Голоса России. В. И. Ленин о СВО

                «В последнее время я сплю среди бела дня».
                Иосиф Бродский.
               
                Предисловие.
     Очень полезно — а порой и просто необходимо — для получения ответов на злободневные, самые важные и одновременно самые спорные вопросы обращаться к неоспоримым авторитетам прошлого. Гениальность - не важно, под каким знаком её оценивают разные люди - тем и отличается от просто таланта, что не утрачивает своего значения и своей жгучей актуальности с течением времени. Есть вечные вопросы — и есть вечные ответы на них, истина которых не меркнет и не тускнеет ни от смены эпох, ни от перемены обстоятельств.

   Говорят, мода — это хорошо забытое старое. Так сделаем же наших классиков по-настоящему модными — особенно тех, кого в разные времена с полным основанием называли «нашим всем». Они не нуждаются в модных оправах и в современных переупаковках: они и без того острее, глубже и честнее подавляющего большинства нынешних «властителей дум».

   А властителей дум сегодня, надо признать, катастрофически мало. Мало тех, к чьему голосу прислушивались бы с подлинным, незаёмным уважением миллионы людей — не по приказу, не по привычке, не потому что так велит телевизор, а потому что этот голос говорит правду и совесть это чувствует. Классики говорили именно такую правду. Они никуда не ушли. Просто мы разучились их слушать — и давно пора вспомнить это умение.
  То ли во сне, то ли наяву ко мне стали приходить души давно ушедших этих  людей, оставшихся существовать в их произведениях. Связь с ними ощущаю не столько визуально, сколько духовно — и это, пожалуй, неудивительно. Если долгие годы я, как и миллионы моих современников, впитывал их труды и идеи, то этот гремучий коктейль, абсорбировавшись где-то в глубине ума и души, не мог не изменить то и другое — незаметно, исподволь, но необратимо.

   Особенно явственно это стало обнаруживать себя в оценке событий — событий того масштаба и того накала, которые сами по себе взвзывают к памяти великих: ведь именно осмысление подобных переломных моментов истории и сделало этих людей теми, кем они стали в глазах потомков.
   Вот почему голоса их не молчат. Вот почему они приходят.

                ТРИ ГОЛОСА.

                ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ.

  Телевизионная студия. За столом три человека — Ленин, Бердяев и Ильин.
Ильин *(обращаясь к остальным двум, с подчёркнутой светской учтивостью)* Николай Александрович, Владимир Ильич, приветствую вас здесь на правах хозяина студии и почитаю долгом сказать, что искренне рад случаю побеседовать с вами вот так, лицом к лицу. Уповаю, что нынешняя наша беседа окажется содержательной и принесёт некоторую пользу России.
Бердяев Благодарю за приветствие, но позвольте полюбопытствовать, каким образом мы все здесь оказались и в какой стране сейчас находимся?
Ильин   Всё там же — нигде, или, если угодно, в матушке-России, что в нынешних обстоятельствах почти равнозначно. Мы смоделированы неким секретным научно-исследовательским отделом по заказу информационно-аналитического управления Федеральной службы безопасности — с целью доставить руководству страны консультацию в годину кризиса. Соответственно, нас наделили знанием современных реалий. Проще сказать, потомкам нашим понадобились наши головы — должно быть, за неимением достаточного числа собственных. Мы находимся в телевизионной студии, трансляция из которой идёт прямиком в Кремль: там, в высоких кабинетах, нас и слышат, и видят. Удовлетворил ли я ваше любопытство, Николай Александрович?
Бердяев Благодарю, вполне. Но позвольте ещё один вопрос  мне задать вам , Иван Александрович.
Ильин Сделайте одолжение.
Бердяев А почему, собственно, именно вы председательствуете в нашем собрании?
Ильин Верите ли, сам диву даюсь. Я, знаете ли, стал авторитетным  мыслителем для нынешнего правителя России, можно сказать, даже нечто вроде настольного идеолога нынешней власти .
Ленин Простите, какого-какого идеолога?
Ильин  Настольного, милостивый государь (смеётся) Мои книги, как мне сказали, лежат на столе нынешнего вседержителя.
Ленин   Ну и как, довольны?
Ильин    Если говорить начистоту — затрудняюсь ответить. С одной стороны, не скрою, лестно, что меня не забыли и читают. Но, Боже праведный, нет ни малейшего желания быть в ответе, пусть и косвенном, за тех, кто, прикрываясь моим именем, гробит Россию похлеще, нежели гробили её в своё время большевики после захвата власти.
Ленин (резко)  Протестую! Это наглая ложь, Иван Александрович, и вы это отлично знаете. Мы не губили Россию — мы спасли её от той бездны, к которой подвели страну царский режим и бездарное Временное правительство. Впрочем, к чему нам в тысячный раз пережёвывать очевидные исторические факты? Разве за этим нас сюда позвали наши, с позволения сказать, «благодетели»?

Ильин Так извольте, Владимир Ильич, с вас и начнём — благо именно с вас, как известно, и началась эпоха заката России.

Ленин Вы провокатор, милостивый государь!
Ильин   Помилуйте, Владимир Ильич, я всего лишь воздаю вам должное — подчёркиваю значение вашей личности для всей последующей истории России, хоть вы, марксисты, и привыкли умалять роль личности в историческом процессе. Но позвольте напомнить: именно вы, вождь партии, употребив весь свой огромный авторитет среди членов ЦИК, настояли на создании союзного государства по национальному принципу. Решили силой оружия присоединить Малороссию — ту, что вы изволите именовать Украиной. Превосходно, двумя руками за. Но какого чёрта, позвольте узнать,  понадобилось, великий вы наш вождь и гениальный стратег, наделять её государственным статусом? Не было ведь  такого государства, как Украина, и в помине.
Ленин Тут вам изменяет память, Иван Александрович. Уже в 1917 году существовала Украинская Народная Республика — это исторический факт, а не моя выдумка.
Ильин (раздражённо)  Нет уж, с памятью у меня, слава Богу, всё в порядке. Не свергни вы, большевики, законное Временное правительство — не спровоцировали бы и распада империи, и в числе прочих новоявленных образований на её обломках не возникла бы эта лубочная УНР. Так что, как бы вы с вашей партией ни тщились снять с себя ответственность за события той эпохи — да и нынешней тоже, — не выйдет. И за то, что творится уже в двадцать первом веке, включая эту войну, ответственность лежит прежде всего на вас, господин Ульянов-Ленин. Путин в этом смысле не так уж и не прав, когда поминает вас по этому поводу. Впрочем, и за него самого вы в ответе — он ведь тоже птенец гнезда, вами свитого.

(Несколько успокоившись.)

  Да что уж теперь — прошлого не воротишь. Признаться, я бы вас сюда вовсе не приглашал. Но, видно, нынешним вершителям судеб российских потребна самая диаметральная противоположность взглядов на день сегодняшний — для объективности анализа, так сказать, для консилиума. А может статься, и сыщется там, наверху, тайный ваш почитатель.

  Так что, Владимир Ильич, извольте начинать — вам слово, товарищ маузер, как изволил выразиться один из ваших обожателей, гоните и дальше клячу истории. Полагаю, вы уже успели набросать какие-то тезисы?
Ленин  Благодарю, да, я готов выступить (Достаёт с внутреннего кармана пиджака листочки, кладёт их перед собою и читает)
               

        О положении в России и задачах революционного движения



              I. Кризис режима и его классовая природа

I. Кризис режима и его классовая природа

 Нынешнее положение в России характеризуется тем, что буржуазно-бюрократический режим, сложившийся на обломках советского государства в результате контрреволюционного переворота 1991–1993 годов, вступил в полосу глубочайшего органического кризиса — кризиса не конъюнктурного, не временного, но системного, то есть такого, который не может быть разрешён никакими частичными реформами, никакими перестановками в верхах, никакой сменой лиц при сохранении системы.

 Это необходимо понять прежде всего. Те, кто говорит: «Уберите Путина — и всё наладится», — обнаруживают либо политическую наивность, либо сознательное желание обмануть массы. Путин есть продукт системы, а не её причина. Система же есть господство монополистического капитала, сросшегося с государственным аппаратом в единый механизм эксплуатации и угнетения, — то, что точнее всего следует называть государственно-монополистическим капитализмом с феодальными пережитками и откровенно бонапартистским политическим режимом.

