторых свитках проступали странные зашифрованные символы — они появлялись ночью при ярком свете глиняных светильников и исчезали к утру.

Столовая с ложами для пиров, украшенная фресками с изображением Дионисийских мистерий. На стенах — сцены вакханалий, но лица участников теперь исказились в гримасах ужаса, а виноградные лозы на фресках оплели фигуры, словно душили их.

Сокровищница, где хранились золото, драгоценности и трофеи, включая 1000 амфор с золотыми стартерами и драхмами с ликом самого Митридата, три золотые статуи Минервы, Марса и Аполлона, 33 жемчужных венца, квадратная золотая гора с оленями, львами, плодами и вьющейся вокруг виноградной лозой, жемчужный грот с солнечными часами наверху, девять поставцов с коллекцией гемм и римскими доспехами, серебряная статуя его деда Фарнака I, чужие троны, скипетры и колесница, украшенные золотом, 200 сосудов из оникса, 400 золотых чаш, 100 000 драхм серебра в чеканной монете и трёхметровая золотая статуя самого Митридата в лавровом венке с мечом. В углах комнаты скапливалась густая тень, которая шевелилась, когда на неё не смотрели напрямую.

Однажды, одна из наложниц Митридата, Стратоника, выдала римлянам местоположение одной крепостей с его сокровищами в обмен на жизнь своего сына Ксифара. Узнав об этом, Митридат убил Ксифара на глазах у матери.

Второй этаж — личные покои царя с кроватью из кедра, покрытой покрывалом с вытканным солнцем. Стены украшали гобелены с изображением побед Митридата — но теперь фигуры на них двигались, когда царь засыпал, а гобелены едва колыхались от теплого ночного ветра.

Спальни дочерей с росписями на стенах — сцены из мифов о Персее и Андромеде. Фрески начали трескаться, и сквозь трещины проступали другие изображения — тёмные фигуры в капюшонах и фигуры одиннадцати предыдущих владельцев дома. Иногда дочери выходили на балкон второго этажа и смотрели что происходит внизу в закрытом дворике.

Комната для совещаний с картой мира на стене, где отмечены все владения Митридата. Карта постепенно менялась: некоторые земли исчезали, а вместо них появлялись чёрные пятна.

Галерея портретов предков — изображения царей в гипсовых масках, смотрящих со стен. Ночью глаза статуй открывались, и они следили за теми, кто проходил мимо.

Подземелье — склады с запасами зерна, масла и вина. Зерно в амбарах начало прорастать странными ростками — чёрными, с колючими листьями.

Винные погреба с амфорами многолетней выдержки. Вино в них давно скисло, приобрело металлический привкус, а на поверхности появлялась маслянистая плёнка.

Тайная комната с ларцом — стены выложены чёрным базальтом, на полу — пентаграмма, выложенная серебряной проволокой. Воздух здесь был густым и холодным, а факелы горели синим пламенем.

Вокруг дворца раскинулись и другие постройки.

Вилла Гераклида — пристроенный к скале, у крепостной стены, двухъярусный дом старого архонта-жреца Гераклида, с перистильным двориком, где росли молодой лавр и олива. По среди колоннады с ионическими капителями, в центре стоял алтарь Аполлона, герма Геракла, небольшие статуи веселого Диониса и Афродиты.

Уже как давно его драгоценная супруга, скифская принцесса Синамотис, дочь Скиллура была истерзана и задушена в подвалах дворца — Митридат приказал убить всех скифов в Пантикапее, включая аристократов. Вход в храм Аполлона, где Гераклид был жрецом — завален мусором и камнями, понтийскими солдатами по приказу Митридата. Теперь деревья в его саду засохли, а на алтаре появились капли, похожие на кровь.

Храм Аполлона — белоснежное здание с дорическими колоннами, место коронации царей. Внутри — золотая статуя бога, держащего лиру. Глаза статуи теперь были пусты, а струны лиры иногда издавали звук, похожий на стон. Рядом в одном из помещений теменоса, при храмовой территории лежал разбитый мраморный алтарь, который его жена Синамотис посвятила скифской богине Дитагое (аналог греческой Гекаты и Артемиды — сестры Аполлона, богини всего животного, женского, всего сущего), за родившегося у неё с Гераклидом ребенка.

Усадьба Фарнака — роскошное здание с фресками, изображавшими победы понтийской армии, и бассейном с мраморными нимфами. Вода в бассейне стала мутной, а статуи нимф начали менять положение, когда никто не смотрел. Она пустовала, пол зарос черной гнилой травой, рядом лежали кучи сваленной сожженной мебели и папирусов.

