Дом Песни. Глава 15. Зубы

Голова колдуна была тяжелой, как после обильной попойки. Он, пошатываясь, поднялся на ноги и огляделся. Обугленные обрубки леса чадили гарью, мягкие хлопья легли второй кожей поверх одеяния. Ночь замерла, закружилась кротким погребальным шелестом пепла. Со стороны деревни доносились чужие голоса: вопли, крики, стенания, брань. Кто-то звал на помощь, кто-то пытался найти своих близких, кто-то рыдал – найдя. Густой дым укрывал поляну, и хаэрти едва не растворялся в черной копоти.
Чья-то фигура, выскочив из мутного облака, бесцеремонно схватила колдуна за локоть, грубо вздернула и потащила за собой. Маг оступался и падал, спутанные волосы, липкие от пепла, лезли в лицо, рана от стрелы пульсировала, горела. Алдрис шипел и бранился, пытаясь высвободиться, бороздя подгибающимися коленями обрубки тлеющих пней и острые кочки булыжников. Вцепившийся в мага мужчина хрипел и тяжело дышал, на плече его раскачивался бесформенный тюк, а болтающийся у бедра меч то и дело бил колдуна наотмашь – то по лицу, то по плечу.
- Ну же, мастер, поднимайтесь, нам нужно уходить!.. Живее-живее, вот так!..
Алдрис открыл-было рот в попытке запротестовать, но лишь выпустил из груди драгоценный воздух и надсадно закашлялся.
Предрассветная влага отрезвляющей пощечиной ударила в лицо, когда они, наконец, вырвались из облака удушливого дыма, однако Орторн не остановился. Он упрямо тащил хаэрти в сторону леса – отделенного от пожарища широким каменным трактом. Очень скоро пал должен был упереться в тот самый ручей и гряду невысоких скал, но юноша не рискнул сунуться в ту часть леса, где, возможно, все еще бушевал пожар. Огонь не был достаточно высок, чтобы дотянуться до крон деревьев, но подлесок и палые листья вспыхнули, словно ламповое масло.
Блеклая растительность тошнотворно мелькала перед глазами, ветви хлестали по лицу и рукам, ноги заплетались. Взглянув через плечо на юношу, маг едва не обмяк в его хватке. Лицо Орторна было решительным и сосредоточенным. Этот славный болван, незамысловатый крестьянский сын, не обремененный глубинными умозаключениями и интеллектуальными изысками - видел перед собой выход. Тем паче – вел колдуна, находил в себе силы тащить и поклажу, и сопротивляющееся тело того, кто по всем правилам сам должен был быть для него опорой.
Гортанный, рожденный самим сердцем грудной всхлип выбил из-под ног Алдриса кряжистую почву, и ноги - подогнулись. Он больно пробороздил коленями почву, бессильно повиснув в тисках подмастерья.
- Все хорошо, мастер? Вы устали?
Нет, ничего не было хорошо, но у колдуна недоставало сил произнести даже это. Выскользнув из ослабевшей хватки юноши, Алдрис осел на землю и рассеянно зашарил по карманам в поисках табака и трубки. Блеклое равнодушное утро липло к лицу гадким предчувствием.
Ничего не было хорошо с того момента, как им пришлось покинуть Нордстейн – и сейчас колдун ощутил это пугающе ясно. Должно быть, в глубине души он надеялся, что это был его собственный выбор. Событие, к которому много лет он готовился, которого остерегался. Возможно и такое, что он никогда всерьез не рассчитывал, что это произойдет. Надеялся, что все его самые страшные опасения и самые неблагоприятные исходы обойдут их стороной. Но сейчас, оставшись без лошадей, большей части поклажи и четкого понимания для чего и куда он идет – та часть, что сохраняла еще контроль над ситуацией – малодушно капитулировала, оставив колдуна лицом к лицу с проступившей сквозь ожидания реальностью. Вот он - здесь, на коленях, и наконечник стрелы направлен прямо посередь его лба, а тетива уже подрагивает, вибрирует сдерживаемым потенциалом выстрела.