  Классовая природа этого режима не вызывает сомнений у всякого, кто умеет смотреть на факты. Несколько сотен семей владеют половиной национального богатства страны. Рабочий на заводе получает заработную плату, которой не хватает на нормальное воспроизводство рабочей силы. Крестьянство в большинстве губерний влачит существование, мало отличающееся от дореформенного. Молодёжь лишена перспектив — кроме двух: эмиграции или военной службы. И над всем этим возвышается государственная машина с её полицией, судами, тюрьмами и телевидением, которая охраняет сложившийся порядок вещей с беспощадностью, не уступающей охранке николаевских времён.

  Тот, кто не видит в этом классовой борьбы, — слеп. Тот, кто видит, но предпочитает говорить о «национальных интересах» и «духовных скрепах», — лжец на службе у тех самых нескольких сотен семей.

---

                II. Война как обнажение противоречий

Война обнажила всё. Это свойство войны — великое, если угодно, её свойство с точки зрения политического анализа: она срывает покровы, которые в мирное время тщательно поддерживаются пропагандой, риторикой, показным благополучием.

Что обнажила нынешняя война?

      Во-первых, она обнажила полную несостоятельность правящей бюрократии как управляющего класса. Армия, на которую в течение двадцати лет тратились сотни миллиардов рублей, обнаружила себя колоссом на глиняных ногах: воровство при закупках, разложение командного состава, отсутствие современной военной доктрины, моральный распад в войсках. Это есть прямое следствие того, что государственный аппарат превратился в механизм личного обогащения чиновников, а не в орган управления в интересах хотя бы национальной буржуазии, не говоря уже о народе.

     Здесь уместно напомнить об одном историческом факте — факте, который нынешние правители предпочитают замалчивать, ибо он обнажает их собственное ничтожество со всей беспощадной наглядностью.

  Большевики в 1917–1918 годах приняли армию в состоянии полного распада. Царская военная машина была уничтожена — не нами уничтожена, а самой войной, бездарностью командования и гнилостью режима, её породившего. Дезертирство приняло характер массового стихийного бегства. Офицерский корпус раскололся. Дисциплина исчезла. Казалось бы — военная катастрофа, из которой нет выхода.

  И что же? Из этого хаоса, из этих обломков, опираясь не на золото Антанты и не на иностранных советников, а на революционное сознание трудящихся масс и на железную организационную волю, большевики создали Красную Армию — армию, которая в кратчайшие сроки превратилась в подлинную военную силу. Эта армия разгромила белогвардейщину — разгромила, несмотря на то что за спиной белых стояла вся Антанта с её деньгами, оружием, офицерами и флотом: Англия, Франция, Америка, Япония — весь империалистический мир ополчился против молодой Советской республики. И проиграл.

   Почему? Потому что армия, знающая, за что она воюет, — непобедима. Красноармеец знал: он защищает свою землю, свою революцию, своё будущее. Это знание стоило больше, чем британские винтовки и французские танки, переданные Колчаку и Деникину.

    Нынешняя российская армия этого знания лишена. Солдат, которого везут умирать за интересы олигархов под прикрытием туманных лозунгов, — не боец, а жертва. И никакие сотни миллиардов, разворованных при закупках, этого не изменят.

   Во-вторых, война обнажила социальную базу режима — точнее, её отсутствие. Вербовка и рекрутинг ударили прежде всего по рабочим, по крестьянам, по жителям национальных окраин — по башкирам, по бурятам, по дагестанцам. Дети олигархов и высокопоставленных чиновников не воюют. Они учатся в Лондоне и Женеве — в тех самых городах, которые объявлены рассадником враждебных ценностей. Это есть классовая война в самом прямом смысле слова: богатые посылают бедных умирать за интересы богатых.

   И это не риторическая фигура — это бухгалтерский факт, подтверждённый цифрами, которые режим не скрывает, ибо стесняться давно разучился.

   Пока башкирские и бурятские солдаты гибли в украинских полях, Сбербанк — главный финансовый институт государства — в 2023 году заработал рекордную чистую прибыль в полтора триллиона рублей — почти в пять раз больше, чем в кризисном 2022 году. В 2024 году этот рекорд был побит снова: чистая прибыль достигла 1,58 триллиона рублей. Один только банк. Один только год. Полтора триллиона — в то время, когда вдовы получают выплаты, которых не хватает на похороны.

   Но и это не предел. Совокупное состояние богатейших россиян за 2024 год выросло на 28,7 миллиарда долларов. Владимир Потанин, хозяин «Норникеля», увеличил капитал до 32 миллиардов. Совладелец «Лукойла» Алекперов прибавил 3,5 миллиарда. Владелец Новолипецкого комбината Лисин — 3,2 миллиарда. Число российских миллиардеров выросло до рекордных 125 человек — больше, чем когда-либо за всю историю подобных подсчётов. Рекорд — в стране, ведущей войну. Рекорд — на костях мобилизованных.

   Уход иностранных компаний с российского рынка породил новых миллиардеров: одни обогатились на скупке брошенных иностранных активов за бесценок, другие — на монополизации освободившихся ниш в торговле и промышленности. Война оказалась для них не катастрофой, а возможностью. Для солдата — смерть. Для олигарха — новый актив. Вот что скрывается за словами «национальные интересы».

    Маркс называл это первоначальным накоплением капитала — накоплением через насилие, через войну, через разорение одних ради обогащения других. Здесь нет ничего нового. Новое только одно: циничная наглость, с которой всё это происходит на глазах у всех — и никто не называет это своим именем.

   Но и это ещё не вся картина. Ибо война кормит не только биржевых игроков и банкиров — она кормит тех, кто непосредственно её ведёт и организует. Она кормит чиновников и генералов.

    В апреле 2024 года был арестован заместитель министра обороны Тимур Иванов — по обвинению в получении взяток при проведении подрядных и субподрядных работ для нужд министерства. Человек, в чьих руках находилось военное строительство в годы войны. В июле 2025 года он был приговорён к тринадцати годам колонии и штрафу в сто миллионов рублей. Один заместитель министра. Один приговор. А сколько осталось безнаказанными — этого не знает никто, кроме самих участников.

   Следствие проверяет причастность Иванова к хищению девяти миллиардов рублей. Девять миллиардов — из тех денег, которые предназначались армии. Из тех денег, за которые солдат должен был получить бронежилет, снаряжение, медикаменты. Солдат их не получил. Деньги осели в карманах людей в генеральских погонах.

   У начальника управления кадров Минобороны генерала Кузнецова при обыске было обнаружено более ста миллионов рублей наличными — в особняке в Подмосковье. Заместитель начальника Генерального штаба генерал-полковник Арсланов обвиняется в организации крупнейшей аферы при закупках спецтехники для армии. Заместитель главы департамента Минобороны Шишов арестован по делу о махинациях с пиломатериалами для войск. Это лишь те, о ком известно. Это лишь те, кого арестовали — не потому что власть вдруг озаботилась справедливостью, а потому что внутренняя борьба за военные кормушки достигла той точки, когда один клан начал пожирать другой.

  Но мародёрство не ограничивается кабинетами Министерства обороны. Оно вышло на улицы украинских городов — буквально.

   Международные наблюдатели и местные жители зафиксировали массовые случаи грабежей, совершённых российскими военными на оккупированных территориях Украины. Солдаты отправляли домой посылки — с бытовой техникой, одеждой, украденным имуществом мирных жителей. Наибольшее число посылок уходило в такие города, как Рубцовск, Юрга, Чебаркуль, Миасс, Кызыл, Чита — то есть в те самые бедные провинциальные города, откуда этих солдат и призвали. Бедняк крал холодильник. Генерал крал миллиарды. Система работала на всех уровнях одновременно — сверху донизу, от кабинета замминистра до армейского почтового отделения.

    Оккупировав южные районы Украины, российские войска начали систематический вывоз зерна с украинских полей — экспроприировалась не только пшеница, но и сельскохозяйственная техника. Российские военные вывозили зерно и отправляли его в Крым, Россию и Сирию — через суда без трекеров, с двойной документацией. Это уже не мародёрство отдельных солдат — это организованный государственный грабёж, поставленный на промышленную основу.