Дома знати — виллы с портиками, мозаичными полами и внутренними двориками по которым ходили павлины, где журчали фонтаны и пели экзотические птицы в клетках. Теперь фонтаны пересохли, птицы замолкли, а мозаики начали трескаться, обнажая под собой голые камни.

Повседневная жизнь Пантикапея до катастрофы была полна красок и звуков. Утро начиналось с криков торговцев на агоре: «Свежий хлеб!», «Оливки из Кирены!», «Рыба с утра!». Женщины в длинных пеплосах ходили к колодцам, неся на плечах гидрии и кувшины для воды. Они переговаривались, смеялись, обсуждали новости. Дети играли в астрагала, учились читать и писать на восковых табличках. Ремесленники стучали молотками, ткали ткани, лепили горшки. Жрецы совершали утренние жертвоприношения богам — жир, фрукты и лавровые листья, дым от алтарей поднимался к небу. Солдаты тренировались на плацу, звенели мечи, раздавались команды.

Теперь всё изменилось. На агоре было тихо. Торговцы исчезли, прилавки стояли пустые. Женщины боялись выходить из домов. Те, кто выходил, возвращались бледными, бормоча что-то о тенях в переулках. Дети перестали играть. Они сидели у окон, глядя на улицу пустыми глазами. Ремесленники бросили работу. В мастерских инструменты покрывались пылью, а на стенах появилась гниль и плесень. Жертвы на алтарях не сгорали до конца. Пламя становилось синим, а дым завивался в спирали. Солдаты нервничали. Они слышали шаги за спиной, когда никого не было рядом.

Гераклид, жрец-архонт храма Аполлона пришёл к Митридату в сумерках. Он был одет в белый хитон с пурпурной каймой, на шее — золотой амулет с изображением Аполлона. В руках он нёс свиток с древними письменами.

— Владыка, — прошептал он, — в подземелье дворца хранится ларец. Он был захвачен полководцем Диофантом во время осады Неаполя Скифского, столицы скифского царя Палака в Тавриде. На нём начертаны слова на языке, который старше самих скифов и тавров. Я перевёл их: «Тот, кто откроет, обретёт власть над смертью. Но смерть обретёт власть над ним».

Митридат нахмурился. Он помнил этот ларец — чёрный, словно выточенный из ночи, с семью печатями, покрытыми рунами. Когда-то он приказал спрятать его в подземелье и забыл о нём. До этого дня.
— Ты веришь в эти сказки? — холодно спросил царь.
— Это не сказки, — Гераклид поднял глаза. — В Неаполе Скифском ларец хранился в святилище, в мавзолее царя Силура, куда не смели входить даже жрецы. Он пробуждает то, что спит под землёй. То, что ждёт.

На следующую ночь Гераклид исчез. Его покои были пусты, лишь на полу остался след чего-то чёрного и вязкого, будто пролитая смола. На стене, прямо над ложем жреца, проступили символы — те же, что и на ларце. Они пульсировали слабым светом, словно дышали.

Митридат бродил по залам своего дворца. Мимо мраморных статуй, чьи глаза, казалось, следили за ним. Мимо колоннад, где тени двигались против света факелов. Через сад, где розы увядали на глазах, их лепестки чернели и осыпались в пыль.

Воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом тлена и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного.

Однажды ночью царь услышал шёпот за спиной. Обернувшись, он увидел тени — они отделились от стен, вытянулись, обрели очертания фигур в плащах. Их лица были скрыты, но он чувствовал их голод.
— Мы ждали, — прошипела одна из них. — Ты разбудил нас. Теперь ты заплатишь.

Ужасные изменения во дворце. Дворец, некогда символ могущества, теперь дышал страхом. В тронном зале мозаики начали трескаться. Фигуры гигантов на полу шевелились, когда на них не смотрели напрямую. Иногда они меняли позы — теперь гиганты не сражались с богами, а склонялись перед какой-то тёмной фигурой.

В библиотеке папирусы шелестели сами собой, будто перешёптывались. Иногда, вроде, доносились голоса — обрывки фраз на забытых языках. Однажды Каллисфен услышал, как свиток читает сам себя вслух — голос был низким и хриплым.

В саду розы увядали за минуты, их лепестки чернели и осыпались, оставляя на земле узоры, похожие на скифские знаки. Фонтаны перестали журчать. Вода в них стала густой, как кровь, и пахла железом.