То, что они проделали с Орторном за последние недели – было ярко, умопомрачительно. Оно вскружило голову, словно захватывающая авантюра, безудержный кутеж, праздничная попойка, закончившаяся поножовщиной. То, что было благословением его божества; то, что вселяло в него уверенность и давало право исключительности – оказалось не более чем неконтролируемой стихией – разрушительной и безжалостной. Словно бы в его ладонь вложили смертоносное оружие, загодя зная, что он с ним не справится, не удержит. За последние пару недель он сохранил лишь две жизни, а лишил – несколько десятков, и это качественно больше, чем он отнял за многие годы. И теперь, несомненно, его уже разыскивают в двух владениях. И теперь он, поднявшись на эшафот, даже не сможет взойти с гордо поднятой головой, ибо знает: сие – не правое дело. Сие – сопутствующий урон, на который он с легкостью согласился.
- Мастер Алдрис! – Орторн осторожно опустился на колени подле него, напротив него, участливо заглянув в глаза. – Вы выглядите неважно… Вы устали?.. Давайте же, поднимайтесь, нам лучше уйти подальше и отдохнуть, вы выглядите очень бледным, а ваши ладони…
И Алдрис равнодушно посмотрел на свою ладонь, на сжимающие изящный мундштук трубки пальцы. Расплавленная кожа перчаток кое-где прикипела к изувеченной коже руки, но, давным-давно потерявшие чувствительность пальцы ощущали лишь неприятное потягивание, но не пульсацию свежих ожогов.
По всему выходило – пламя опалило его. Дурной знак.
Скверное предчувствие зазмеилось на кончике языка, и колдун с отвращением сплюнул горькую, со следами табака слюну.
- Мы соберем хворосту и разведем костер. Заварим вам ароматного чая – все самое ценное я загодя прихватил с собой, как вы меня и учили… Я наломаю лапника, вы согреетесь и поспите… Неподалеку есть ручей – наберем воды, а я постараюсь подстрелить пару уток или, быть может, раздобыть немного рыбы… У нас есть солонина, сыр и остатки хлеба… И карта!.. Я видел, до ближайшей деревни не очень далеко, мы пополним припасы и…
- Орторн, - выдохнул он имя, растворенное в пряном дыме истлевшего табака. – Орторн… - прошептал колдун, пряча глаза от тошнотворно вращающегося неба, мельтешения листвы и равнодушной рассветной блеклости.
- Да, мастер?.. – обеспокоенное круглое лицо повисло над магом неумолимой луной.
- Какой костер, какие утки?.. Мы… - и он лишь успел отклониться, чтобы не запачкать рвотой собственные колени и орторновы сапоги.
***
Колдун угрюмо брел по лесу, продираясь сквозь заросли. Глубоко надвинув капюшон, он едва отмечал грузные шаги воспитанника поодаль. Ночь неумолимо преследовала их, растекалась масляным пятном, вкрадчиво выстилая чащу.
К полудню Орторн оставил попытки заговорить со своим господином, а посему лишь упрямо нес поклажу и, время от времени, вздыхал. Он то и дело останавливался, чтобы перевести дух и перекусить, а затем вновь брал след мастера и срывался с места, чтобы нагнать. Хаэрти, в своей угрюмой манере, захлопнулся, словно медвежий капкан, отгородившись от Орторна закопченным черным плащом. Орторн терпеливо ждал. Господину нужно подумать, а в приступе свойственной ему душевной хандры он и вовсе мог молчать по нескольку дней. Перспектива юношу отнюдь не радовала, но таков был его мастер, и с этим можно было только смириться.
- Привал! – объявил, наконец, Орторн, когда в четвертый раз едва не выколол глаз торчащим суком.
Фольке взмок, был весь облеплен паутиной с застрявшими в ней мошками, а плечи ныли так, словно ключицы вот-вот переломятся. То количество поклажи, что он на себе тащил, едва уместилось бы на одной лошади, да и выглядело бы скорее дурным тоном или актом издевательства над животным. А учитывая то, что часть пути он волок на себе сопротивляющегося колдуна, ему полагался обед как минимум из четырех блюд, три пинты медовухи и полдюжины ягодных пирожков. Во всяком случае – ему так казалось.