    Вот что такое эта война на практике — если смотреть на неё не с высоты патриотических лозунгов, а с высоты элементарной бухгалтерии. Сверху — банкиры и олигархи, удвоившие состояния. В середине — генералы и чиновники, набивающие особняки наличностью. Снизу — солдат, отправляющий домой украденный утюг, потому что другой прибыли от этой войны ему не обещали.

   Это и есть классовая война. Только наизнанку: не бедные против богатых, а богатые — руками бедных — против всех остальных.

  В-третьих, война обнажила лживость всей государственной идеологии. Нам говорили о «русском мире», о братстве народов, о духовном единстве. Оказалось, что за этими красивыми словами скрывался простой империалистический интерес — контроль над территориями, над транзитными маршрутами, над рынками сбыта. Это есть самый обычный империализм — та высшая стадия капитализма, при которой монополии выходят за национальные границы и начинают делить мир силой оружия, прикрывая это деление любыми идеологическими лозунгами, какие окажутся под рукой.

   Маркс говорил: бытие определяет сознание. Добавим: империалистическое бытие определяет шовинистическое сознание — и никакие разговоры о «духовности» этого не изменят.

 Раз я называю эту войну империалистической — а назвать её иначе значило бы погрешить против собственной же теории, — то отсюда вытекает и единственно верный революционный лозунг, проверенный уже однажды самим опытом истории: превратить войну империалистическую в войну гражданскую. Это не отвлечённая формула, извлечённая из учебника ради красного словца, а конкретный, практический призыв, обращённый прежде всего к тому самому российскому солдату, которого нынешний режим гонит умирать за интересы банкиров и генералов, набивающих карманы на его крови. Революция во время войны есть гражданская война — это говорилось мной столетие назад применительно к иной войне и иному правительству, но истина эта от перемены дат не устарела ни на йоту. Первый шаг солдата на пути к собственному освобождению состоит не в более усердном исполнении приказов, а в их прекращении: в братании с теми, кого его заставляют считать врагом, в отказе стрелять в украинского рабочего и крестьянина, в обращении оружия не против чужого окопа, а против тех, кто послал его в этот окоп умирать ради чужого обогащения. Поражение собственного, олигархического правительства в этой грабительской войне не есть измена родине, как кричит казённая пропаганда, — это есть, напротив, кратчайший путь к освобождению самого российского народа от того ярма, в которое его понуждают силой штыка и обманом телеэкрана.
   Здесь необходимо, во избежание намеренных или невольных подмен, провести самую резкую и недвусмысленную границу. Случившийся в 2023 году мятеж Пригожина и его наёмников некоторые поспешили объявить чуть ли не первым ростком народного восстания против режима, — это есть грубейшая политическая ошибка, граничащая с прямой подменой понятий. То была не попытка трудящихся взять собственную судьбу в свои руки, а внутренняя свара двух фракций одного и того же эксплуататорского лагеря за передел военного бюджета и за влияние на государственный аппарат, — мятеж, поднятый не во имя интересов простых трудящихся, а во имя ничем не прикрытых корпоративных интересов одной хищнической группировки против другой, столь же хищнической. Это была праворадикальная попытка узурпации власти изнутри самой системы, а вовсе не выступление против неё, — и потому не может и не должна рассматриваться революционной партией как проявление народного протеста, сколь бы соблазнительно ни выглядел временный паралич, в который этот мятеж поверг государственную машину. Подлинное превращение войны империалистической в войну гражданскую произойдёт не тогда, когда один отряд наёмников двинется на столицу ради передела сфер влияния, а тогда, когда сам солдат, сам мобилизованный, сам обманутый контрактник осознает простую и страшную истину: его подлинный враг находится не в украинском окопе, а в кабинетах того самого государства, что его туда послало.
   Война — это проявление агонии старого прогнившего насквозь криминально-олигархического режима, который не способен уже более существовать без кровопролития. Одна из причин, и причём, одна из важнейших, развязывания войны против Украины, именуемой лживо СВО, - это попытка Единой России — главного акционера власти, поднять свои сильно упавшие к 2022 году рейтинги среди россиян. Молниеносная победа была бы очень даже спасительной для кремлёвского режима. Но у истории были свои планы на этот счёт. Поэтому свержение власти воров и убийц — есть просто хирургическая операция по удалению раковой опухоли, которую проведёт история нашими руками, товарищи, во имя спасения России.

      III. О так называемой оппозиции

   Здесь необходимо сказать несколько слов о том, что принято называть оппозицией, — сказать прямо и без обиняков, как того требует политическая честность.

    Либеральная оппозиция — Навальный и его школа, Быков (Зильбертруд), Альбац, Латынина, Ходорковский и др. эмигрировавшие «голоса свободы», многочисленные YouTube-каналы и телеграм-трибуны, вещающие из Риги, Израиля,  Берлина и Тбилиси, — представляет собой политическое явление, которое необходимо оценивать не по декларациям, а по классовому содержанию. А классовое содержание либеральной оппозиции есть следующее: она хочет того же самого капитализма, того же самого господства собственников над неимущими — только без Путина, без войны, без цензуры, с европейскими институтами и верховенством права. То есть она хочет нормального, приличного, западного капитализма вместо нынешнего азиатского варварского капитализма.

  Это честнее, чем то, что есть сейчас. Я не отрицаю этого. Верховенство права лучше произвола. Свобода слова лучше цензуры. Но это есть смена формы при сохранении содержания — смена управляющего класса при сохранении самого классового господства. Рабочий при либеральном капитализме остаётся рабочим. Эксплуатация при верховенстве права остаётся эксплуатацией. Просто оформленной юридически.

   Но есть в либеральной оппозиции нечто, о чём необходимо сказать отдельно — нечто, что выходит за рамки простого политического соглашательства и приобретает характер классической исторической закономерности. Речь идёт о готовности открыть двери отечественной экономики для иностранного капитала — открыть настежь, без условий, в обмен на политическую поддержку и признание.

  Это не домысел и не пропагандистское обвинение. Это исторически повторяющаяся модель поведения русской либеральной буржуазии в момент кризиса — модель, которую история уже однажды явила нам во всей её постыдной наготе.

  Вспомним гражданскую войну. Белое движение — Колчак, Деникин, Врангель — обращалось к Антанте за помощью. Помощь давалась. Но не даром. Всю помощь интервенты оказывали белым армиям только в прямой связи с их военными успехами и исключительно за валюту при стопроцентной предоплате — либо в виде компенсаций концессиями и торговли на льготных условиях. Иными словами: Англия и Франция готовы были помочь «спасителям России» — но за сибирский лес, за бакинскую нефть, за донецкий уголь, за право хозяйничать в русских портах и на русских железных дорогах. Часть золотого запаса России, захваченного антибольшевистскими силами в 1918 году, была истрачена на оплату этой «союзнической помощи».

   Большевистское воззвание к офицерам армии Врангеля, опубликованное в 1920 году, говорило прямо: Врангель живёт и действует милостью англо-французских капиталистов, которые ради экономического закабаления русского народа готовы использовать любую силу. Это было не преувеличение — это была точная политическая оценка происходящего.

   Нынешняя либеральная оппозиция повторяет эту схему с поразительной точностью. Она апеллирует к Западу. Она получает от Запада финансирование, трибуны, политическое признание. И за это — молчаливо, а порой и вполне открыто — она предлагает то, что предлагали белые генералы Антанте: доступ транснационального капитала к ресурсам страны на льготных условиях, интеграцию в западные экономические структуры на тех правилах, которые эти структуры сами и устанавливают, приватизацию — то есть распродажу — того, что ещё осталось в руках государства.
II.     Девяностые годы, когда либеральные реформаторы под аплодисменты МВФ и Мирового банка распродавали советскую промышленность и природные богатства за бесценок, обогащая одновременно горстку своих и открывая рынок для западного капитала, — эти девяностые суть не исторический курьёз, а программный документ. Именно к ним либеральная оппозиция хочет вернуться — только без Путина и с европейскими институтами в качестве декорации.

   Разница между Колчаком и нынешними либералами невелика: первый расплачивался с Антантой золотым запасом и концессиями на сибирские недра, вторые готовы расплатиться приватизацией, открытым рынком и местом в западной системе разделения труда — в том почётном месте, которое эта система отводит странам-поставщикам сырья. Форма изменилась. Содержание осталось прежним: чужой капитал входит хозяином, своя буржуазия получает власть, народ остаётся с тем, с чем остался.

  Маркс называл это компрадорством. История называет это предательством.

