Никодим 4

21 февраля 1974 года наш Экзарх, митрополит Антоний Сурожский, подал прошение об освобождении его по состоянию здоровья от должности Экзарха. Так как это прошение было подано всего через три дня после того, как он служил в своём лондонском храме «молебен протеста» о диссидентах в связи с высылкой Солженицына, то в западном обществе его отставка была понята – как будто бы Московская патриархия уволила его за этот «протест». На самом деле это было не так. В отличие от 1964 года, когда владыка Антоний вынужден был подать в отставку, сейчас его прошение было полной неожиданностью для Патриархии. Более того, его отставка была даже нежелательной, та как создавалось впечатление, будто митрополит Антоний пал жертвой репрессий со стороны Патриархии. Митрополит Никодим очень ценил его в качестве Экзарха, как человека пользующегося большой популярностью на Западе. В связи со всем, прошение митрополита Антония было принято Синодом только 5 апреля, а назначение нового Экзарха задержалось аж до 3 сентября.

Помню, как я получил телеграмму о назначении Экзархом митрополита Никодима. И для меня и для всех это было полной неожиданностью! В это время в Брюсселе находился на одной экуменической конференции митрополит Киевский Филарет.

«Назначен новый Экзарх Западной Европы, – говорю я ему – угадайте, кто?» Он начал перечислять ряд имён. Всё было не верно. Когда я ему сказал о назначении митрополита Никодима, он был потрясён: «Вот уж не ожидал, видно, ему самому хотелось быть Экзархом», – сказал он.

Необычность этого назначения усиливалась ещё и тем, что оно было совершено Синодом тогда, когда митрополит Филарет Киевский, постоянный член Синода, был за границей. Было чувство, что хотели воспользоваться его отсутствием или очень уж торопились. Кстати, это не помешало в решении Синода поставить подпись митрополита Филарета. Для нас же назначение митрополита Никодима считалось неправильным так как Экзарх должен быть одним из архиереев Экзархата, а именно Парижским (где центр Экзархата) и жить там постоянно, а не быть «наездным», как митрополит Никодим (Ленинградским или ещё каким-то). Ничего хорошего из всей этой затеи в результате не получилось. В Париже он смог бывать не чаще, чем владыка Антоний (за что его критиковали), а в Англии и Бельгии так вообще ни разу не побывал в качестве Экзарха. Здоровье его ухудшалось, к этому времени он пережил уже несколько инфарктов, и было безумием себя перегружать новой работой. К сожалению, митрополит Никодим не хотел этого понять, было чувство, что он торопиться всё успеть. В конце концов, он вынужден был просить о назначении себе в заместители епископа Кирилла, что нелепо и антиканонично, ибо Экзарх есть должность личная.

Рассматривая деятельность митрополита Никодима в период, когда он был председателем Отдела внешних сношений, а затем Экзархом, можно отметить ряд серьёзных вопросов, из-за которых у нас возникали трудности и разногласия. Во-первых, это его «советофильские» высказывания. Все его восхваления «Великой Октябрьской» нас глубоко огорчали и как таковые наносили ущерб доброму имени Русской Православной Церкви. Более того, они являлись препятствием к воссоединению отколовшихся от неё частей. То же можно сказать и о так называемой миротворческой деятельности Московской Патриархии, которая до мелочей следовала за всеми изгибами советской внешней политики (вроде борьбы с пресловутой конвергенцией). Когда я возражал, митрополит Никодим мне отвечал: «Оставьте нас действовать у себя, как мы считаем правильным, мы лучше вас знаем, что нужно для Церкви в данный момент». На что я помню отреагировал: «А вы оставьте и нас действовать, как мы понимаем. Мы тоже лучше вас знаем здешнее положение». И я должен сказать, что митрополит Никодим никогда не навязывал нам (на Западе) просоветской линии. Раз только он мне сказал: «Вот Вы всё критикуете пражскую Христианскую Конференцию (ХМыК, как он иронически её называл), Вы бы вошли в неё и действовали в неё как считаете правильным. А то Вы критикуете из вне». «Владыко, – ответил я, – боюсь, что если бы я так сделал, это не пошло бы на благо Русской Церкви». Митрополит Никодим промолчал. А вообще я не считал себя вправе, живя на Западе, судить и осуждать наших иерархов, находящихся в Советском Союзе, за их политические высказывания, если они не затрагивали веры. Судить их можно было по тому, как они правят своими епархиями, как защищают Церковь. По общим отзывам митрополит Никодим за годы своего правления привёл свою Ленинградскую и Новгородскую епархию в хорошее состояние. В последние годы своей жизни митрополит Никодим перестал отрицать наличие преследования веры, в особенности в довоенном периоде (до 1940 г.).