Колдун остановился и даже повернулся в его сторону, но сделал вид, будто распоряжение ученика его не касается и, кисло скривившись, поплелся вглубь леса, пусть уже и не столь резво. Юноша пожал плечами и принялся стаскивать с себя лук, набитый провизией мешок, меч, небольшую поясную сумку и связку наспех перехваченных веревкой жестяных мисок и кастрюль, что он в панике прихватил с ограды чьего-то горящего дома. Весу добавляли фляги с водой и настойкой, пузырьки с отварами, небольшой топор и несколько десятков свитков, что хранились на дне их стратегической сумки. С гордостью осмотрев количество спасенных пожитков, Орторн стянул куртку и принялся собирать - едва не наощупь – хрустевшие под сапогами ветки.
- Ну и как ты огонь собрался разводить? – Алдрис приблизился бесшумно, но, по усилившемуся запаху, юноша уже понял, что победил. Он просиял, все еще не поворачиваясь к своему господину, и принялся собирать валежник с еще большим энтузиазмом.
Когда с костром было покончено, а хаэрти – сытый и недовольный – протестующе расселся на топчане из пышных еловых лап, Орторн, наконец, осмелился заговорить:
- Вся наша запасная одежда, и спальники, и…
- Можешь не продолжать, - ворчливо, но благодушно буркнул маг.
Ободренный невысказанной похвалой, юноша принялся перечислять все то, что ему удалось спасти. Он похвалил мастера за осмотрительность: это была его идея собрать и взять с собой из ночлежки необходимый минимум вещей и припасов и, разумеется, их личные сумки с рецептами, зельями, инструментами, документами и деньгами. Строго говоря, со своей небольшой сумкой Алдрис и вовсе никогда не расставался, даже Орторну доверял ее лишь в исключительных случаях.
- Ты знаешь, где мы находимся? – осторожно предположил колдун, на случай, если его предусмотрительный ученик сверялся с картой, пока он сам бездумно и хаотично носился по лесу.
Юноша лишь покачал головой, нервно ткнув палкой полусгоревшее полено.
- Хочешь сказать – мы заблудись? – к своему удивлению Орторн не услышал в голосе мастера упрека. Было там что-то иное – надломленное, кроткое – что заставило юношу встрепенуться и взволнованно вытаращиться на колдуна.
- Погано, если так, - только и сказал хаэрти, избегая чужого взгляда.
- Ну, - аккуратно начал Орторн, прочистив горло, - пока мы еще в дне пути от тракта, мы могли бы попробовать повернуть назад…
- Нельзя нам назад, - кисло отозвался Алдрис, - и на тракт нельзя.
- В трех днях пути есть еще деревушка и…
- И туда нам тоже нельзя, - мрачно перебил колдун.
Орторн уставился на огонь, лишь бы только не смотреть на хаэрти. Мастер не злился, не кричал и не бранился, и тихое отчаяние это заставляло неуютно поежиться. Словно сейчас все было по-настоящему плохо, а его опора, его несущая конструкция – дала трещину. Он пытался – действительно пытался - найти по запаху хоть какие-то ориентиры, которые помогли бы определить направление: скалы ли, водоемы или, на худой конец, запах людей – лагеря иль деревушки. Но вокруг был лес – молчаливый, однородный, затаившийся диким зверьем и вздохами ветра в высоких кронах. Равнодушная пелена, не дававшая дождя, закрывала своей рыхлой спиной небосвод. А может, то был пепел? Наверняка он не знал, да и какая разница? Важно другое: даже если бы они попытались сориентироваться по звездам – им нужна была ясная ночь.
Он чувствовал себя посередь огромного, бескрайнего поля, в котором от одного края земли до другого – одна лишь трава, да Орторн, торчащий посреди нее чужеродной оглоблей. Волоски под тугими наручами приподнялись, и юноша нервно почесав запястья, принялся дергать ремешки креплений.
- Проклятая женщина… - начал-было хаэрти раздраженно, но тут же прикусил язык.
Орторн только пожал плечами и продолжил бередить раскаленные угли.
- Те дети, - начал он, зачарованно глядя в огонь, - были моими братом и сестрой.
Колдун нервно облизнул побледневшие губы.
