Белый свет для рокера. глава 15. Заключительная

Хобот ехал по улицам родного города и мысленно настраивал себя на разговор. Двадцать лет! Целых двадцать лет он не был здесь, не видел ее и не поддерживал с ней связь. Он отрубил эту пуповину ещё в пятнадцатилетнем возрасте и сколько раз убеждал себя в том, что возврата не будет, и он вообще невозможен.

Но все изменилось когда он очнулся в ковидной палате и увидел радость на их лицах. Светка, Берт, Пацан! Мишка полез к нему целоваться, но его предусмотрительно оттащили - ковид же! Все близкие смотрели на него радостными, полными надежды глазами, и что-то в нем сломалось. Как будто ослабла натянутая на многие годы гитарная струна.

Он должен прояснить для себя этот вопрос - зачем. Зачем она так поступала с ним? Зачем отравила ему жизнь истеричным насилием? Ведь в этом должен был быть какой-то смысл, даже замысел, если можно так сказать. Не может быть, чтобы он страдал все эти годы без смысла.

И вот он подъезжал к родному дому, и сердце его стучало от тревожного ожидания предстоящей битвы с матерью.

А вот и дом. Небольшой палисадник перед слегка покосившейся деревянной избой, резные трухлявые наличники покрашенные в ярко-синий цвет. Дом почти такой же как и двадцать лет назад, когда он, стоя у ворот с двумя клетчатыми сумками, бросал на него прощальный взгляд.

Дрожащей рукой он прикасается к звонку на воротах и ждёт, когда хозяйка дома покажется на пороге.

А вот и она. Простая вязаная кофта, седые волосы собраны в пучок. На плечах старый шерстяной платок.

Она смотрит на него долго и с пристальным прищуром, как бы пытаясь разглядеть, что за гость к ней пожаловал. Взгляд у нее тяжёлый, ищущий ответа.

Хобот сжимается и инстинктивно втягивает голову в шею. Сейчас начнется!

Но пожилая женщина просто смотрела на него. Затем она улыбнулась:

— Серёжа? Неужели наконец ко мне заехал? Заходи, что ты на пороге стоишь?

Мать помогает ему снять ветровку и вешает ее на крючок у входной двери.

Суетится, спрашивает сына, как тот доехал.

Ты долго был в пути? Ты устал? Хочешь я тебе борщ разогрею, поешь с дороги?

Он проходит в общую комнату и останавливается. На стене висят пожелтевшие афиши в рамках. Его концерты, его фотографии. Вся история его творческой биографии развешена по комнате.

— Ты хранила это?

Мать пожимает плечами.

— А как же.

Ее голос звучит обыденно,

словно речь идет о квитанциях за свет.

Конечно она следила за ним, смотрела по телевизору, читала в газетах.

Хобот чувствует, что все заготовленные слова бессмысленны. Весь путь он репетировал этот разговор, объяснял, доказывал, спорил, требовал, даже ругался. А спорить вроде как бы и не с кем.

Перед ним сидит старая женщина с натруженными руками, и в глазах ее нет ничего кроме лёгкого любопытства.

- А вот и борщ!

Они садятся за стол. Хобот пробует первую ложку и невольно улыбается. У борща такой же вкус как и много лет назад. Абсолютно такой же. Не очень вкусный, немного пересоленный а ещё он, пожалуй, слишком густой.

Мать занята рассказом о своей жизни. Она жует хлеб и взахлёб рассказывает о насущном. Видно у нее давно не было годного собеседника, а тут вон какой терпеливый попался!

Она тараторит обо всем, что ее занимает. О том, что у неё диабет и ей приходится теперь часто следить за сахаром. О том, что таблетки дорогие стали и пенсии на них не хватает. Но ничего, у нее есть микробизнес - швейная будка по ремонту и пошиву одежды, и она умудряется за эти деньги жить. О, она умеет все - и брюки подшить, и молнию вставить. Правда, в последнее время клиентов становится все меньше и меньше, люди предпочитают покупать дешёвые вещи и сразу их выбрасывать при первых признаках износа, но ничего, клиентов ей все ещё хватает...

