Чужой среди своих. Корни на асфальте

«Корни на асфальте»: анатомия «чужого» в стране «своих»
Откровение незнакомца

Разговорились в пути. Мой спутник, седовласый мужчина, неожиданно высказал то, что, видимо, копилось в нём годами:

«— Я прожил в Беларуси больше тридцати лет. Срок достаточный, чтобы считать эту землю родной: я объехал всю страну вдоль и поперек, за каждым изгибом улиц появились уже поседевшие воспоминания, привык к укладу и традициям, даже научился понимать мову, хотя и не изучал — свободно не говорю и не пишу на ней, но смысл улавливаю, хотя в работе и в быту этого никогда не требовалось. Казалось бы, пора перестать быть чужаком. Но «родовые корни» — они или есть, или их нет. Есть люди: соседи, друзья родителей, учителя и наставники, сверстники-однокашники с которыми ты взрослел, учился, делал первые шаги от детской площадки до карьерных вызовов, — или их нет. Когда они есть, ты даже не замечаешь их влияния на свою жизнь. Когда их нет — всё иначе. Ты можешь этого отсутствия не замечать, но оно влияет на твою жизнь по-любому.

Я сейчас вдруг осознал, что никогда не был тут до конца своим, если быть полностью откровенным. И чем старше становлюсь, тем яснее понимаю прошлое: и это не моя личная драма, а часть большого, редко обсуждаемого общественного механизма, который можно назвать «местничковостью». В бурно развивающихся регионах мира «местничковость»почти утратила значение, но в Беларуси — нет.

Впервые осознание, что я здесь лишний, пришло в начале девяностых. Тогда на авансцену вышли националисты — Позняк, Шушкевич и вся волна «Адраджэння». Это был тектонический сдвиг: этническое происхождение, язык и место рождения вдруг стали политической валютой. И это было не ощущение, как теперь, это было реальное давление или даже сказать «выдавливание» чужаков. Не забуду фразу, брошенную мне коллегой в 92-м: «всегда есть люди чистых кровей». Он намекал, что такие, как я, здесь — чужие. Я же утверждал, что «все мы давно помешаны и поэтому братья». Но сверху декларировался иной подход, грубо сводившийся к тезису: «Чемодан-вокзал-Россия».

Моя жена родом из Владивостока. Так ее отклонили при поступлении в вуз — не по баллам, не по знаниям. Ей почти в лицо сказали, что у неё не то место рождения. Тот самый председатель приёмной комиссии, который поставил крест на её попытке, позже обнаружился в сборщиках подписей за Зенона Позняка (лидера БНФ). Это не совпадение. Тогда я понял: лозунги о национальном возрождении слишком часто оборачиваются сведением счётов с теми, кто «приехал не из той деревни». А в Беларуси этот лозунг до сих пор нависает над общественным сознанием: «Мы — белорусы», «размаўляй па-беларуску». Ненавязчиво так, но весьма настойчиво, непрерывно. Даже вода камень точит…
В целом я благодарен белорусской земле и народу — я обрёл здесь вторую Родину. Но она меня не обрела, для неё самой я навсегда останусь пасынком. Родом я из Хабаровска, в паспорте и водительском удостоверении это указано. Меня не раз отклоняли от предложенных повышений. Кто-то «наверху» вычёркивал мою кандидатуру — не скандально, без объяснений, просто находили повод, спускали на тормоза, уводили в тень, находился иной, более «достойный» — свой. Двери передо мной закрывались не с грохотом, а бесшумно и плотно. Если я и открывал их, то вопреки, со скрипом, и только тогда, когда моя работа становилась кому-то остро выгодна — и то благодаря «чужестранцам», чьи интересы я здесь представлял. Никто не протягивал руку просто так. Поддержки — той самой, настоящей, земляческой, когда «своих не бросают», — я не получал ни разу. Точки опоры здесь я никогда не имел и пробивался в жизни не то, что на общих основаниях, а из-под них.