   Но здесь требуется немедленно внести теоретическую ясность, дабы меня не заподозрили в обычном для патриотической публицистики смешении всякой глобализации с изменой родине, — смешении, недостойном марксиста. Глобализация как таковая не есть зло, требующее оплакивания, и не есть заговор неких тёмных сил против русского народа, как изображает её казённая пропаганда, день и ночь призывающая к осаде крепости. Глобализация есть закономерная, объективная, исторически неизбежная стадия развития самого капитализма — та высшая его стадия, которую я подробно разобрал ещё в работе «Империализм как высшая стадия капитализма», и нынешний процесс ничуть не отменяет сделанных тогда выводов, а, напротив, доводит их до логического предела.

   Уже на заре акционерного капитала Маркс отмечал то, что он называл упразднением капитала как частной собственности в рамках самого капиталистического способа производства, — переходную форму к собственности ассоциированных производителей, форму, при которой капитал утрачивает свой частный, индивидуальный характер и приобретает черты общественные, хотя присвоение прибыли остаётся при этом частным. Я в своё время показал, как эта тенденция доходит до зрелости на стадии империализма: концентрация производства, образование монополий, слияние банковского капитала с промышленным в капитал финансовый, раздел мира между союзами капиталистов и, наконец, раздел всей земли крупнейшими капиталистическими державами — таковы признаки этой высшей стадии. Нынешние транснациональные корпорации суть прямые, ничуть не изменившиеся по существу наследники тех самых международных картелей и трестов, о которых я писал в шестнадцатом году, — изменился лишь масштаб, но не сама природа явления.

   И что же делает глобализация, если смотреть на неё диалектически, а не с испугом провинциального охранителя? Она доводит обобществление производства до его крайнего, мирового предела. Производственные цепочки опутывают весь земной шар; финансовые потоки не знают границ; рабочий в Шанхае, инженер в Бангалоре и сборщик на конвейере в Мексике связаны единым технологическим процессом теснее, чем были связаны между собой губернии Российской империи полтораста лет назад. Это и есть тот самый общественный характер производства, который, по моим же давним словам, вступает во всё более острое противоречие с частной формой присвоения его результатов, — противоречие, в котором и вызревает то самое слабое звено капиталистической цепи, чьего разрыва ожидает революционная теория. Глобализация не отменяет этого противоречия — она его обостряет, доводя до мирового, планетарного масштаба ту самую несовместимость общественного труда и частной прибыли, которая некогда проявлялась лишь в пределах отдельной фабрики или отдельной страны.

   Вот почему я, как ни покажется это парадоксальным верному стороннику Ильина, оцениваю глобалистский тренд несравненно выше, нежели право-консервативную, изоляционистскую, охранительную альтернативу, неуклонно скатывающуюся в обыкновенный фашизм, апологетом которой выступает мой оппонент. Замкнутое в национальных границах, огороженное хоругвями и скрепами государство есть откат назад, в докапиталистическую раздробленность, шаг от обобществления к разобобществлению, — а уж если выбирать между двумя формами капиталистического гнёта, то та форма, что объективно подготавливает почву для интернационального единства трудящихся всего мира, предпочтительнее той, что искусственно консервирует национальную обособленность ради удобства местных эксплуататоров.

   Здесь необходимо назвать вещи их подлинными именами и указать на конкретный классовый адрес этого компрадорства, а не довольствоваться общей формулой. Российская либеральная оппозиция — не просто абстрактная «прозападная» сила: она есть конкретное, организационно оформленное крыло того глобального леволиберального проекта, который финансируется и направляется такими структурами, как сеть фондов Сороса и родственных им институтов транснационального финансового капитала. Это не конспирологическая догадка, а трезвый классовый анализ: подобно тому как белое движение в своё время искало покровительства у конкретных банковских домов Лондона и Парижа, нынешняя либеральная оппозиция ищет — и находит — покровительство у конкретных фондов, конкретных грантовых программ, конкретных структур, одна из которых - USAID , чья задача состоит не в абстрактном распространении демократии, а во включении периферийных экономик, российской в том числе, в единую систему управления капиталом, не знающую национальных границ и не признающую суверенитета там, где он мешает свободному движению капитала.

    Отсюда становится ясной подлинная природа той культурной войны, которую старательно навязывают народу обе стороны нынешнего идеологического противостояния — и кремлёвская пропаганда, и либеральная оппозиция в равной мере, хоть и с противоположных позиций. Народу предлагают выбор между двумя как будто несовместимыми мирами: с одной стороны — традиционные, патриархальные ценности, Церковь, крепкая разнополая семья, национальное единство; с другой — повестка дня глобалистского леволиберализма: открытое общество без границ для капитала, деконструкция национальных традиций и семейных устоев, культ гендерной множественности и трансгендерности как высшая форма личной свободы. Но извольте присмотреться внимательнее, что в действительности скрывается за этим псевдовыбором, столь горячо обсуждаемым на телеэкранах по обе стороны океана. Это есть в сущности не более чем выбор между двумя хозяевами одного и того же угнетённого работника: будет ли его грабить местный, отечественный капитал, прикрывающийся хоругвями и скрепами, или капитал транснациональный, прикрывающийся радужным флагом и риторикой освобождения личности. VI. Перефразируя известную поговорку: вопрос лишь в том, кто будет  грабить техасцев— свои техасские парни или заезжие молодцы из Уолл-стрит, прибывшие издалека, но с теми же намерениями относительно вашего кошелька. Ни патриархальная скрепа, ни радужный флаг сами по себе не дают рабочему ни одной лишней копейки заработной платы, ни одного часа сокращённого рабочего дня, ни единого квадратного метра жилья.

    Замечу, во избежание кривотолков: семья есть, бесспорно, базовая социальная ценность, первичная ячейка общества, в которой закладывается важнейший социальный фундамент, — и марксизм никогда этого не отрицал, что бы ни говорили об этом наши недобросовестные оппоненты. Но из необходимости беречь институт семьи вовсе не следует с неизбежностью необходимость выбирать фашизм, мракобесие и полицейское подавление личности, как нас уверяет официальная пропаганда. Это есть искусственно сконструированная буржуазией дилемма, выдуманная ровно затем, чтобы запугать обывателя крайностью одной альтернативы и тем самым заставить его принять другую крайность как меньшее зло: либо концлагерь духовных скреп, либо разгул и вакханалия — третьего, дескать, не дано.

   Но третий путь есть, и он давно описан и обоснован: это путь социалистического государства, в котором права трудящихся будут всецело и неукоснительно соблюдены, в котором семья как социальный институт получит подлинную, материальную, а не декларативную защиту — через гарантированное жильё, бесплатное образование и здравоохранение, реальную, а не показную поддержку материнства и детства, — и в котором при этом будет проявлено самое бережное отношение к культурному наследию прошлого, если оно того действительно заслуживает своей человечностью и художественной ценностью, а не просто служит обоснованием для нынешнего полицейского произвола.   Социализм не нуждается ни в радужном флаге транснационального капитала, ни в хоругви капитала национального, ибо разрешает само классовое противоречие, на котором паразитируют оба эти проекта, — и только тогда культурный вопрос перестаёт быть оружием в руках того или иного отряда эксплуататоров и становится вновь тем, чем ему и следует быть: вопросом подлинной заботы человека о человеке.

   И здесь необходимо назвать подлинную функцию этой навязанной дилеммы, ибо в ней — весь смысл её существования. Дилемма между полным отказом от национальных интересов и традиционных ценностей, с одной стороны, и их отстаиванием ценою принесения в жертву демократических свобод, с другой, — есть не случайное недоразумение общественной мысли, а сознательно культивируемый, политически чрезвычайно выгодный обеим господствующим фракциям капитала механизм отвлечения. Пока трудящийся выбирает между хоругвью и радужным флагом, пока он спорит до хрипоты с соседом о гендерных местоимениях или о духовных скрепах, он не задаёт себе тот единственный вопрос, который один лишь и угрожает власти капитала в любом из двух его обличий: а кому, собственно, принадлежит завод, на котором я работаю? Кому принадлежит банк, в долгу перед которым я нахожусь до конца своих дней? Кто получает прибавочную стоимость моего труда, пока я ломаю копья в комментариях о допустимости той или иной формы брака?