Зеркала показывали не то, что должно — в отражении Митридата иногда появлялся кто-то другой — высокий человек в плаще с капюшоном, стоящий за его спиной. Однажды Лаодика увидела в зеркале себя — но её отражение улыбалось и манило её пальцем.

Коридоры удлинялись и укорачивались сами собой. Стражники, отправленные проверить дальний конец галереи, иногда возвращались через часы — хотя шли всего несколько минут. Аристарх однажды отправил шестерых солдат проверить подвал. Вернулся только один — он не мог говорить и всё время указывал пальцем вниз, дрожа всем телом.

Статуи в галерее предков шевелили глазами, следя за проходящими. Ночью их тени отделялись от стен и бродили по дворцу. Мелантий видел, как статуя прадеда Митридата подняла руку и указала на него. Утром на том месте, куда указывала статуя, появилась трещина в полу, из которой сочилась чёрная жидкость и едкий желто-зелёный дым.

В спальнях слуги находили на подушках следы чьих-то пальцев, будто кто-то сидел рядом всю ночь. Эвридика однажды проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Она вскочила, но в комнате никого не было — только на полу остались чёрные следы, ведущие к окну.

В кухнях продукты портились за минуты. Мясо чернело, покрывалось слизью и издавало запах гниющих корней. Хлеб плесневел мгновенно — плесень была не обычной, а чёрной, с фиолетовыми прожилками, она шевелилась, будто живая. Рыба, только что доставленная с побережья, распадалась на глазах: чешуя осыпалась, плоть превращалась в студень, а глаза лопались с тихим хлопком.

Тимофей, виночерпий, заметил, что вино в амфорах тоже начало шевелиться. Он наклонился ближе и увидел, как на поверхности появляются пузырьки, складывающиеся в буквы. Буквы складывались в слова на забытом языке, а потом снова растворялись. Когда он попытался записать их, чернила на папирусе превратились в капли чёрной жидкости.

В спальнях слуги находили на подушках следы чьих-то пальцев, будто кто-то сидел рядом всю ночь. Эвридика однажды проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Она вскочила, но в комнате никого не было — только на полу остались чёрные следы, ведущие к окну. Следы не смывались. Когда рабыня попыталась оттереть их губкой, они просто переместились на другую сторону комнаты. Бронзовое зеркало упала с полки и переломилось по полам, а бусы на её шее в туже секунду рассыпались по полу.

Дафна, целительница, обнаружила, что её травы потеряли силу. Лаванда, которая раньше успокаивала нервы, теперь вызывала кошмары. Полынь, отгонявшая злых духов, начала привлекать их — по ночам в её комнате слышались шёпоты, а тени на стенах складывались в фигуры с рогами и копытами. Будь-то сам Сатир играл с нею. Однажды утром она нашла на пороге своего дома пучок полыни, перевязанный чёрной лентой. На ленте были вышиты те же руны, что и на ларце.

По ночам дворец оживал своей собственной жизнью. В коридорах раздавались шаги, но никого не было видно. Иногда шаги сопровождались тихим смехом — будто кто-то забавлялся, пугая обитателей дворца. Иногда смех был похожим на голос ребенка.

Из подземелья доносились звуки, похожие на царапанье когтей по камню. В один из дней, Аристарх — капитан стражи, послал троих солдат проверить, что там. Они спустились вниз, но не вернулись. Через час из подземелья донёсся их крик — один долгий, пронзительный звук, который оборвался на полуноте.

В саду розы начали тихо шептать. Лаодика услышала это, когда вышла ночью подышать воздухом. Цветы шептали её имя, а потом начали перечислять секреты, которые она никому не рассказывала. Она в ужасе убежала, но шёпот преследовал её до самой спальни.

На крыше, на клеймённой черепице, появились странные отметины — глубокие борозды, будто оставленные огромными когтями. Мелантий, скульптор, поднялся туда утром и увидел, что следы ведут к краю, а потом исчезают в воздухе. Он понял, что то, что их оставило, не ходило по крыше — оно приземлилось на неё.

В фонтанах вода начала подниматься против силы тяжести. Струи зависали в воздухе, принимая форму лиц — искажённых, кричащих лиц. Однажды ночью Клеопатра увидела в фонтане лицо своего деда, царя Митридата V. Оно смотрело на неё и что-то шептало: «Ты следующая».