Говоря о современности, пользовался осторожным выражением – Церковь имеет свободу в пределах конституции или ту, которую ей предоставляет конституция страны. Но и это увы, неточно, конституция сама по себе безбожна и постоянно нарушается во вред Церкви. Несравненно более печальны и опасны были попытки как-то с христианской точки зрения идеологически оправдать атеизм и революцию. В этом смысле у митрополита Никодима были в прошлом перегибы. Так в ЖМП была напечатана статья за его подписью, что нужно различать между дурным «буржуазным» атеизмом и добрым революционным и что только первый нужно отвергать. Говорят, что эта статья была написана по заказу митрополита Никодима протоиреем Петром Гнедичем. Он был известный богослов и так скорбел и каялся, что вскоре умер. Сюда же относилось и пресловутое «октябрьское богословие», о котором я уже говорил, то есть, рассматривать октябрьский путч как величайшее событие в истории христианства, какое-то новое откровение Божие, подобное Воплощению (такого рода статья была напечатана митрополитом Никодимом в ЖМП). Я как-то спрашиваю его: «Владыко, Вы написали, что Воплощение Сына Божия было, конечно, громадным событием, но только с момента «октябрьской революции» оно стало осуществляться в жизни, имело последствия и стало действительностью». Митрополит Никодим чуть не вскочил. «Не может быть! Я не такой дурак, чтобы написать это!» Потом помолчал и добавил: «Да я конечно дурак, но всё же не до такой степени!» Как это нужно было понимать? Забыл ли он то, что писал? Или под его именем напечатали вещи, ему не принадлежащие?

Одно, несомненно, – митрополит Никодим был решительным противником столь модного на Западе в «прогрессивных» католических и протестантских кругах синтеза между христианством и марксизмом, всякого «христианского атеизма», богословия «смерти Бога» и т.д. Диалог между марксизмом и христианством он отвергал, считал его нечестным взаимным обманом. Об этом он открыто говорил на Пятой ассамблее Всемирного совета Церквей в Упсале в 1968 году и во многих других местах на Западе. Нужно сказать, что держаться так твёрдо такой позиции ему было не трудно. Помогало то обстоятельство, что и советская власть настроена тоже против всякого диалога между марксистами и христианами. Вернее, там, где марксисты ещё не у власти, они стоят за диалог с христианами. А там, где они уже захватили власть, они и слышать не хотят ни о каких сравнениях и параллелях. Менее была определена позиция митрополита Никодима по отношению к модному на Западе в экуменических кругах «богословию революции». Во всяком случае, с его ведома и одобрения на разных экуменических встречах (например, в Утрехте в 1972 году и в Упсале в 1968 году) в одной комнате заседали представители нашей Церкви из комиссии «Вера и церковный строй» защищая, традиционные православные богословские и духовные тезисы, а в соседней комнате другие представители нашей же Церкви развивали, совместно с Западными «леваками», революционно-богословские и «освободительные» теории. Два различных духовных мира, а не голос единой Церкви, – вот какое впечатление получалось. Но насколько за это лично ответственен митрополит Никодим, я сказать не могу.