   Это и есть подлинная цена культурной войны для трудящегося класса: пока он расколот по линии традиционализма и прогрессизма, он не объединён по линии классового интереса, — а именно такое объединение, и только оно, представляет действительную опасность что для национального капитала с его хоругвями, что для капитала транснационального с его радужными флагами. Буржуазия, что отечественная, что заокеанская, отлично понимает эту нехитрую истину — оттого и финансирует, и подогревает, и без устали раздувает с обеих сторон именно эту войну, а вовсе не классовую, ибо классовая война, в отличие от культурной, угрожает не риторическим позициям, а самой собственности.

   Из этой же логики вытекает и ещё один вопрос, по которому правый лагерь и казённая пропаганда более всего преуспели в одурманивании трудящихся, — вопрос о трудовых мигрантах. Здесь национал-патриотическая риторика, охотно эксплуатируемая режимом для отвлечения недовольства масс от его подлинных виновников, достигает едва ли не наибольшего лицемерия: рабочему внушают, что его враг — это приехавший из Средней Азии или с Кавказа чернорабочий, отнимающий у него заработок, тогда как подлинный его эксплуататор преспокойно подсчитывает прибыль в кабинете, наблюдая, с каким усердием обманутые им рабочие двух национальностей грызутся между собой за крохи с его стола.

   Я писал и повторю это сейчас со всей решительностью: буржуазный национализм и пролетарский интернационализм суть два непримиримо враждебных лозунга, соответствующих двум великим классовым лагерям всего капиталистического мира и выражающих два мировоззрения в национальном вопросе. Третьего, среднего пути здесь нет и быть не может. И из этого с необходимостью следует: пролетарский интернационализм не признаёт и не может признавать дискриминации человека по признаку расы, языка или национального происхождения — это противоречило бы самой его сути, ибо интерес рабочего класса один, в каком бы уголке света он ни родился. Не может быть свободен народ, угнетающий другие народы, — эта истина, унаследованная марксизмом от самого Маркса, в полной мере применима и к отношению коренного рабочего к рабочему пришлому: тот, кто третирует трудового мигранта как существо низшего сорта, сам остаётся несвободным, ибо усваивает психологию надсмотрщика, выгодную исключительно его же эксплуататору.

   Мигранты в России сегодня составляют, без преувеличения, наиболее бесправный и наиболее угнетённый отряд трудящегося класса страны — отряд, лишённый и тех немногих формальных прав, какими ещё обладает коренной рабочий. Они трудятся без полноценных трудовых договоров, без медицинской страховки, без права на организованную защиту своих интересов, под постоянной угрозой произвола работодателя и полиции одновременно, получая за равный труд меньшую плату, чем местный рабочий, — то есть представляют собой ту самую резервную армию труда, существование которой объективно давит на заработную плату всех трудящихся без исключения, и именно по этой причине правящий класс кровно заинтересован не в их изгнании, как уверяет пропаганда, а в их бесправии, удобном для эксплуатации, и в одновременном натравливании на них коренного населения, дабы то не заметило, кто на самом деле определяет условия его собственного найма.

  Поэтому задача революционной партии состоит не в разжигании ксенофобии и не в потакании ей под видом «защиты интересов коренного населения», а в прямо противоположном: в скорейшем и самом активном вовлечении трудовых мигрантов в общую классовую борьбу, в организацию совместных с ними профсоюзов и стачечных комитетов, в разъяснении как мигранту, так и коренному рабочему, что их подлинный интерес тождественен, а вражда между ними есть продукт сознательной манипуляции со стороны нанимателя. Рабочий из Намангана или Оша, выброшенный нуждой на стройку в Москве, есть такой же пролетарий, как и рабочий из Иваново или Тулы, — и интернациональное единство этих двух пролетариев представляет для эксплуататорского класса несравненно большую опасность, чем их взаимная вражда представляет ему выгоду.

  Поэтому поддерживать либеральную оппозицию как политическую силу, способную решить коренные вопросы русской жизни, — значит обманывать себя или обманывать других. Использовать её тактически, в конкретных ситуациях, против общего врага — возможно и необходимо. Растворяться в ней идейно — значит изменять интересам трудящихся.

   Что же касается так называемых националистов и патриотов — тех, кто критикует режим справа, кто хочет той же войны, только веденной более умело, того же авторитаризма, только более «русского» и менее коррумпированного, — то эти люди не являются оппозицией вообще. Они являются резервным отрядом того же самого режима, его правым флангом, готовым прийти ему на смену в момент кризиса — с теми же методами, с той же ложью, только под другими лозунгами. История знает такие случаи. История плохо кончалась.

---

    III-б. О КПРФ и болезни оппортунизма

Особо необходимо остановиться на партии, именующей себя Коммунистической партией Российской Федерации, — остановиться подробно и беспощадно, потому что именно эта партия наносит рабочему движению урон особого рода: урон, наносимый изнутри, под красным знаменем и с томиком Маркса в руках.

   Что такое КПРФ? Это есть классический образец того, что в международном рабочем движении давно и точно называется оппортунизмом. Оппортунизм — это не просто соглашательство. Это система политического поведения, при которой партия, называющая себя революционной, на деле приспосабливается к существующему порядку вещей, отказывается от коренных целей движения ради сиюминутных выгод и тем самым превращается из орудия освобождения трудящихся в орудие их удержания в покорности.

Посмотрим на факты — только на факты, без лишних слов.

    КПРФ существует в Государственной думе с 1993 года. Тридцать лет. За эти тридцать лет в России построен олигархический капитализм, уничтожены остатки социальных завоеваний советского периода, пенсионный возраст повышен, рабочее законодательство последовательно ухудшалось, реальные доходы большинства трудящихся деградировали. Всё это происходило на глазах у КПРФ и при её фактическом попустительстве. Партия голосовала, выступала, критиковала — и всякий раз оставалась в системе, не делая ничего такого, что могло бы эту систему поколебать. Думская трибуна стала для неё не орудием борьбы, а местом службы — тёплым, оплачиваемым, безопасным.

   Зюганов — политическая фигура, которую история будет изучать как анатомический препарат оппортунизма. Этот человек руководит партией, называющей себя коммунистической, вот уже более тридцати лет — и за эти тридцать лет не сделал ни одного шага, который бы всерьёз угрожал власти капитала в России. В 1996 году, когда по всем признакам он победил на президентских выборах, он отступил — тихо, без борьбы, сославшись на необходимость гражданского мира. Это называется предательством — как бы мягко оно ни было оформлено. В 1999 году он поддержал войну в Чечне. В 2014 году — аннексию Крыма. В 2022 году КПРФ проголосовала в Думе за признание «народных республик» и фактически поддержала начало войны — той самой войны, в которой гибнут прежде всего рабочие и крестьяне, то есть именно те, чьи интересы партия якобы представляет.

   Вдумайтесь в это. Партия, которая называет себя коммунистической и которая обязана по самому своему существу стоять на позициях пролетарского интернационализма, поддержала империалистическую войну против соседнего народа. Поддержала войну, которую ведёт олигархический режим в интересах олигархического капитала. Поддержала убийство украинских рабочих руками русских рабочих — и назвала это патриотизмом.

   Как это возможно? Возможно именно потому, что КПРФ давно уже не является коммунистической партией по существу — она является лишь электоральной машиной для обслуживания левопатриотического сегмента избирателей, которым власть позволяет существовать ровно в той мере, в которой они не представляют для неё реальной угрозы. Это есть системная оппозиция в самом точном смысле: оппозиция, встроенная в систему и выполняющая для системы полезную функцию — она канализирует протест, направляет недовольство трудящихся в безопасное русло думских дебатов и не даёт этому недовольству выплеснуться в реальное действие.

  Кремль терпит КПРФ — и это само по себе есть приговор.

   Настоящую революционную партию не терпят. Её запрещают, её преследуют, её лидеров арестовывают и расстреливают. Если партия существует тридцать лет в парламенте крупнейшего капиталистического государства — и существует вполне благополучно, с фракцией, с финансированием, с депутатскими иммунитетами, — это неопровержимо свидетельствует об одном: она не опасна для власти. А раз не опасна для власти — значит, не полезна для трудящихся.