Постепенно дворец перестал быть просто зданием — он стал живым существом, дышащим тьмой. Утром, стены начали потеть. На мраморных плитах выступали капли чёрной жидкости, которая собиралась в ручьи и стекала в трещины. Когда Гиппарх, астролог из храма Зевса, попробовал собрать её в чашу, жидкость заговорила с ним голосом его покойной матери.

Потолки покрылись трещинами, из которых сочилась та же чёрная субстанция. Она капала на головы обитателей дворца, оставляя ожоги на коже. Фотида, повитуха, видела, как капля упала на руку её ребёнка — кожа почернела, а мальчик закричал, что «тёмные люди зовут его на скифском языке».

Окна начали меняться. Днём они были обычными, но ночью стёкла темнели, и в них появлялись отражения других мест — лесов, где деревья имели лица сатиров и фавнов, городов с башнями, уходящими в небо, пещер, где ползали создания с множеством ног из царства самого Гадеса (Аида, Незримого). Никострат, торговец, посмотрел в такое окно и увидел себя — но не себя нынешнего, а старого и слепого, сидящего в подземелье в цепях и бормочущего что-то невнятное.

Двери начали запираться сами. Гермоген, бывший советник Фарнака, оказался запертым в библиотеке на три дня. Когда его нашли, он сидел в углу, обхватив колени, и повторял: «Они зовут меня. Они говорят, что я должен открыть». Его ногти были обломаны — он пытался выцарапать какие-то знаки или руны на полу.

Ларец в подземелье больше не стоял неподвижно. Он пульсировал, как сердце. Каждый удар сопровождался звуком, похожим на вздох тысячи людей. Стены вокруг него покрылись трещинами, из которых сочился туман — густой, чёрный, с запахом тлена и чего-то ещё, сладковатого и тошнотворного.

Аристей, архитектор, спустился в подземелье в последнюю ночь. Он хотел понять, что происходит. Когда он подошёл к ларцу, тот открылся сам. Внутри не было ничего, кроме темноты — но эта темнота смотрела на него.

— Ты отстроил дом для нас, — прошептал голос, идущий отовсюду. — Ты думал, что это дворец для царя. Но это всегда был храм для нас.

Аристей упал на колени. Он понял, что камни, из которых он ремонтировал дворец, были не просто камнем. Они были живыми, и они ждали. Ждали, когда ларец будет открыт. Он увидел видение, жрецы, молившиеся у кострища в круглом доме, керамическую ванну полную крови, разрезанную тушу скифского коня в небольшой могиле полной червей.

Митридат тоже всё это видел. Он чувствовал, как тьма проникает в него, заполняет его мысли. По ночам он слышал шёпот:
— Отдай себя. Отдай власть. Отдай кровь.

Он пытался молиться, но боги не отвечали. Он даже принёс жертву Аполлону — овцу, но кровь животного застыла в воздухе, не коснувшись алтаря.

Однажды ночью он спустился в подземелье. Ларец манил его. Он знал, что внутри — не просто тьма. Там была сила. Сила, которая могла спасти его царство. Или уничтожить его окончательно.

Чёрный ларец был выточен из неизвестного материала — не дерева, не камня, не металла. Он поглощал свет факелов, словно чёрная дыра. На поверхности были выгравированы руны, складывающиеся в спирали. Когда Митридат коснулся его, он почувствовал, как что-то проникает в него.

Аристей, архитектор дворца, когда-то говорил, что камни помнят всё. Теперь царь понял, что ларец помнил больше, чем просто камни. Он хранил память веков, голоса забытых богов, шёпот тех, кто пытался его открыть.

Гиппарх, астролог, предупреждал: «Звёзды говорят, что этот год — год затмения. Свет угаснет, и тьма обретёт форму».

Митридат закрыл глаза и прошептал:

— Я заключаю договор, — произнёс он, и его голос эхом разнёсся по подземелью. — Возьмите мою душу. Дайте мне силу. Я отдам всё, что у меня есть.

Ларец открылся сам собой. Внутри лежал свиток, исписанный символами, которые меняли форму, пока на них смотрели. Царь начал читать вслух:

«Кровь царя — ключ. Смерть — дверь. Тот, кто отдаст себя, станет проводником. Тени войдут в мир. Они будут жить, пока живёт сосуд».

Ларец вновь открылся. Из него вырвался вихрь теней. Они окутали царя, проникая в его кожу, в его глаза, в его разум.

В коридорах дворца вскоре начали слышать шаги, но никого не было. Вода в колодцах почернела, а зеркала начали показывать не то, что должно: в них мелькали фигуры в капюшонах, протягивающие руки к отражению царя.