Что многих из нас смущало (как в России, так и на Западе), так это увлечение митрополита Никодима католичеством! Увлечение это было во многом иррациональное, почти патологическое. Началось оно не сразу и с каждым годом всё более развивалось. Думаю, что вначале на него повлиял А.Л.Казем-Бек. Помню как ещё в 1960 году в Москве, в разгар хрущёвского гонения на Церковь, он развивал мне мысль, что нам не нужно искать сближения с ВСЦ (это не серьёзная организация), а вот католики – это другое дело, они нам могут помочь и с ними нужно объединяться. Говорят также, что длинная, в 600 страниц, магистерская диссертация митрополита Никодима в значительной степени была написана Казем -Беком. Полагаю, что к католицизму митрополита Никодима прежде всего привлекало имевшееся у него представление о нем как о могущественной, строго дисциплинированной единой Церкви. Напрасно мы много раз ему говорили, что такая картина не соответствует современной действительности, что сейчас в католической Церкви дисциплина подорвана хуже, чем в Православии. Говорили ему, что священники служат мессу, как кому вздумается, а богословы отрицают основные догмы веры. Митрополит Никодим ни за что не хотел отрешиться от сложившегося у него убеждения на католицизм! На него действовала внешность. Помню, под Парижем было какое-то богословское протестантское собрание и приём в честь митрополита Никодима. Всё это происходило в «модерной» небольшой часовне и в таком же современном помещении. Выйдя оттуда, мы прошли мимо огромного католического собора. «Это я понимаю!» – сказал митрополит Никодим и прибавил с сожалением: «Жаль, что католики так упорствуют со своей папской непогрешимостью, а то мы вполне бы могли с ними объединиться». Его знание католицизма было тоже скорее дипломатически-экуменическим, чем богословским или духовным. Так, он знал имена большинства кардиналов, знал имена некоторых видных богословов, но работ их при этом не читал. «У меня нет совсем времени что-либо читать», – как-то со смущением признался он мне.

Раз мы с ним посещали Кардинала Сюненса. Тот спросил его, в чём, по его мнению, главная разница между Православием и Католичеством, что препятствует их воссоединению. «Психологическая, – ответил митрополит Никодим, – то, что они жили отдельно друг от друга и один другого не знали». Кардинал был разочарован.

«Я надеялся, что завяжется богословский разговор, но митрополит Никодим уклонился» – говорил он мне впоследствии. Далее Кардинал спросил митрополита, кого тот больше любит из католических богословов. «Даниелу», – ответил митрополит Никодим. Это была «гафа» (гафой называется неудачное, неловкое высказывание или поступок). «Он не знал, что Даниелу мой публичный враг номер первый», – говорил мне смеясь Кардинал Сюненс. Впрочем, многие думают, что митрополит Никодим сказал это сознательно, желая подчеркнуть своё разногласие с более «либеральным» направлением Сюненса и своё предпочтение традиционализму Даниелу. Лично я, очень в этом сомневаюсь, просто он недостаточно разбирался в духовных течениях римо-католицизма. Увлечение католицизмом у него резко усилилось после посещения Рима. Митрополит Никодим был очарован папским и ватиканским приёмом. «Вот это действительно братский приём. Не то, что греки! Те тоже хорошо принимают, но всегда с какой-то задней мыслью, с лукавством. А эти от всей души», – рассказывал он мне впоследствии. Мне тогда вспомнились несколько переиначенные слова Хомякова: «Их сманили, их сгубили Рима гордые сыны».