   Но есть в деятельности КПРФ нечто ещё более опасное, чем простое соглашательство, — и это необходимо назвать отдельно. Это идеологическое растление рабочего движения через смешение коммунизма с великодержавным национализмом. КПРФ годами культивировала в своих рядах и в своей риторике странный гибрид: Маркс и Сталин, Ленин и Александр Невский, интернационализм на словах и имперский шовинизм на деле. Это есть идеологическая каша, которую можно было бы счесть курьёзом, если бы она не имела практических последствий. Последствия же таковы: значительная часть людей, которые искренне называют себя коммунистами и которые в иных условиях могли бы стать действительными борцами за права трудящихся, оказались захвачены этим шовинистическим потоком и поддержали войну — войну против рабочих другой страны — во имя «русского мира» и «исторической России».

  Это и есть отрава оппортунизма в её наиболее концентрированном виде.

   Я должен сказать со всей определённостью: КПРФ в её нынешнем виде не является союзником революционного рабочего движения. Она является его препятствием — тем более опасным, что прикрыто это препятствие красным флагом и революционной фразеологией. Бернштейн, по крайней мере, говорил прямо: конечная цель — ничто, движение — всё. Зюганов говорит обратное: он произносит правильные слова о конечной цели и не делает ничего для движения к ней. Что хуже — вопрос открытый.

   Задача честных коммунистов в России сегодня состоит не в реформировании КПРФ — эта партия не поддаётся реформированию, она органически встроена в систему и будет защищать своё место в ней, — а в создании подлинной политической организации трудящихся, свободной от парламентского кретинизма, от великодержавного шовинизма и от тридцатилетней привычки изображать борьбу вместо того, чтобы бороться.

Это трудно — но другого пути нет.



    III-в. О похищении символов и осквернении памяти

   Есть преступления политические, есть преступления экономические — но есть преступления особого рода, которые можно назвать только одним словом: надругательство. Именно это слово приходит на ум, когда наблюдаешь то, что нынешний режим проделывает с советской символикой, с красным знаменем и с памятью народа о Великой Отечественной войне.

   Советский Союз — при всех его противоречиях, при всех преступлениях сталинского периода, при всех деформациях, которые бюрократическое перерождение внесло в первоначальный революционный проект, — был государством, возникшим из подлинного народного движения и построенным в том числе руками и кровью тех самых рабочих и крестьян, которых нынешний режим эксплуатирует и посылает на убой. Красное знамя есть символ этого движения — символ, политый кровью, завоёванный в борьбе, несущий в себе память о миллионах людей, отдавших жизни за идею освобождения труда.

Что же сделал с этим символом нынешний режим?

   Он взял красное знамя — и водрузил его над танками, идущими уничтожать украинские города. Он взял георгиевскую ленту — символ воинской доблести — и превратил её в опознавательный знак агрессора, в нашивку оккупанта. Он взял букву «Z» — и сделал из неё знак войны, который рисуют на школьных тетрадях и лепят на детские коляски. Он взял Сталинград — и стал говорить о «новом Сталинграде» применительно к осаде Мариуполя, то есть применительно к уничтожению украинского города, который ни в чём не виноват перед Россией.

  Это есть не просто пропаганда. Это есть сознательное и циничное похищение исторической памяти народа для обслуживания империалистической авантюры.

   Советские солдаты воевали с фашизмом — с тем самым фашизмом, который нёс порабощение и уничтожение народам. Они шли под красным знаменем — знаменем интернационализма, знаменем братства трудящихся всех наций. Среди них были русские и украинцы, белорусы и казахи, грузины и узбеки — они воевали вместе, они умирали рядом, они победили вместе. И вот теперь под тем же красным знаменем русские солдаты идут убивать украинцев. Под лозунгом борьбы с фашизмом уничтожаются украинские города. Именем победителей фашизма совершается то, что сами победители фашизма назвали бы агрессией и оккупацией.

   Это есть надругательство над мёртвыми. Это есть использование крови павших в качестве пропагандистского материала для войны, которую павшие не благословляли и не благословили бы.

   Режим, апеллирующий к советской победе над фашизмом, есть режим, уничтоживший все социальные завоевания советского периода. Бесплатное образование — разрушено. Бесплатная медицина — разрушено. Право на труд — разрушено. Пенсионное обеспечение — урезано до издевательских размеров. Профсоюзы — превращены в придаток работодателя. Именем советской победы говорит государство, которое есть прямая противоположность советскому строю по своему классовому содержанию.

  Спрашивается: какое право имеет это государство говорить от имени советского народа и советской победы? Никакого. Оно присвоило эти символы точно так же, как присвоило заводы и недра, — путём захвата, без спроса, в собственных интересах.

  Здесь необходимо сказать и о роли КПРФ. Именно КПРФ в течение тридцати лет освящала это символическое мародёрство своим участием. Именно она, размахивая красными флагами на согласованных митингах, создавала иллюзию преемственности между советским прошлым и нынешним режимом. Именно она приучила часть рабочего класса к мысли, что можно одновременно чтить память советских солдат и голосовать за партию власти на выборах, что можно любить Ленина и терпеть Путина, что красное знамя и триколор суть вещи совместимые. Это есть идеологическая диверсия — тем более эффективная, что совершается она людьми, искренне считающими себя коммунистами.

  Красное знамя не принадлежит Путину. Оно не принадлежит Зюганову. Оно не принадлежит тем, кто вешает его на танк, идущий в чужую страну. Оно принадлежит тем, кто поднял его в семнадцатом году, кто нёс его под Сталинградом, кто верил — пусть наивно, пусть обманувшись — что оно означает свободу, равенство и братство народов.

  Вернуть этому знамени его подлинный смысл — значит вырвать его из рук тех, кто его украл. Это есть не символическая задача — это есть задача политическая. Потому что пока рабочий класс России позволяет режиму говорить от его имени, прикрываясь его историей и его символами, — он остаётся политически обезоружен и обманут.

А обезоруженный и обманутый класс не побеждает.



   IV. О Церкви и идеологическом аппарате

  Религия есть опиум народа — это сказано и это верно. Но в нынешней России религия выполняет функцию не только опиума, но и дубины.

  Русская православная церковь в её нынешнем виде есть идеологический департамент государственного аппарата. Это не метафора — это точное описание её функции. Она производит идеологическое освящение власти, войны и покорности. Она переводит на язык вечности то, что является сугубо временным и сугубо классовым интересом. «Бог с нами» — это всегда означало: с нами, богатыми и сильными, а не с вами, бедными и слабыми. Это было так при Николае I. Это было так при Николае II. Это так и сейчас.

  Патриарх Кирилл Гундяев — фигура, которую трудно рассматривать без брезгливого изумления даже с чисто политической точки зрения, оставляя в стороне вопросы морали. Это есть бюрократ от религии, карьерист в рясе, человек, для которого церковный аппарат есть такой же инструмент личного обогащения и влияния, каким для светского чиновника является министерство. Его риторика о «метафизической войне» и «священном долге» есть прямое продолжение той же государственной пропаганды — только с добавлением ладана. Функционально он неотличим от министра пропаганды, с той разницей, что его слова произносятся в пространстве, которое миллионы людей считают сакральным, — что делает эту ложь особенно опасной.

    Марксист должен понимать следующее: борьба с клерикализмом есть часть классовой борьбы, а не отдельная культурная задача. Пока Церковь освящает существующий порядок, борьба с этим освящением есть борьба за сознание масс — за то самое сознание, которое власть имущие стремятся удержать в состоянии покорности и туманного мистицизма.



       V. Национальный вопрос

 Нельзя говорить о России, не сказав о национальном вопросе — вопросе, который режим использует с особенным бесстыдством.

   Россия есть тюрьма народов — это было верно при царе, это оставалось верным в определённые периоды советской истории, это верно сейчас. Башкиры, буряты, чеченцы, якуты умирают в этой войне непропорционально чаще, чем этнические русские из Москвы и Петербурга. Это есть не случайность — это есть система. Национальные окраины суть резервуар пушечного мяса для имперских авантюр центра.

    Великорусский шовинизм — болезнь, от которой русское освободительное движение страдает давно и от которой не может вполне избавиться. Этот шовинизм питается имперской традицией, государственной пропагандой и, к сожалению, бессознательными предрассудками значительной части рабочего класса. Задача революционной партии — вести против него непримиримую борьбу. Право наций на самоопределение есть не либеральная абстракция, а конкретное политическое требование, без признания которого невозможно никакое подлинное единство трудящихся разных народов.