В городах Колхиды, Херсонеса, Синдики и Боспора вспыхнули восстания, на сторону восставших перешли почти все военачальники. Сын Митридата Фарнак взбунтовал войско против своего отца. Воины провозгласили Фарнака царём. Он вел на Пантикапей армию восставших понтийцев и боспорян которая с каждым днем увеличивалась и с каждым днем была ближе. Города падали как костяные астрагала в игре — крепость Артезиан, города Нимфей, Тиритака, Гермисий, Кепы, Патрей, Гермонесса, Фанагория и Мирмекий.

Армия Фарнака окружила Пантикапей. Город дрожал под ударами таранов, крики осаждающих смешивались с воплями умирающих. И вот уже в первую же ночь, сами жители Пантикапея открыли свои ворота армии Фарнака. Утром в храме Аполлона Фарнак был коронован царём Понтийского и Боспорского царства. Звон медных труб эхом разносился по улицам, но для Митридата он звучал как похоронный набат.

Во дворце царил хаос. Аристарх, капитан стражи, видел, как его солдаты бросали оружие, убегая от чего-то невидимого. Бетоид, телохранитель, чувствовал, как страх сковывает его сердце. Клеопатра и Лаодика, дочери царя, молились в покоях, но молитвы не помогали.

— Пантикапейцы открыли ворота, теперь дворец окружен. — Выкрикнул Аристарх, убегая в темный коридор.

Великим гневом воспылал Митридат, услышав об этом. Он швырнул кувшин с водой об стену, перевернул полку с пергаментами приготовленных писем и та с треском и звуком ударилась об пол, а письма разлетелись по всему коридору. Не помня себя, не веря больше никому и ничему, он казнил несколько своих верных друзей и вместе с ними сына Эксиподра. Потом велел запереть все ворота крепости, взобрался на высокую стену и стал угрожать Фарнаку:

— Ты, я разгромлю вашу армию, я убью вас всех в городе, повешу ваших жен и детей, отравлю колодцы трупами, я прикажу разрушить ваши дома и храмы, вытоптать сады и посевы, а жителей убью, всех детей обращу в рабство, а жен продам скифам». Пантикапейцы ответили одним словом: «Если».

В ответ с башен и стен крепости в город посыпался бесконечный град отравленных стрел, из катапульт каждую минуту вылетали сотни острых копий и метательных ядрищ диаметром с локоть. Они убивали детей и женщин, проламывали крыши. Следом с катапульт полетели горящие амфоры с маслом и нефтью. В городе начался пожар, который вскоре охватил каждый дом в Пантикапее, вскоре пылал и портовый район, горели все корабли у причалов. Толпы людей бежали по горящим улицам спасаясь от огня, града стрел и камней. Они бежали затаптывая детей и женщин.

Но неумолим был Фарнак, и Митридат с гневом продолжал:

— Что ж, пусть свершится то, что ты жаждешь, алчный сын… я умру… Но перед смертью своею я проклинаю тебя… И еще прошу богов, если они существуют, чтобы ты услышал когда-нибудь такие же слова от сына своего… буду молится чтобы тебе римляни выкололи глаза и провезли твой холодный труп во время триумфа Помпея по улицам Рима.

В него полетели стрелы, и Митридат быстро сошел с крепостной стены и заперся во дворце. Митридат заперся в тронном зале со своими дочерьми. Их лица, когда-то полные жизни, теперь были бледны и измождены.

— Отец, — сказала старшая дочь Клеопатра, беря его за руку, — дай нам яд. Мы не останемся здесь, чтобы стать пленницами Фарнака или римлян. Лучше смерть, чем позор.

Лаодика, младшая дочь, молча кивнула. Её глаза были полны слёз, но в них читалась решимость.

Митридат посмотрел на своих дочерей — две юные жизни, которые он должен был защитить, но не смог. Он достал флакон из тёмного стекла, украшенный гранатами. Внутри плескалась густая жидкость цвета воронова крыла — тот самый яд, к которому он приучал себя годами, чтобы не повторить судьбу отца.

— Вы уверены? — хрипло спросил царь.

— Да, — твёрдо ответила Клеопатра. — Мы готовы.

Он собрал всех своих жен, наложниц, дочерей, наполнил чаши отравленным вином и приказал:

— Пейте, пейте за мою победу! Или умрете, сейчас же!

Дочери выпили яд первыми. Их тела безжизненно опустились на мраморный пол тронного зала, рядом с мозаичным изображением битвы гигантов с богами.