В Риме митрополит Никодим стал широко, более или менее без разбора причащать католиков за православной литургией. Об этом свидетельствуют рассказы множества очевидцев, хотя сам митрополит Никодим не раз пытался это отрицать, но эта ложь только усугубляла соблазн. Уже постановление Священного Синода от 16 декабря 1969 года о допущении католиков к причастию там, где нет католических церквей, вызвало резкую критику против Русской Православной Церкви среди греков и на Афоне. Но мне удавалось на Всеправославных совещаниях (таких, как Всеправославная комиссия по диалогу с англиканами) защищать доброе имя и Православие Русской Церкви следующей аргументацией: «Это постановление Синода вызвано совсем особым положением верующих и, в частности, католиков в Советском Союзе. Где, как известно, на протяжении тысяч километров нет ни одной католической церкви или священника. В таких случаях им разрешается давать причастие. Такое же постановление вынес константинопольский Синод и Патриарх Иоаким II в 1878 году относительно армян. Богословски мне трудно оправдать такую икономию, но не могу судить русских иерархов, живущих в современной России, в трудных услових. Они лучше нас знают, что делают». Такая аргументация всех удовлетворяла, даже на Афоне, но всё разрушало причастие католиков в Риме митрополитом Никодимом. «А там какая «пастырская икономия» заставляла его причащать католиков, где так много католических храмов?» – спрашивали меня. Единственный ответ, который я мог дать, был: «Ваши архиереи поступают ещё хуже, когда причащают всех без разбора». «Наши архиереи, такие как архиепископ Иаков Американский или Афинагор Лондонский, есть предатели Православия, это мы знаем давно (ответил мне на Афоне игумен монастыря Григориат архимандрит Георгий ). Но что Московская Патриархия, Русская Православная Церковь, которую мы так уважаем за её стойкость в Православии, так поступает в лице митрополита Никодима, эта нас поражает и глубоко огорчает».

Я рассказал эту реакцию митрополиту Никодиму. Он даже рассердился: «Мало ли что говорят на Афоне. Афон не автокефальная Церковь» (может быть и не автокефальная, но имеет большой авторитет во всём мире, подумал я). Но всё же я не могу назвать митрополита Никодима новым «Исидором» (как его назвал один православный архиерей), предавшим Православие на Флорентийском соборе и пытавшимся, в качестве митрополита Киевского, вовлечь в унию Русскую Православную Церковь. Митрополиту Никодиму, может быть, мечталось, чтобы Православие соединить с Римом и русский Патриарх (может быть, в лице его самого – А.В.) занял бы второе место во Вселенской Церкви, но папская непогрешимость и власть над Церковью оставалась для него неприемлемой. Поэтому, несмотря на все увлечения и перегибы, он не был и никогда не мог стать «униатом». Он был слишком для этого умён и не склонен к подобного рода авантюрам.

В своих воспоминаниях о митрополите Никодиме, хочу отметить, что им было совершено два значительных и исторических деяний – это американская автокефалия и возрождение русского монашества на Афоне. Митрополит Никодим потрудился больше всех в деле дарования Московской Патриархией автокефалии тамошней «митрополии», наследнице дореволюционной Североамериканской епархии Русской Церкви, плоду трудов русских миссионеров XVIII-XIX веков с преподобным Германом Аляскиным и святителем Иннокентием Московским во главе, включая и Патриарха Тихона, и в деле преобразования её в Православную Церковь в Америке. Именно ему принадлежит мысль об автокефалии. Ему пришлось много бороться за неё, прежде всего с греками. Они оказались неспособными противопоставить что-либо положительное, творческое и подлинно церковное смелому замыслу владыки Никодима. Ему пришлось бороться также с людьми, неспособными возвыситься над узко-национальными или местными интересами на высоту вселенской канонической правды. Милостью Божией он нашёл в Соединённых Штатах активных сотрудников и компетентных советников в лице достойных священнослужителей, протоиреев (впоследствии протопресвитеров) профессоров Владимирской Духовной Академии, о.Александра Шмемана и о.Иоанна Мейендорфа. Пусть неспособные понять исторический путь Православия иронизируют: «Мы продали Аляску за пятнадцать миллионов долларов, а Русскую Церковь отдали даром!» Для нас ценны и убедительны слова о.Александра Шмемана, который говорил неустанно: «Митрополиту Никодиму мы все в Америке обязаны быть благодарными до гроба!»