Тут мать смотрит на него с подозрительностью.

- А ты чего ко мне не приезжал, чего не писал?

Ее вопрос звучит слегка капризно, по-стариковски, но без злобы. Она тут же соскальзывает с этой темы в другую, и Хобот даже не успевает что-то высказать в свою защиту.

- Как Светлана, как сын?

- Мы в разводе, я с ними больше не живу...

- Жаль.

Это все. Вскользь произнесённое "жаль" и переход на новую тему. Хобот-Сережа усмехнулся. Да уж, мать у него явно не идеал.

Но по какой-то загадочной причине горя он не ощутил, скорее наоборот, что-то наподобие веселья. Зато борщ двадцатилетней редакции поел, лекцию про негодных соседей послушал.

Надо конечно матери помочь, деньгами. Наличники новые справить, газовый котел поставить, чтоб ей на старости лет не пришлось зимой печь топить.

На десерт мать предлагает ему стопку какой-то дрянной настойки и Хобот удивлённо вопрошает, а не сильно ли ты шикуешь при своем диабете, маман?

Та оправдывается, мол, настойка лечебная, на травном печеночном сборе. Лекарство необходимое для хорошей работы желчного.

Сын ухмыляется в кулак и молча наблюдает как "лекарство" уносится на кухню с бормотаниями в духе "вот доживешь до моего и узнаешь что такое камни в почках".

Затем мать ему стелит постель в его детской комнате, все в том же старом интерьере двадцатилетней давности. В этой пространстве законсервировалось само время. Даже постер с Бутусовым на рыжей двери висит точно также как тогда, когда он в последний раз оглядывал свою комнату перед тем как окончательно ее покинуть.

Мать желает ему спокойной ночи и уходит в свою комнату смотреть телевизор. Как всегда.

Она конечно, по старой неискоренимой привычке включает телевизор на полную громкость, и он засыпает под фальшивые аплодисменты в каком-то развлекательном шоу.

Сережа спит крепким сном младенца, без тревожащих душу грез, а когда просыпается, чувствует как в его комнату проникает с кухни сладкий запах блинов.

Как много лет он не ел блины! Света не признавала традиционную кухню,считала ее вредной, пропитанной ненужными организму жирами. Так-то оно конечно так, но вот сейчас он пожалуй блинчик съест. И не один.

Мать продолжает жаловаться на соседей, на продавщицу из магазина за углом. Вот ведь вредная Дорка, все время пытается ее обдурить. То недодаст, то обвесит, то пытается подмешать старый творог к свежему.

- Как?! Дора Ивановна все ещё жива?!

- Жива, а куда ж ей деться, она меня на два года младше всего.

Сережа понимает, что сболтнул лишнего и молча доедает свои блины.

Затем мать уходит в свою будку за шитье, а он открывает дверь отцовской комнаты.

Он идёт к до боли знакомой полке, к кассетам с патлатыми друзьями детства.

Здравствуйте, а вот и я!

Сережа достает с антресолей старый отцовский магнитофон. Щас послушаем!

Он перебирает затертые кассеты и ... замирает от неожиданности. С одной из них на него смотрит старина Джин и хитро улыбается, мол, и тебе привет, пацанчик!

Группа "Кисс", сборник лучших хитов. Они все тут писаные красавцы, не только он.

Но в его детскую память видно врезался только Джин. Это был первый альбом, с которого началось его приобщение к рок-сцене. Сергей закрыл глаза и вспомнил отца.

Тот сидел на стуле, клацал переключателем и перематывал неинтересные на его взгляд композиции.

- Ну это тебе ещё рано слушать, а вот это я сейчас поставлю, это моя любимая...

Сережа слушал довольно сладкий хит, что-то типа " I was made for loving you", и смотрел как косой луч вечернего света падал на магнитофон и разбросанные по столу кассеты, и на одной из них он мог рассмотреть купаюшееся в ярком дневном свете ухмыляющееся лицо Джина Симмонса.