Жены, наложницы и дочери стали корчиться в муках, а начальник караула, галл Битоид и Митридат ходили между их тел добивая их скрюченными мечами, не спасли его наложниц и двери на второй этаж. Битоид выбивал их ногой, после чего учинял кровавую расправу. Лишь его внучка Динамия, дочь Фарнака, его заложница, не стала пить яд приподнесенный Митридатом, она бросила стакан, а когда выбили дверь в гинекее, где она заперлась, она выбралась на крышу, за ней выбрался и галл Битоид, махнув в воздух мечом, он схватил Динамию за ногу и швырнул вниз.

Девочка зацепилась за стену башни с лозой и упала на куст винограда. Вся побитая и окровавленная, она увидела люк у подножья башни, куда тайно, стражники бросали в подвал башни съестное пропитание — запасы на случай осады. Динамия поползла к нему, открыла его и нырнула в темноту, где просидела несколько недель, пока все не кончилось. После, кладовщик Аркафий нашел девочку, она потеряла память и почти ничего не помнила, он забрал девочку в свой дом, таким путем ребенок выжил.

Митридат переоделся в лучшую одежду, вышитую золотом и драгоценными камнями. И сам принял яд… Царь снял с себя меч, достал спрятанный в нём флакон с ядом и приготовился выпить его. Выпив яд Митридат ждал, но смерть не приходила. Тщетно ждал смерти некогда могущественный царь.

Он достал из шкатулки, в своей спальне, другой флакон. Поднёс его к губам. Но яд вновь не подействовал. Он лишь вызвал судороги, а в голове зазвучал шёпот: «Ты не умрёшь. Не сейчас».

Царь закричал от отчаяния. Его крик эхом разнёсся по дворцу, отражаясь от мраморных стен и колонн.

— О боги! — яростно крикнул Митридат, поняв, что неуязвим для яда и что не сможет умереть. — Я хотел умереть, но и яд не действует на меня… Глупец! Я не предвидел самого страшного в жизни яда — неверности войска и измены детей. Я убью их всех!

Увидев во дворце Битоита, начальника галлов. Он позвал верного телохранителя:

— Большую поддержку и помощь оказала мне твоя рука в сражениях с проклятыми римлянами, друг мой. — Митридат обнял последнего живого человека во дворце, и тут же вонзил под лопатку Битоиду отравленный изогнутый нож.

Битоид застонал, одна рука потянулась к мечу. Митридат вынул нож и вонзил ему в грудь. Бетоид замер. Его лицо исказилось в муке. Он любил царя, служил ему верой и правдой все эти годы. Но что-то странное происходило с ним — он чувствовал, как страх сковывает его.

— Никогда не любил галлов, истинные животные! — выкрикнул Митридат. В глазах телохранителя не было узнавания — только пустота и покорность чему-то иному. Битоид опустился. Нога Митридата, ударила Битоида в лицо, из-за чего он отлетел к стене, пытался ползти. Митридат подбежал, снял с него шлем, схватил за рыжие волосы и вытащил в перистильный дворик. Битоид упал в бассейн с водой и лепестками роз, а из его карманов посыпались золотые монеты с ликом Митридата. В ярости и отчаянии царь выхватил меч и с рычавшим криком воткнул его в бесчувственное тело Бетоида, а его крик отразился от стен.

Кровь на мраморных плитах. Крики за стенами. Запах смерти, ставший таким знакомым.

Эвридика, рабыня, прислуживавшая дочерям царя, увидела это и закричала. Она бросилась к телам девушек, пытаясь их разбудить, не понимая, что они мертвы.

— Ха-ха, прощай, Эвридика, — тихо сказал Митридат. И ударил её мечом.

Он бросился в погреб. Ларец стоял на том же месте, но теперь печати были сломаны. Он схватил его, чувствуя, как холод металла проникает в кости.

Когда Фарнак ворвался во дворец на следующий день, он нашёл отца в подвале. Митридат стоял у ларца, но это уже не был человек. Его кожа посерела, стала похожа на мрамор статуй во дворце, но с прожилками, напоминающими черные багровые вены тьмы. Глаза стали чёрными провалами цвета пурпура и угля, в которых мерцали далёкие звёзды. За спиной шевелились тени, словно живые — они вытягивались, касались стен, оставляли на них следы, похожие на обугленные отпечатки пальцев. Солдаты Фарнака закрыли за собой двери.

— Ты опоздал, — прохрипел царь не своим голосом. Звук был низким, вибрирующим, будто шёл не из горла, а из самой земли. — Я больше не Митридат. Я — то, что пришло.

