Электронный домовой

Володе и Ирине Беляковым .

Давненько дело было, годов, поди, двадцать назад, а то и все тридцать. Было это в городке Устюжна, что на реке Мологе стоит. Место тихое, купеческое, задушевное — резные наличники, палисадники, по весне сирень да черёмуха дурманят, голова кругом идёт безо всякого хмеля. Жил там художник Владимир Беляков с женой Ириной. Оба из мастеровых, из живописцев. Кисть держат — любо-дорого поглядеть. Дом у них — не дом, а рабочая мастерская: везде холсты, подрамники, тюбики с красками, кисти в банках торчат, и пахнет дивно — олифой, скипидаром, лаком да ещё чем-то таким вдохновенным, отчего душа поёт, даже если за окном ветер воет и дождь хлещет.
Чёрный кот с белыми лапами, тощий и глазастый, любит спать поверх холстов. А у печки, в стареньком кресле,  обитает английский сеттер по имени Бесси — кресло её собственное, никто не смеет сесть. Коли кто попытается — так глянет, что сразу вскочишь.

Вот приехали мы к Владимиру с Ириной погостить, картины посмотреть, чаю с морошковым вареньем попить. Вечер сидели в беседке с керосиновой лампой — электричество у них есть, но при свечах да лампах разговоры душевнее. Беседу вели о живописи, о Рублёве, о северном письме. Поздно легли — я на диване, промеж мольбертов, носом в свежие краски и скипидарный дух.

И вот, как за полночь перевалило, слышу вдруг из-под дивана густой хриплый бас: «А не пора ли нам выпить для сугреву?» Я аж лицом в подушку зарылся — чуть не вскочил с перепугу. Головой повертел — тишина, только комара на окне слышно. Смотрю: Владимир с Ириной спят, пледом укрылись. Кот Васька растянулся  на лежанке, белые лапы вниз свесил. Бесси в кресле  свернулась, даже  ухом не повёла. Только река Молога за окном плещется, да бревенчатые стены потрескивают, словно переговариваются.

«Привиделось, — думаю, — с устатку. Али краски масляные в голову ударили, али черёмуха в окно дурманит».

Наутро встали. Молчу, ничего про ночной голос не спрашиваю. Хозяйка Ирина блины на загнетке испекла — с творогом да со сметаной. Чай душистый, с мятой да липой, пряники медовые на столе- местного райпищекомбината. Сидим, беседуем о том о сём, о выставках. Я поглядываю — люди все свои, будто ночью голоса  не было.

Собрались мы уезжать. Я стал пальто своё с вешалки брать, а оно висело аккурат рядом с креслом Бесси. И только я руку протянул — как за мольбертом кто-то забубнит: «Надо бы, на посошок, по маленькой, а?»

Я вздрогнул, гляжу на Владимира. А Владимир, усмехается в усы, бороду поглаживает.

— Ты, — говорит, гость дорогой, — не пугайся. Это наш домовой, только не простой, современный. Подарили мне друзья бутылку знатную, а пробка в ней говорящая. Как тронешь — так сразу тост молвит. Водку мы уж давно как выпили, а пробку оставили. Батарейка в ней села, она больше хрипит, но иногда и тост скажет, тихо-тихо. Васька её по полу катает, а она из-под кресла, вишь, голос подаёт.

Тут кот приподнял голову и кивнул, словно подтверждая. А Ирина достала графинчик с настойкой рябиновой, Владимир налил по маленькой. Пробку достали — а она как рявкнет: «За встречу!» — и всё, смолкла.

Вот такие стали, батюшка, наши северные чудеса, пошумит домовой и угомонится — до новой зарядки. Записано со слов друга)