Тогда, в 90-е, с приходом Лукашенко открытый национализм стих. Но он не исчез совсем — он трансформировался. Он нёс в себе главное утверждение: «мы — другой народ, даже на генетическом уровне», «мы другие, мы лучше», «ух уж эти россияки», «расияки — исторический враг». Не с экранов телевизора, но в общественной жизни, со сцены, со страниц учебников… в рассказах гидов, это проходило красной линией всюду. Несмотря на то, что глава государства рассуждал о стабильности, о советском прошлом, о том, что мы один народ. На какое-то время действительно показалось, что жить можно, что вопрос «откуда ты?» потерял остроту. Прошли годы, я расслабился, врос в быт, стал ощущать себя местным аборигеном. Но как только стоило появляться  ситуации выбора — конкурс, назначение, публичный рейтинг, — как старая матрица оживала. Не в глаза. Но где-то на подкорке вылезал вопрос: «Вы чьих будзеце?» — или шепот за спиной: «А хто гэта такі?» Этот вопрос, произнесённый или немой, висел в воздухе как пароль. Если ты не мог быть причастным корнями к Бобруйску, Несвижу, Воложинy или иному местечку Беларуси, если твой отец или дед не «той, што конюшыну косіў» на местных полях, и если ты не  беларускамоўный — ты оставался за чертой. Тебя не выбирали. Выбирали «своих».

Я видел это и на примере других приезжих. Людей с Донбасса, из российских регионов — им в глаза улыбались, но стоило выйти из комнаты, начиналось перешёптывание, осуждение этих представителей «русского мира». О чем они сами могут и не догадываться. В конкурсах их так же часто обходили — не потому, что они были хуже, а потому, что в момент, когда нужно было поделиться ресурсом, должностью, статусом, срабатывал древний фильтр: свой — чужой. Свой — это земляк, понятный, предсказуемый, вписанный в паутину родственных, локальных и отраслевых связей, а если ещё и говорящий на правильном языке...

Раньше мой статус «дальневосточного хлопца» вызывал интерес, но было это только в России — там «Хабаровск» звучал как романтика дальних странствий, как повод расспросить. Такой же интерес вызывали представители любых других дальних регионов, особенно национальных республик; там статус «национальных кадров» встречал поддержку и часто становился приоритетным пропуском в высшее образование и карьеру. В России приезжие — норма, а не угроза. Пресловутая «имперскость российского мышления», на деле приводила к развитию и приоритетной поддержке других регионов, по крайней мере в сознании большинства. Это в противоположность «местничковости».
Многие мне возразят, типа, были гостями в Беларуси, ничего такого не почувствовали. И слава Богу! В Беларуси же туристам рады — они кошельки, им всегда рады, хотя бы внешне. Впрочем, это не только белорусская особенность — так везде, и внешнее радушие далеко не всегда показатель истинного отношения. Поэтому туристы этой сегрегации не замечают.

Я сталкивался с подобным и в Казахстане, но там это ежедневная, нескрываемая реальность национальной клановой системы. Ты как на ладони — чужой, даже если там и родился, даже если твои деды лежат там на местном кладбище. Более того, в 90-е эта сегрегация была даже закреплена в конституции РК: «лица коренной национальности» имели приоритет. Некоренные же испытывали серьёзные ущемления — например, они не имели права продать или обменять квартиру без участия в сделке «коренного». Это был не просто социальный, а юридический барьер.

— В Беларуси иначе: тебя не трогают, и никакой дискриминации нет. Ты такой же, как и все, пока не видят документы, пока не узнают место рождения, пока это не важно. Но в ответственный для тебя момент, когда выбор встаёт между тобой и «Яном з-пад Нясвіжа» — выбор делается не в твою пользу. Это тихая, почти вежливая сегрегация. Общество, законсервированное десятилетиями в своей «самобытности», остается ментально замкнутым и повернутым внутрь себя самих. Оно построило систему лояльности, где социальный капитал работает лишь в радиусе знакомств трёх поколений. Я смог выжить и чего-то добиться, но какой ценой?
Сегодня я оглядываюсь назад и понимаю: моя история — не исключение, а диагноз. Диагноз обществу, которое не научилось видеть в человеке человека, а не функцию от географии его рождения. Тридцать лет я ходил по земле, которая так и не стала моей, и носил в себе чувство, которое трудно объяснить тем, кто вырос с гарантированной принадлежностью. Это чувство — когда ты вроде бы дома, но каждый твой шаг — словно по асфальту, через который не прорастают корни. Я навсегда останусь здесь пасынком. Увы…
И, о горе тем, кто покинул свою Родину по тем или иным причинам. Рано или поздно им придется ощутить свою «чужесть» даже на самой гостеприимной земле!

…к чему все это написано? Какая же мораль всего этого опуса? Наверное, этот опус без морали и конкретной цели. Но, может быть, иногда достаточно просто выслушать человека. Не перебивая, не подыскивая контраргументы, и не утешая дежурными фразами. Просто дать его словам прозвучать — и остаться в воздухе. Возможно, в этом и есть единственный доступный нам способ признать чужую боль, не пытаясь немедленно её исправить или опровергнуть.