Тени бросились на солдат Фарнака. Они облепили их, вытягивая крики, высасывая жизнь. Один воин, успевший поднять щит, увидел в его отполированной поверхности своё отражение — но вместо лица там была маска ужаса, а за спиной — очертания капюшона. Он закричал, бросил щит и побежал, но тени настигли его в трёх шагах.

После того дня Пантикапей уже не был прежним.

На улицах по утрам находили чёрные цветы — они росли из трещин в мостовой, их лепестки шевелились, будто дышали. Если сорвать такой цветок, он начинал кричать.

В колодцах вода стала солёной, как морская, хотя город стоял далеко от моря. Те, кто пил её, начинали видеть сны о подводном городе с башнями из кораллов.

Дети больше не смеялись. Они сидели у окон, глядя на улицу пустыми глазами, и иногда шептали: «Они идут. Они близко».

Жрецы храма Аполлона больше не могли совершать жертвоприношения. Огонь на алтарях гас, а дым завивался в спирали, складываясь в те же руны, что и на ларце. А вскоре крыша в храме обвалилась.

По ночам в небе появлялись странные созвездия — фигуры, которых не было на картах Гиппарха. Они складывались в лица, которые смотрели вниз, на город.

Фарнак правил от имени римского сената и самого Помпея, но он уже не был тем, кем был раньше. Его глаза иногда мерцали в темноте, а по ночам он вставал с постели и ходил по дворцу, бормоча на языке, которого никто не понимал. Слуги, видевшие его в такие моменты, потом заболевали. Их кожа покрывалась чёрными пятнами, а во сне они повторяли те же слова, что и царь.

Однажды Гермоген, советник, заметил, что тень Фарнака не повторяет его движений. Когда царь поднимал руку, тень опускала свою. Когда он шёл вперёд, тень пятилась назад. Гермоген попытался рассказать об этом другим, но его голос пропал — он мог только шептать, а губы шевелились так, будто говорили на другом языке.

Пантикапей медленно превращался в город кошмаров. На агоре появились чёрные зеркала — осколки неизвестного материала, вросшие в мостовую. Если посмотреть в них, можно было увидеть не своё отражение, а сцены из прошлого или будущего. Некоторые горожане видели там свои похороны. Один торговец, заглянувший в такое зеркало, закричал и бросился в море — позже нашли его тело с выражением абсолютного ужаса на лице.

В домах начали находить странные следы — отпечатки ног, ведущие от стены к стене, по крышам или полосы, будто кто-то провёл когтем по дереву. Следы появлялись ночью и исчезали к полудню, оставляя после себя запах засохших цветов, тлена и железа.

По ночам на крышах собирались тени с крыльями. Они не были похожи на птиц или львов, как мифические грифоны — скорее на силуэты людей с раскинутыми руками. Когда кто-то пытался их разглядеть, они рассыпались в дым, а на черепице оставались выжженные символы.

У колодцев стали появляться фигуры в плащах. Они не говорили, только указывали на воду. Те, кто пил после их появления, начинали видеть тёмных детей — призраков с чёрными глазами, которые звали их за собой.

В храмах статуи богов начали плакать. Слёзы были чёрными и вязкими, они стекали по мрамору, оставляя следы, похожие на трещины. Жрецы пытались очистить статуи, но слёзы появлялись снова, а иногда статуи отвечали на молитвы — их губы шевелились, произнося проклятия.

Во дворце изменения стали ещё более явными.

Тронный зал изменился. Мозаика на полу теперь изображала не битву гигантов с богами, а шествие теней. Фигуры двигались, когда на них не смотрели напрямую, и иногда выстраивались в круг вокруг трона.

Библиотека стала живой. Папирусы скручивались в трубки и ползали по полу, как змеи. Иногда они складывались в фигуры — например, в силуэт человека с капюшоном, который стоял у окна и смотрел на город.

Спальня Фарнака изменилась. Стены покрылись трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость. Она собиралась в лужицы, а потом собиралась в фигуру, похожую на Митридата. Фигура стояла у кровати всю ночь, а утром растворялась, оставив после себя запах ладана и тлена.

Подземелье больше не было просто погребом. Оно расширялось. Стражники, спускавшиеся туда, возвращались с пустыми глазами и повторяли: «Там есть комнаты, которых раньше не было». Однажды один из начальников караула послал отряд проверить подземелье. Они не вернулись, а на следующий день из трещин в полу первого этажа начала сочиться чёрная жидкость, складываясь в слова: «Они нашли то, что искали».