  Те, кто говорит: «Сначала победим режим, потом разберёмся с национальным вопросом», — повторяют старую ошибку русских либералов, которые всегда откладывали решение неудобных вопросов на потом. Потом не наступает никогда.



          VI. Что делать?

    Вопрос «что делать» есть самый практический из всех вопросов — и самый важный. Теория без практики есть схоластика. Практика без теории есть слепое барахтанье.

   Первое. Необходима политическая организация трудящихся — не клуб по интересам, не дискуссионный кружок, не телеграм-канал, а дисциплинированная политическая организация, способная действовать в условиях подполья, имеющая ясную программу и ясную стратегию. История не знает случаев, когда угнетённый класс побеждал без организации. Стихийность — союзник правящего класса, а не революции.

  Второе. Необходима работа в массах — не вещание на массы из эмиграции, не красивые речи перед теми, кто уже согласен, а терпеливая, ежедневная, часто невидимая работа среди тех, кто ещё не понимает своих интересов. На заводах. В казармах. В деревнях. Там, где живут те самые люди, которых посылают умирать. Использовать в полной мере те возможности самого максимального охвата аудитории, который нам сейчас предоставляет интернет — YouTube, соцсети, создавать свои сайты.

   Экономическое и социальное сопротивление вербовочной машине требует особого внимания, ибо устроена она в нынешних условиях иначе, чем мобилизация классических войн прошлого. Открытой мобилизации в строгом смысле слова сейчас нет — режим, наученный опытом 2022 года, когда частичная мобилизация вызвала массовое бегство и волну скрытого недовольства даже в лояльных слоях населения, перешёл к иной, более изощрённой модели: добровольному найму бедноты за деньги. Это и есть подлинное лицо классовой войны, явленное в самой циничной и обнажённой форме: государство не принуждает штыком — оно покупает нищету.

   Контрактник, подписывающий бумагу за выплату, равную нескольким годовым заработкам в депрессивном регионе, не есть свободный человек, делающий свободный выбор, — как хотело бы представить это пропагандистское освещение «успешного контракта». Это есть человек, поставленный экономической нуждой перед чудовищным выбором между медленной нищетой и быстрой смертью за хорошие, по меркам его региона, деньги. Вербовочные пункты целенаправленно работают там, где безработица выше, где зарплаты ниже, где альтернатив меньше всего, — в малых городах Башкортостана, Бурятии, Тувы, Дагестана, в депрессивных областях русской провинции, но почти никогда — в благополучных кварталах Москвы и Петербурга. Это и есть классовый отбор, осуществляемый не приказом военкома, а самим устройством рынка: рынок продаёт жизни бедных по той цене, по которой богатые готовы их купить.

   Отсюда вытекает конкретная задача сопротивления: разоблачение этой системы вербовки как формы экономического принуждения, а не свободного контракта. Профсоюзная и просветительская работа в депрессивных регионах должна направляться на то, чтобы показывать людям истинную статистику смертности и увечий, скрываемую вербовочной пропагандой, на то, чтобы предлагать — там, где это в принципе возможно, — альтернативные пути заработка и юридическую помощь тем, кто хочет разорвать уже подписанный контракт.

   Третье. Необходима связь с рабочим и антивоенным движением других стран. Империализм интернационален — значит, и борьба с ним должна быть интернациональной. Изоляционизм есть политическая капитуляция перед шовинизмом.

    Здесь требуется ясность — та самая ясность, отсутствие которой погубило не одно революционное начинание. Интернационализм — не благое пожелание, не красивая фраза для митингов, а конкретная политическая стратегия, вытекающая из самой природы капитализма на его нынешней, империалистической стадии. Капитал давно интернационален: он перетекает через границы, организует производство в глобальном масштабе, координирует свои интересы поверх национальных правительств. Если капитал интернационален в своей организации, то и труд, противостоящий ему, не может оставаться организованным лишь национально, — иначе он обречён проигрывать капиталу на каждом шагу.

   Отсюда вытекает конкретная практическая задача: установление связи с теми зарубежными марксистскими партиями, профсоюзами и движениями, которые занимают последовательно интернационалистскую позицию — то есть осуждают империалистическую войну как таковую, не скатываясь ни в апологию российского реванша, ни в безоговорочную поддержку украинского национального правительства, которое само по себе является буржуазным правительством, защищающим интересы своего класса собственников, как бы ни была справедлива борьба украинского народа против оккупации.

   Опыт показывает: всякий раз, когда революционное движение в одной стране пыталось действовать в одиночку, отгородившись от международного контекста, оно либо вырождалось в национал-большевизм, либо оказывалось раздавлено в изоляции собственным правящим классом, не встретив солидарной поддержки извне. Парижская коммуна пала во многом потому, что осталась одна. Революция в России выстояла в гражданскую войну не в последнюю очередь потому, что в рабочем движении Запада нашлись силы, отказавшиеся воевать против неё, — английские докеры, отказавшиеся грузить оружие для интервенции, немецкие и французские солдаты, поднимавшие мятежи против отправки на Восточный фронт.

   Четвёртое. Необходим организованный бойкот выборов в Государственную думу и в региональные законодательные собрания — бойкот сознательный, массовый, разъяснённый народу, а не пассивная апатия, которую власть умело выдаёт за бойкот, дабы списать на неё низкую явку. Здесь требуется сказать со всей прямотой то, что нынешние «левопатриотические» и либеральные критики режима предпочитают замалчивать: участие в этих выборах есть прямое содействие легитимации власти жуликов и воров, прямая помощь курсу на продолжение войны, ибо самим фактом голосования избиратель удостоверяет перед всем миром, будто в стране существует политический выбор — тогда как на деле существует лишь предрешённый результат, оформленный голосованием для отвода глаз.

    Я уже писал об этом тридцать лет назад со всей доступной мне ясностью, и сказанное тогда не устарело ни на йоту применительно к нынешней России: демократическая республика есть наилучшая возможная политическая оболочка капитализма, и капитал, овладев этой оболочкой, обосновывает свою власть настолько надёжно, что никакая смена ни лиц, ни учреждений, ни партий в буржуазно-демократической республике не колеблет этой власти. И далее, о самой сути избирательного ритуала: раз в несколько лет решать, какой член господствующего класса будет подавлять, раздавлять народ в парламенте, — вот в чём настоящая суть буржуазного парламентаризма, не только в парламентарно-конституционных монархиях, но и в самых демократических республиках. Применительно к нынешней Думе достаточно заменить слово «капитализм» на «олигархический режим», а слово «парламент» оставить без изменений — и формула останется верна буквально.

   Мне возразят: но ведь нынешние выборы в Думу — это не настоящая, не честная буржуазная демократия, это её карикатура, управляемая имитация. Совершенно справедливо. Но именно поэтому мой довод становится ещё сильнее, а не слабее: если уже честный буржуазный парламентаризм есть, по моим же словам, лишь ширма, за которой настоящую государственную работу делают за кулисами департаменты, канцелярии и штабы, то что же сказать о парламентаризме заведомо постановочном, где результат известен заранее, где оппозиционные партии суть декорация, а сама явка избирателей служит исключительно для того, чтобы предъявить миру и собственному народу видимость одобрения? Здесь нет даже честной лжи буржуазной демократии — здесь голая, неприкрытая бутафория, и участие в ней есть участие в спектакле, написанном самой властью для убеждения зрителя в собственной легитимности.

    Не следует, впрочем, тешить себя иллюзией, будто манипуляция волеизъявлением народа есть исключительная привилегия нашего отечественного режима, — это распространённая болезнь капиталистического Запада, лишь облекаемая там в более благообразные юридические одежды. Но прежде чем перейти к конкретным примерам, необходимо сказать нечто более важное — о самой природе нынешней многопартийной системы, ибо без этого понимания любой разговор о выборах остаётся разговором о симптоме, а не о болезни.