Не менее важным в духовном отношении является возрождение почти совсем угасшего русского монашества на Святой Горе Афонской. Русский Пантелеймонов монастырь на Афоне упорно боролся в период между двумя войнами за право русских приезжать на Святую Гору и поступать там монахами в русские обители, монастырь обращался с этой целью в Лигу Наций. После войны этим заинтересовался митрополит Николай (Ярушевич), но только в шестидесятые годы, когда «иностранный» Отдел Патриархии возглавил митрополит Никодим, вопрос о допущении русских на Афон, был, сдвинут с мёртвой точки и поставлен на реальную почву путём долгих, настойчивых, терпеливых переговоров митрополита Никодима с Вселенским Патриархом Афинагором. Он поддержал шаги митрополита Никодима, за что ему сердечная благодарность от русских людей и греческого правительства. В результате энергичным действиям митрополита Никодима, более чем двадцать монахов (молодых и среднего возраста) получили разрешение приехать из России на Афон и поступить в Русский Пантелеймоновский монастырь. И жизнь в нём, как богослужебная, так и вообще общежительно-монастырская, совсем уже замиравшая, возродилась.

Правда, как говорит пословица, «первый блин комом», и не все прибывшие, особенно вначале, были удачными, но в подавляющем большинстве они оказались добрыми иноками. А главное: отрадно было наблюдать, что духовный, да и бытовой тип русского монаха, несмотря на свыше полувека революционной перетряски, совсем не изменился. Но и образовательный уровень не повысился! Боюсь только, как бы католические увлечения митрополита Никодима не повредили русскому монашеству на Афоне и не создали препятствий к дальнейшему приезду иноков из России. Сам митрополит Никодим, к сожалению, за последнее время, потерял уже свою былую популярность среди греческих афонских монахов.

Однако в самой Русской Православной Церкви католические тенденции митрополита Никодима не встретили большого сочувствия, и большинство архиереев было в этом отношении против него. И в простом народе, эти увлечения католицизмом, митрополита Никодима вызывали тревогу. «Вот мы живём в опасении, – говорили мне верующие в одной из церквей Москвы весной 1978 года, – говорят, будут вводить католичество и менять богослужение». С другой стороны, тоже огромная заслуга митрополита Никодима, что он оставил после себя много последователей. Ему удалось создать немалую группу своих учеников и почитателей, которых он постриг в монашество, рукоположил во иереи и даже довёл до архиерейства. Как их называют теперь – молодых «никодимят». Многие из них искренние почитатели, есть среди них и просто карьеристы, но при его погребении рыдали все. С этим наследством необходимо считаться, так как они представляют собой значительную силу.


В последний раз я виделся и разговаривал с митрополитом Никодимом в Москве в мае-июне 1978 года на праздниках шестидесятилетия восстановления Патриаршества. Вид у него был болезненный и утомлённый. Он, тем не менее, мужественно председательствовал на собраниях и служил в церквах с не меньшей торжественностью, чем сам Патриарх (с поднесением креста). Сами по себе празднества были малосодержательными и утомительно скучными, кроме богослужений и панихид по усопшим Патриархам Тихону, Сергию и Алексию. Слава Богу, на этот раз Патриарха Тихона не забывали и не опускали! Если исключить доклад Патриарха (в общем удовлетворительный), содержавший кое-какие интересные новые данные, все остальные ораторы говорили не о Русской Церкви и о её жизни за последние 60 лет, а только исключительно... о нейтронной бомбе и необходимости бороться против её изготовления!

При этом ораторы необычайно долго повторяли самих себя и другие выступления, и всё вокруг одной и той же темы. Никто, кроме одного представителя Православной Церкви в Америке епископа Димитрия, не вспомнил о сонме мучеников и исповедников, пострадавших за это время в Русской Церкви. Так что, как остроумно заметил в частном разговоре архиепископ Владимир (Котляров): «Я бы предписал, чтобы каждый оратор говорил не больше пяти минут... и только о нейтронной бомбе!»