- Она не оставила их в лесу. Она кормила их и обнимала. Пыталась защитить ценой собственной жизни, - слух колдуна хлестнуло горькое презрение, застрявшее зазубренным копьем поперек фразы. – Она готова была меня убить, натравить на меня всю деревню из-за одного лишь страха снова увидеть меня у порога ее дома, - пораженно сказал юноша и повернул к господину растерянное, отвергнутое матерью лицо. – Что я такого сделал? Я ничего ей не сделал! – невольно возвысил он голос – словно сие придало бы его словам большего весу.
- Это я виноват. Взяв тебя под опеку, я принял твою сторону, а Фьйол – Аршаян свидетель – не готова была к противостоянию. Если бы была готова – отстояла бы твое право на существование вместо того, чтобы идти на поводу совета деревни, - Алдрис знал, что слова эти прозвучали жестоко, но он всегда призывал своего воспитанника быть честным. Учил, что правда – высшее благо, и лишь по этому благу суд может быть справедлив. Оттого Орторн и следовал без колебаний чужой правде, его правде – правде, которой учили господин и его покровитель, дарующий священное пламя.
- Они знали? – в голосе юноши прозвучало нечто до того чужеродное, чего Алдрис никогда не предполагал услышать из уст своего ученика. – Они все про меня знали? – Орторн отнял глаза от пламени, и безжалостные искры зарябили на поверхности радужки.
- Многие знали, - подтвердил колдун, пристально всматриваясь в странно изменившееся крестьянское лицо, - наверняка все или почти все, кто последовал за Фьйол минувшей ночью. Я много раз пытался разузнать от нее про тебя. Про твое детство или природу недуга, про первые признаки и проявления твоих обращений, про того мужчину, что зачал тебя. Поначалу, ведомая чувством вины, она еще сомневалась. Но позже, во время моего очередного визита – тебе было лет семь или девять, не вспомню уже – она захлопнулась, словно проржавевший засов. Должно быть, совет деревни ясно дал понять, что не желает более слышать о подобного рода существах и происшествиях. Что она должна молчать, если хочет остаться. Я предлагал ей деньги. Я надеялся ей помочь покинуть Миркьяртанг, начать жизнь заново в Сорхейме или где-то еще. Я надеялся, что она согласится. И в этот раз я наивно предположил, что, если она увидит тебя, то непременно расскажет. Сам не знаю, на что я рассчитывал… Должны ведь существовать некие родительские чувства – иначе, какой во всем этом смысл, как считаешь? – голос колдуна загудел взволнованно, завибрировал акцентом, что бывало с ним редко – в моменты смятения, едва не беспомощности. – Я мало смыслю в таких вопросах. Полагаю, ты в курсе. Однако же есть нечто неясное в глубинах разума, в пространстве сознания, что сводит мои нужды, мои помыслы и планы к единой точке – той, что неразрывно связана с тобой, мой мальчик.
Должно быть, сей нестройной тирадой Алдрис пытался выразить, насколько дорог ему Орторн, насколько важна его безопасность и на что хаэрти готов пойти, чтобы обеспечить оную. Понял ли юноша его неуклюжую попытку или не придал значения очередным мажьим бредням – Алдрис так и не сумел прочесть по его лицу.
Неловкая тишина воцарилась над лагерем, когда колдун замолчал и неуютно поерзал. Он скривился в притворном отвращении – словно бы до крайней степени смутился тем, насколько приоткрылся своему воспитаннику. Он редко выражал свои чувства, поскольку считал, что действу подобному невозможно подыскать практического применения. Однако нечто внутри, что связывало его с Солнцеликим, неукоснительно твердило, что сие – нечто важное, редкое, недоступное. И он должен быть благодарен за это раскаленное чугунное ядро; за то тепло, что расходится от оного во все стороны; за тот леденящий холод, что сковывает тело, когда тепло рассеивается, а ядро – остывает. Что возможно, название тому «любовь « или «привязанность» - и Алдрис не хотел, чтобы было так; и Алдрис тихо радовался, что оно так было.
- В таком случае, - низко прохрипел Орторн и, прочистив горло, продолжил, - вы не напрасно сожгли их.
- Я поступил так не из ненависти или неприязни. Отрицать не стану, я глубоко презираю подобное, однако это не повод для убийства. Я сделал это, потому что нам угрожала опасность.
- И все равно, - упрямо повторил фольке, - поделом. Пламя рассудило, - он встретился с глазами учителя прямо, убежденно, уверенно. И впервые хаэрти не нашелся с ответом.