  Существует огромная разница между политическими партиями конца девятнадцатого — начала двадцатого века и тем, что сегодня именует себя этим словом. Первые политические партии создавались исключительно интеллигенцией — выходцами из дворянства или разночинцев. Но — и в этом состоит поразительная историческая особенность той эпохи — эти партии отражали не интересы своего сословия, а зачастую интересы самых угнетённых слоёв общества. Люди, имевшие высокий материальный и социальный уровень, сознательно шли против своего же класса — ради того, что они называли народной правдой. Достаточно вспомнить Энгельса — сына крупного фабриканта, всю жизнь отдавшего делу освобождения того самого пролетариата, которого эксплуатировало его собственное семейство. Это был не исключительный случай, а целая историческая традиция.
  VIII. Эти люди действовали согласно своим внутренним убеждениям и зову совести — не ради карьеры, не ради мест в парламенте, не ради депутатского иммунитета. Они сознательно шли на тюрьмы, каторги, ссылки, на нелегальное положение и строжайшую конспирацию. Можно обсуждать их политические цели и методы — и я сам не уклонялся от такого обсуждения, — но бесспорным остаётся их честность, мужество и самоотверженность. Социальные изменения к лучшему, которые произошли в мировом масштабе на протяжении двадцатого века, — восьмичасовой рабочий день, всеобщее избирательное право, социальное страхование, право на организацию профсоюзов, — есть в том числе результат усилий этих борцов за интересы совершенно чужих им людей. Эта борьба не приносила им лично ничего, кроме тяжелейших испытаний и зачастую преждевременной смерти.
  Не было никакой избирательной системы на многопартийной основе, в которую они стремились бы встроиться. Социал-революционеры, социал-демократы, анархисты, христианские социалисты — все эти движения создавались не для участия в парламентских выборах, а для борьбы за сам путь развития общества. Каждый класс, каждое сословие имело свою политическую силу, руководствовавшуюся действительными интересами данного класса. Это была бескомпромиссная борьба — как с господствующим режимом, так и с политическими противниками, — борьба не за места в парламенте, а за путь развития общества.
  Теперь посмотрим, что осталось от всего этого в нынешней многопартийной системе. Современные парламентские партии — это по большей части фикция: карманные структуры крупных финансовых кругов, чьи программы, декларации и взаимная полемика суть чистая бутафория, прикрывающая тождество реальных интересов. Показателен в этом отношении украинский опыт: одни и те же олигархические группы финансировали одновременно несколько политически противоположных партий — партий, якобы непримиримо враждовавших друг с другом в парламенте и на телевизионных ток-шоу. Независимо от деклараций, независимо от того, считались ли они «левыми» или «правыми», «прозападными» или «пророссийскими», все эти партии в конечном счёте выражали и продолжают выражать интересы исключительно крупного капитала. Это не российская специфика и не украинская — это универсальный закон функционирования буржуазной многопартийности в эпоху финансового капитала. 
  Когда в Италии в 1948 году итальянские избиратели готовы были отдать голоса блоку коммунистов и социалистов, набиравшему силу на волне антифашистской борьбы, в дело вмешалось правительство Соединённых Штатов: госдеп официально объявил, что любому итальянцу, вступившему в коммунистическую партию или проголосовавшему за коммунистов, будет закрыт въезд в Америку, а массированная кампания экономической поддержки была развёрнута в пользу христианских демократов Де Гаспери. Мало того — под прямым давлением президента Трумэна из правительства Италии были выведены социалисты и коммунисты ещё до самих выборов, дабы исключить самую возможность их участия во власти, как бы ни проголосовал народ. Воля итальянских трудящихся была попросту куплена и подавлена иностранным капиталом — и эта операция, по признанию самих американских историков спецслужб, стала «шаблоном», по которому ЦРУ затем действовало во множестве других стран, от Чили до Японии, а позднее, по собственному признанию бывших сотрудников этого ведомства, тайная финансовая поддержка избирательных кампаний оказывалась также в Греции, Финляндии, Перу и Бразилии.

   И в самих Соединённых Штатах, в этой витрине мирового парламентаризма, механизм волеизъявления не свободен от грубейшего извращения. Вспомним президентские выборы 2000 года: из-за изношенности механических устройств для голосования во Флориде результаты подсчёта оказались противоречивы и были оспорены, а судьба президентского кресла решилась разницей в несколько сотен голосов — решилась, в конечном счёте, не волей миллионов избирателей, а постановлением Верховного суда, состав которого был назначен предыдущими президентами того же правящего класса. Вот вам и хвалёное верховенство права, о котором так любят рассуждать либеральные оппоненты режима: оно прекрасно работает ровно до тех пор, пока не затрагивает реального перераспределения власти, а как только затрагивает — выясняется, что и здесь голосует не народ, а заранее назначенный судья в мантии.

   Не нужно даже обращаться к делам полувековой давности — последние годы дают примеры столь же откровенные, прямо у нас под боком. В Румынии в конце 2024 года независимый кандидат Кэлин Джорджеску неожиданно победил в первом туре президентских выборов, набрав почти двадцать три процента голосов и опередив всех кандидатов истеблишмента. Реакция правящего класса последовала незамедлительно: Конституционный суд, единогласно подтвердивший было результаты первого тура второго декабря, спустя четыре дня — после того как президент страны санкционировал рассекречивание разведывательных данных об «иностранном вмешательстве» — попросту аннулировал итоги всего голосования целиком. Не отдельные участки, не отдельные бюллетени — целиком итоги волеизъявления миллионов граждан были отменены административным актом девяти судей, назначенных тем же политическим классом, чьего кандидата обошёл неугодный смутьян. Заметьте: когда впоследствии были проведены повторные выборы, опросы показали, что отстранённый кандидат лишь упрочил свои позиции, набирая уже не двадцать три, а тридцать семь процентов поддержки, — то есть подавление воли избирателя не отрезвило их, а лишь убедило в собственной правоте. Вот она, формула буржуазной демократии в чистом, неприкрытом виде: голосуйте как угодно, но если результат окажется неугодным правящему классу, найдётся суд, который объявит его недействительным.

   Соседняя Молдова в том же 2024 году дала пример более тонкий, но не менее красноречивый. На президентских выборах большинство голосовавших внутри самой страны отдали предпочтение оппоненту действующей прозападной власти. Победу же действующему президенту обеспечила диаспора за рубежом — притом что условия голосования для разных частей этой диаспоры были демонстративно неравны: для трёхсот тысяч молдавских граждан, проживающих в России, было открыто лишь два избирательных участка на всю страну, тогда как для диаспоры в странах Евросоюза и Северной Америки участков было открыто в несравненно большем числе, что заведомо предопределяло перекос итогового результата в нужную сторону. Член предвыборного штаба победившей стороны впоследствии без всякого стеснения признал в интервью Би-би-си, что в ходе кампании имели место и подвоз голосующих, и подкуп в огромных масштабах, — слова, которые сами по себе достаточны для всякого, кто хочет понять подлинную механику подобной «победы демократии». Так чем же принципиально отличается эта схема от схемы, по которой Кремль организует явку на подконтрольных участках, кроме разве что направления политического вектора?

   Так что же делать честному гражданину, видящему всю эту бутафорию изнутри? Идти и голосовать, тем самым подтверждая своей явкой легитимность жуликов и воров и легитимность курса на продолжение войны? Или сознательно, открыто, организованно отказаться участвовать в спектакле, где роли распределены заранее? Ответ, думается, очевиден всякому, кто не разучился видеть очевидное.

  Пятое — и это самое трудное — необходима идейная ясность. Надо уметь отличать союзника от попутчика, программу от лозунга, революцию от дворцового переворота. Этой ясности нынешнему русскому левому движению катастрофически не хватает. Оно дезориентировано, раздроблено, частично деморализовано. Преодолеть это можно только одним способом — честным теоретическим анализом и отказом от политики, продиктованной страхом или конъюнктурой.



              VII. Заключение

   Режим слаб. Это необходимо понять — и не поддаваться тому чувству обречённости, которое он сам стремится внушить своим противникам. Всякий режим, ведущий войну, которую не может выиграть, расходующий ресурсы быстрее, чем они восполняются, держащийся на страхе, а не на согласии, — такой режим несёт в себе зерно собственной гибели.

   Но сам по себе режим не падёт — или, точнее, падёт лишь для того, чтобы его место заняли другие представители того же класса с другими лозунгами. Чтобы этого не произошло, необходима сила, способная предложить народу не просто смену лиц, но смену системы.

  Есть ли такая сила сейчас? Нет. Её предстоит создать. Это трудно. Это займёт время. Это потребует от людей мужества, терпения и готовности к жертвам.

Но никто не обещал, что будет легко. История вообще не делает обещаний. Она только предоставляет возможности — тем, кто умеет их видеть и умеет ими пользоваться.

Нынешний кризис есть такая возможность.

  Вопрос в том, найдётся ли сила, которая ею воспользуется?