Сад стал запретной зоной. Розы теперь росли вверх корнями, а их шипы стали длиннее и острее. Птицы, залетавшие в сад, падали замертво, а их перья чернели. Выжившая младшая дочь Митридата однажды увидела, как одна из роз открыла бутон — внутри было что-то, похожее на глаз. Она закричала, и с тех пор в саду начали находить лепестки с отпечатками человеческих лиц.

Со временем жители Пантикапея начали меняться.

Дети перестали играть. Взрослые забывали свои имена. Они просыпались утром и не могли вспомнить, кто они, где живут, что делали вчера. Память возвращалась только на мгновение — когда они видели чёрные цветы или слышали шёпот в тени.

Жрецы больше не могли молиться. Их молитвы превращались в проклятия, а священные тексты на папирусах меняли смысл. Гераклид, если бы он был жив, узнал бы в этом действие ларца — он пробуждал то, что было забыто, и заставлял говорить то, что должно было молчать.

Фарнак не верил никому. Так что под покровом ночи, дворец был очищен от всех, кто знал Фарнака, всех кому он доверял, всех кто взрастил его, всех к чьему мнению он прислушивался, никто не скрылся от его коварства и его солдат.

Солдаты начали видеть тёмные фигуры в строю. Они стояли рядом с воинами, но их не было в списках. Когда кто-то пытался заговорить с ними, они исчезали, оставив после себя запах серы и железа.

Однажды ночью Фарнак вышел на балкон дворца. Он смотрел на город, который когда-то любил, а теперь видел его истинную суть.

— Я думал, что победил, — прошептал он. — Но я лишь стал ключом.

Он поднял руку, и тени вокруг него зашевелились. Они поднялись с земли, с крыш, из трещин в стенах — и сложились в огромную фигуру с капюшоном. Она возвышалась над городом, закрывая луну.

— Ты выполнил свою часть договора, — прозвучал голос, идущий отовсюду. — Теперь мы войдём.

Тени начали спускаться с неба. Они падали на улицы, как пепел, и прилипали к людям. Те, к кому они прикасались, замирали на мгновение, а потом их глаза становились чёрными, а улыбки — слишком широкими.

Тимофей, виночерпий, видел это с улицы. Он закрыл лицо руками и заплакал.
— Мы все теперь часть этого, — пробормотал он. — Дворец был лишь началом. Город — продолжением. А мы… мы — сосуды.

С тех пор Пантикапей стал городом теней.

На рассвете улицы заполняются туманом — он не рассеивается, а собирается в фигуры. Иногда эти фигуры принимают облик людей, которые, когда-то здесь жили. Они ходят по своим старым домам, стучат в двери, зовут по именам.

В храмах больше не горят огни. Вместо них на алтарях появляются чёрные светильники — они не тают, но их пламя пульсирует, как сердце.

Дети, рождённые после той ночи, имеют тёмные глаза. Они не боятся темноты, потому что видят в ней друзей.

Раз в год, в ночь, когда луна становится чёрной, тени собираются на холме, где стоит дворец. Они образуют круг вокруг ларца, который теперь стоит на вершине башни. И тогда кто-то из жителей слышит голос — низкий, вибрирующий, знакомый и чужой одновременно:

«Мы ждём тебя…»

А в подземелье, за семью новыми печатями, ларец пульсирует. Он ждёт. Он помнит. И он готов открыть свои тайны тому, кто осмелится его открыть.

Однажды, его тень появилась ночью на высокой башне, которая стояла на самом каменном выступе холма. Глаза Фарнака долго всматривались закатную синеву темнеющей морской глади рассматривая ночные огни в море — его огромный новый флот. У подножья башни и вокруг храма Аполлона собралась несметная толпа солдат и простых горожан. С башни раздался голос:

— Мы вернем то что принадлежит нам по праву, понтийский трон! — Толпа яростно взревела в восторге, размахивая тысячами факелов:

— Фарнак! Зевс! Фарнак! Зевс! Фарнак! Зевс!

— Римляне будут утоплены в Эгейском море, мы будем гнать их до самого Рима и зальем его кровью! — Вскоре факела зажглись и у подножья горы, по улицам и на крышах домов, и дальше за городскими стенами, а Фарнак раскинул в стороны руки, поднял лицо к черному безмолвному, беззвёздному и бездонному ночному небу. Его глаза широко раскрылись, и он выкрикнул гортанно, последнее слово:

— Война!