- А ваша мать? – губы юноши растянулись тонкой бледной линией, не смотря на то, что щеки исходили пунцовыми пятнами – не то от гнева, не то – из-за жара пламени. – Когда отец изгнал вас, она тоже не вступилась?
В любой другой ситуации колдун изящно бы ушел от ответа. Или грубо – если бы мальчишка беспардонно влез не в свое дело, не стряхнув грязи с сапог предварительно. Но сейчас – интуицией, скорбным тонким писком за ребрами – он понимал, что говорить придется.
- К тому моменту моя родная мать уже умерла. В любом случае, во всем Эрершахе не нашлось бы ни одной женщины, которая посмела бы противостоять воле отца, - уклончиво, но ответил колдун.
- А если бы была жива? – Орторн не отнимал пристального взгляда от своего учителя. По всей видимости, ему было важно узнать ответ, притом – правильный, подкрепивший бы его суждения.
- Не знаю, - Алдрис пытался совладать с голосом, но раздражение уже заскользило меж слов, мазнуло пальцами по лицу, вынуждая кривить губы и хмуриться, - она умерла прежде, чем я научился говорить. Строго говоря, я и видел-то ее пару раз в жизни. Я даже не помню, как она выглядела. Вот ты узнал свою?
 Орторн повел плечом так, словно вопрос был ему физически неприятен и, наконец, замолчал.
Костер мерно потрескивал, и какое-то время они оба молчали, лишь изредка подбрасывая в пламя собранные Орторном ветки. Мох и хвоя занимались мгновенно, и тогда огонь красиво взметался взлохмаченными космами.
- Тот парень… - задумчиво начал колдун, покусывая мундштук. – Вот где мне на самом деле стоило взять себя в руки. Ты говоришь, он знал тех… людей? – колдун вопросительно посмотрел на воспитанника. Вид юноши был угрюм; он сгорбился плечами так, словно на каждом сидело по каменному исполину.
- Тварей, - резко поправил Орторн, затем рассеянно кивнул, - было очень похоже на то.
Это был тот редкий момент, когда он позволил себе слушать господина вполуха, не заботясь о реакции последнего. Бесплодное, иссушающее безразличие разрасталось за ребрами и по ту сторону черепа. Казалось, пошевели он языком, и сей болтливый отросток попросту рассыплется прогоревшей в труху головешкой.
- В таком случае, к моему величайшему стыду, я не сумел умерить собственной спеси, вследствие чего мы остались без ответов. Жаль, что он сгорел, - хмуро подытожил хаэрти.
- Может еще выкарабкается, - рассеянно пробормотал юноша, все еще не особенно вслушиваясь в слова своего господина.
- Сомневаюсь, - резким движением колдун прихлопнул ползущее по шее насекомое и брезгливо поглядел на свою изуродованную ладонь, - пал пошел в сторону хижины.
Густая тишина, нарушаемая лишь тихими лесными шорохами да шелестом ветра в ветвях, обступала лагерь со всех сторон. Ночь уже дышала им в затылки, пряталась за деревьями, приближаясь к двум одиноким путникам с каждым нервным всполохом пламени. Неуютное ощущение чужого присутствие заскребло по орторнову хребту, и он резко повернул голову, втянул носом воздух: ничего. Открытие это его не обнадежило, напротив: он не почувствовал тех тварей на берегу, а значит, если в этих лесах обитают подобные, то их с колдуном изящно загнали в охотничьи угодья. Судя по тому, сколь осторожна и пуглива здесь была дичь, Орторн был недалек от истины.
Он перевел взволнованный, хмурый взгляд на колдуна. Хаэрти, разложив перед собой инструменты и пузырьки со снадобьями, отдирал лоскуты перчаток от ладоней с выражением легкой брезгливости на лице.
- Нет, ну ты можешь себе представить…
- Шшшш! – резко прервал его Орторн и нервно завертел головой.
Колдун замер, насторожился.
Аккуратные, вкрадчивые шаги, едва слышно приминавшие лесную подстилку – затихли, притаились. Юноша бесшумно вдохнул дурманящий свежестью ночной воздух. Ничего.