Несмотря на свою перегруженность работами празднества и на усталость, митрополит Никодим принял меня отдельно, и мы с ним беседовали более часа. Я не удержался и сказал, что был огорчён тем, что никто даже не вспомнил о русских мучениках. «Не пришло ещё время», – ответил он. Далее, я ему сказал, как скучны были все эти бесконечные выступления против нейтронной бомбы; с особенным пафосом «распинался» на эту тему митрополит Василий Варшавский и митрополит Досифей Пражский (последний при этом даже комически махал руками). Митрополит Никодим засмеялся и сказал: «Да, действительно, он забавно махал руками», – и сам стал изображать, как тот махал руками. «Интересно бы знать, искренне ли митрополит Досифей это делал?» – сказал я. Митрополит Никодим ничего не ответил, и разговор перешёл на мою работу о Преподобном Симеоне Новом Богослове. Владыка Никодим с большим вниманием и интересом прочитал вслух оглавление моей работы, не сделал со своей стороны никаких возражений и сказал, что одобряет, если эта работа будет напечатана в «Богословских Трудах». Добавлю ещё. Что сам митрополит Никодим, ни с какими докладами на торжествах не выступал и о нейтронной бомбе не говорил.

О том, что митрополит Никодим может внезапно умереть в любой момент, было известно уже давно. Об этом меня предупреждали близкие ему люди в Ленинграде в 1974 году, указывая при этом, что он себя не бережёт, служит ежедневно литургию, хотя и по сокращённому типикону, чрезмерно работает. Архиепископ Кирилл (Гундяев) за несколько месяцев до его смерти говорил мне в Брюсселе: «Если бы митрополит Никодим слушался врачей и берёг себя, он мог бы прожить хоть до ста лет. Но он этого не делает и может каждый день умереть». Тем не менее, его внезапная смерть, настигшая его в Риме, поразила нас всех. Не только потому, что мы привыкли, что он после всех своих инфарктов поправляется, но ещё больше от скорбной обстановки, в которой она произошла. Это случилось в Ватикане, в присутствии Папы, вдали от своей епархии и вообще от православных. Конечно, всякая смерть есть тайна Божия, и является дерзновением судить, почему она случается в тот или иной момент и что она означает, но лично я (и думаю большинство православных) восприняли её как знамение Божие. Может быть, даже как вмешательство Божие, как неодобрение той спешки и увлечения, с которыми проводилось митрополитом дело сближения с Римом. Все его поездки на поклон к Папе, причащения католиков и даже сослужения с ними, и всё это в атмосфере одновременно скрытости и демонстративности. Правы мы были или не правы, – один Бог это может знать. Но таково было наше непосредственное подавляющее православное переживание. Меня всё это наполняло скорбью, тем более что я так долго знал покойного, общался с ним, любил его и ценил его труды на благо Церкви.

Мы совершили по нём в день погребения торжественную панихиду в нашем брюссельском соборе Святителя Николая, за которой молилось множества народа (католические «нотабли», однако не пришли и не прислали своих представителей, хотя мы поместили объявление в газетах). Молились все искренне и с умилением о упокоении души новопреставленного. Во время панихиды, когда я стоял посреди церкви, а протодиакон произносил ектенью, я почувствовал, что кто-то меня тронул сзади за левое плечо. Я быстро обернулся, но никого не было... у меня было ясное ощущение, что это митрополит Никодим! Прикосновение было дружественное.

На похороны его в Ленинград я, однако, не поехал. Отчасти оттого, что без меня трудно было бы устроить такую торжественную панихиду у нас в Брюсселе, а я считал это важным. И потом я не хотел участвовать в «надгробных» пересудах о покойном и становиться на ту или иную сторону по отношению к нему или к его будущему приемнику. Не хотел так же быть зачисленным ни в число «никодимят», ни «анти-никодимят». И скажу прямо, что-то противилось во мне тому, чтобы принять участие в его похоронах, – недоговорённость ли в наших личных отношениях, его «октябрьские» высказывания, католические ли увлечения? Отожествлять себя всецело с его линией я не мог. По его кончине я послал телеграммы соболезнования Патриарху Пимену и митрополиту Ювеналию, в которых писал: «Сердечное соболезнование скорбной кончиной патриаршего Экзарха Западной Европы митрополита Никодима. Господь Бог да воздаст ему за его великие труды на благо Церкви и да будет ему милостивым Судией. Вечная память! Молимся о упокоении его души».

Брюссель, 7 ноября 1978 года