Никогда прежде он не ощущал себя настолько открытым чужому взору, настолько – уязвимым. Сколько бы ни ходил по лесам ученик колдуна, он привык чувствовать себя свободно, уверенно, безупречно определяя хищников по запаху. Кровь, загустев, туго застучала в висках, мышцы взорвались жаром, предчувствием опасности.
Существо отступило. Вероятно оно, кем бы оно ни было, не собиралось нападать прямо сейчас, а потому, ощутив исходящую от Орторна угрозу, затаилось. Юноше это решительно не нравилось. Он всегда был тем, кто выслеживает. Лезть же в шкуру своих жертв желания в себе он не обнаруживал.
Он поднял взгляд на колдуна. Хаэрти, так и застыв с наклоненным над раной пузырьком, смотрел на него огромными черными глазами с едва поблескивающими полукружиями белков.
Орторн едва заметно покачал головой. Мастер нахмурился.
- Здесь нет костей, - одними губами промолвил маг, не веря собственным словам. – На многие километры вокруг – ни одной косточки. Либо люди сюда не забредают вовсе, либо тут живет кто-то очень голодный.
Нет костей. Для них это означало лишь одно: в этой чаще они не могут рассчитывать даже на призванных стражей.
Тогда Орторн впервые задумался о проклятии. Господин его и учитель, разумеется, в подобные выдумки не верил, находя каждому феномену логическое обоснование и научное объяснение. Ученик же его, отчаянно соображая, поймал себя на мысли, что в этом конкретном случае либо удача отвернулась от них окончательно, либо им воздается по заслугам. Либо - его мастера переиграли. Шутка ли? Они застряли посреди нигде, окруженные темнотой, деревьями и полным отсутствием привычных запахов и ориентиров. Колдун не мог призвать стражей, не мог пользоваться огнем, не рискуя спалить и эту часть леса тоже, окончательно загнав их тем самым в ловушку. На тракт они вернуться не могли, как и выйти к людям. И, в довершении всего, хваленое орторново обоняние оказалось бесполезным против обитающих в этих краях тварях. Тем паче: в столь унизительное и беспомощное положение они загнали себя сами, спалив Миркьяртанг и относительно безопасную часть леса. Здесь впору было стать суеверным.
- Оно бы уже напало, - когда колдуну надоело разглядывать взволнованную физиономию подмастерья, он, как ни в чем не бывало, вернулся к своему занятию. – Хотя… - лицо его вмиг озарилось, просияв, как начищенный котел. – У тебя остались зубы?
- Зубы? – недоуменно сморгнув, уточнил юноша.
- Зубы, Орторн Подбирающий Хлам, зубы, - мастер тут же вскочил на ноги и принялся возбужденно расхаживать, разметав огромную мечущуюся тень по стволам сосен. – Мне хватило бы четырех, будь они от разных людей… Клянусь Аршаяном, я никогда более не упрекну тебя в подбирании сомнительных вещей и останков, если тебе хватило ума от них не избавиться. Ну же, пошевеливайся, чего расселся!
Инстинктивно вскочив на ноги от требовательно мажьего тона, Орторн ринулся к поклаже и запустил руку в собственный рюкзак по самое плечо. Он помнил, как выгреб свою добычу и великодушно отдал Сайнару, и сейчас он истово молился, чтобы меж снеди, свитков, портянок, исподнего, мешочков с ингредиентами и не бог весть чего затерялась хотя бы парочка зубов добрых жителей Нордстейна.
- Вот! – победоносно возопил юноша, демонстрируя колдуну гордо распахнутую ладонь, с коей уныло отблескивало чуть меньше десятка зубов.
- Это все? – деловито поинтересовался хаэрти, надменно приподняв бровь.
- Что?! – возмущенно протянул Орторн, сжав кулак прямо под мажьими пальцами. – Да если бы не я!.. Если бы!.. – задохнулся он от возмущения и растерялся в словах.
Ученик колдуна, окрыленный удачей и своей спасительной находкой, вопил так, что его должны были слышать в Сорхейме – не меньше. Он тут же утратил навык связно формулировать фразы и, казалось, напрочь позабыл и о жутком лесе, и о не менее жутких его обитателях, и их странном положении, еще мгновение назад казавшимся незавидным.
- Замолчи и дай сюда, - понизив голос, зашипел Алдрис, - иначе от твоей необъяснимой тяги к собирательству нам не будет никакого проку.
- Просто признайте, - оскорблено засопел фольке, отводя от мастера сжатую в кулак руку.
 - Сейчас не время для ребячества и упрямства, Орторн, - голос мага забугрился предостережением.
- Здесь упрямитесь только вы, - обиженно выставил губу Орторн.
Хаэрти закатил глаза и, помянув Аршаяна, произнес:
- Мы, здесь собравшиеся, благодарим почтенного Орторна за то, что его странные в своей необъяснимости трофеи сгодятся для создания барьера, но только в том случае, если принадлежат четырем разным людям. Ну, доволен?! А теперь дай их сюда и позволь мне уже приступить к делу. Этот абсурд изрядно затянулся, а я устал.
Самодовольно расплывшись крестьянским лицом, юноша, наконец, разжал ладонь.
Едва удержавшись от гримасы, хаэрти сгреб пригоршню зубов пострадавшими пальцами и, уложив вторую ладонь поверх первой, закрыл глаза.
- Пятеро, - изрек маг, спустя некоторое время, и на лице его отразилась глубокая усталость.
Орторн тут же устыдился своему ребячеству и виновато потупился. Он и понятия не имел, сколько сил отнимало у мастера управление стихией. А учитывая, что он последние пару ночей не спал по его – орторновой – милости, оставалось только гадать, на каком упрямстве мастер все еще продолжал двигаться и соображать.
Притихнув, юноша молча наблюдал, как невысокая черная фигурка, приговаривая что-то на древнем наречии, закапывает его трофеи вокруг их импровизированного лагеря – чуть ближе освещенной пламенем границы.
Когда с приготовлениями было покончено, хаэрти, скрестив ноги, уселся на ложе из лапника и затребовал настойки.
- Это тоже часть ритуала? – удивленно спросил ученик.
Мастер поглядел сквозь него долгим отсутствующим взглядом. Затем, сморгнув, приложился к фляге и сделал четыре крупных глотка. Сморщившись так, что Орторну стало физически больно, хаэрти шумно выдохнул через нос и устремил поплывший взгляд ввысь, к непроглядным кронам.  Он потянулся ладонями за взглядом, и юноша смущенно отвел глаза: отчего-то, наблюдая за мажьими ритуалами со стороны, ученик колдуна нередко чувствовал себя глупо, словно становился свидетелем непотребства, хотя любой другой на его месте глядел бы на мастера восхищенно, благоговейно… Особенно в то мгновение, когда видел результат ритуала в действии.
Колдун взывал к пустоте ночного неба; раскачивался, запрокинув голову. Гортанный, вибрирующий гул, исходивший из недр груди его, звучал чужеродно, неказисто отскакивая от ребристой коры многочисленных сосен, удушливо растекаясь под густыми еловыми лапами, не имея возможности подняться выше, улететь на быстром ветре, сродниться со звездами…
Пять ослепительных столпов, пародией на зловещее северное сияние, опоясали лагерь непрерывным кругом. Орторн не знал и не мог знать, чьи именно зубы ему удалось сохранить, а в призванных, вытянутых из естества Великой Песни сущностях, не было и намека на предшествующую личность. Алдрис возвысил голос, запел громче, и юноша ощутил зловещую вибрацию, судороги земли – собственными ступнями.
Вслед за опускающимися ладонями мастера, сияние связанных сущностей погружалось в грунт, в царство гнили, корней, подземных гадов и – непрерывной жизни. Свет померк, рассеялся волной ледяного воздуха, сбил на мгновение обжигающие всполохи пламени. Юноша покосился на небольшой холмик земли, где был зарыт один из зубов. Черное пятно выжженной травы зловеще дымилось вокруг плененного стража. 
Болезненный пот лихорадки струился по бледному лицу колдуна. Скулы и брови его заострились так, что ими можно было резать пространство, рвать на десятки неряшливых лоскутков. Маг тяжело дышал, с отвращением отирая лицо рукавами, зачесывая пятерней взмокшие волосы.
- Вот так, - облизал он пересохшие губы и вымученно улыбнулся, – теперь можно и поговорить, и поспать.