Земное прочерчивание

            
   
     Всё началось с выставки незнакомого художника,  его  картин.  Под впечатлением я что-то набросала, какие-то заметки. Они остались без движения, потому что имя художника - Борис Отаров (да и мое, кстати) - не вмещало в себя  шума, который способствует быстрой публикации. Успех, увы, запоздал: залы Дома художника были предоставлены посмертно. Но что такое успех?.. Ведь о человеке можно судить не только по тому, чего он достиг, но и по тому, от чего отказался. Второе, сокровенное, граничит с тайной, которая всегда ближе к истине. Однако и очевидность первого сомнительна. Достаточно вспомнить Л. Толстого; незадолго до смерти он сказал: "Если я имел такую славу в жизни, стало быть, я наговорил много глупостей". Когда думаешь обо всем этом, успех и совершенство представляются разлученными - понятиями, стоящими в разных дверях. Жизнь художника – посредине. Часто она подобна метанью от одной двери к другой. Жизнь, но не судьба.

                1.

    Возможно, судьба - это прелесть земного прочерчивания, исполненного служения. Кто-то тащит ее как крест, кто-то плывет по течению. К общеизвестному: "Искусство делают волы" по-прежнему нечего добавить, если только: волы, но старой породы.

    Вот еще неразменное имя - Борис Отаров. Была афиша, вытянутая, цветная, несколько залов... И много картин.  Но две  - особенные: запечатлелись и продолжали жить за пределами галереи.
    Одна - "Микеланджело" - в темных тонах, угаданных как имитация праха. Но постепенное вглядывание всё проявляет: черты, образ, свечение и попутно - давнюю мысль: гений, его феномен спровоцирован бездарностью среды, из которой он вышел.
Другая - "Ерванд",  портрет брата художника - еще намек на второсортность материи, приветившей дух, - портрет души, которая мечется в теле, как в клетке.
А то, что называется фактурой, напоминает каменистую армянскую землю, выжженную, иссохшую, растрескавшуюся. Сквозь нее и складывается на глазах лик человеческий. Но "фактура", "манера" - всё слова культурного обволакивания,  научное состояние образа без намека на встречное движение взглядов – зрителя и  художника .

              2.
   Попытка создания своей магии, что ли? И как расплата - невостребованность обществом - этот орден Почетного легиона в том смысле, который подразумевает Иван Елагин:

          И написано строго
          Было мне на роду,
          Что торжественно в ногу
          Я ни с кем не пойду.
 

    Однако гордое «не в ногу» никого еще не уберегло от греха потакания. Гордо «не в ногу»   можно шагать туда же, куда и все. На этой дороге гоголевский Собакевич, например, более определенен:  "Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму её в рот..."  Вот зеркало, в котором вижу себя! А когда Собакевич говорит: "Ведь я знаю, что они на рынке покупают. Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет его, да и подает на стол вместо зайца ", - то здесь и комментировать нечего. "Кота"  вместо  "зайца" подают сплошь и рядом, сам успех выводится из количества присутствующих и наличия буфета. Именно буфет задает  тон, даже когда его нет. Гастрономический и есть самый европейский уровень восприятия искусства, наиболее ослепительный  в компании морепродуктов, цыпленка, овощей на гриле… В общем,  чего угодно, но в алкогольном сопровождении. А трепет души? Наверно, остается. В недоговоренном. Или просто в молчании.
 
      Если хотите, посещение выставок  не отделимо от иронии и гротеска. Притом  "ахи" и "охи" -  как обязательное  для заполнения пустоты.  Классический же случай таков: со стороны художника - подвижничество,  попытка служить своему делу, мучение и борьба. Со стороны, так сказать, взирающих - трудно определить что, но всегда одно и то же - что возможно в глубоком обмороке. Например, знакомый спрашивает: «Вы получили от исполнения удовольствие?» А ты бросаешься на него и убиваешь. А потом орешь: «Разве ради удовольствия ходишь, коллега?». Ответ  проглатываешь, заодно  и  прощальное:  «Не сердитесь». И вдруг память  решает проверить себя на его стороне,  поднимает откровение на уровень исторического культурного факта, когда в одной части планеты футуристы, будущники,  например, призывают: «Убьем лунный свет», а в другой части – гении  вроде  Александра Скрябина  создают музыку полуночного солнца. И всё это, хочешь-не-хочешь,  во имя просветления, а вовсе не удовольствия.
 
     Потому без эпиграфа очерк о впечатлениях не действителен. Эпиграф пишется без кавычек:

     Так называемая гордость человечества - люди искусства (в числе их уважаемый художник Борис Отаров) не имеют, если хотите, к человечеству отношения. Общество узурпировало право присваивать имена и работы тех, кто отделился от него, либо был изгнан и попран. Практика показывает, что художник существует, чтобы быть уничтоженным, а потом превратиться в миф.
         
     3.

    Иногда в поверхность своей живописи Борис Отаров вовлекает кусочки стекла, пластика, ткани и тогда как бы начинает сниться самому себе – не подозревая  собственного заложничества. Это похоже на  угождение вкусам, но это не так.  Просто художник  пытается пробовать,  расшевелить палитру своей же картины, Зачем, если  силы брошены на поверхность?  Вопрос: "картина или профанация?" уместен, но в ином случае – когда Искусство не покрывается институтами вседозволенности - свои герои, свои лауреаты, свои академии чинопочитания... Претензии к одному-единственному художнику - это конечно, но только в том самом обмороке.

     Однако впечатление, "импрессион" - момент не столь поверхностный, чтобы им бросаться, или переводить в модную иммерсивность. И минуты жизни наполнились на французской,  а не английской волне.   Невозможно найти к тем картинам разгадку, да и не хочется. Обращение же к манере, уже сказано, таит ересь авторитетности, а это - скука,  заносящая к пресловутому "синтезу личности и земли".  Конечно, собственная ограниченность уценяет фразы до реплик. Без обращения к злобе дня, случаю, мимолетному разговору как бы и нет дыхания. Смешнее всего, что выхолащивание  смысла отсюда и начинается. Тем не менее  одна история давно ждет своего часа.

     Вспоминается 1 апреля 95 года, панихида по Владимиру Максимову, писателю, издателю "Континента", когда журнал выходил за границей.

     В церкви на Сретенке какой-то человек дал мне свечку, поднес огонь. Свечка вспыхнула, воск начал капать на сумку, пальто. Пел хор. Священник говорил о крестном пути и вечной памяти, противопоставляя её памяти неверной, земной. И к этому нечего было прибавить, разве  свое собственное огромное «Жаль...». Ушел удивительный человек, талантливый писатель, смелый издатель, который даже авторов без  протекции печатал (а подобное  редко случается).  Напечатал и мою прозу.  Незабываемо и другое. Владимир Максимов отказался подписывать письмо, призывающее к расправе над оппозицией при штурме Дома советов в 1993 году. Но то, что произошло тогда, уже не изменишь. Между ним и его прежними друзьями - кровь. Повторяю, панихида происходила в 95-м, то есть спустя два года после разгрома Дома Советов, когда прежние друзья уже заработали себе благосклонность власти, заодно и место под солнцем, исповедуя тезис: всё существующее и справедливо и несправедливо и в обоих случаях  равно оправданно.

   С каждым словом священника на душе делалось тяжелей. Боль не проходила, меняла формы еще и потому, что рядом стояли люди, утверждавшие: «Кровь была необходима!». Как ни удивительно, у нас теперь есть многое из запретного прежде, а вот милости к падшим нет.

    Священник произнес последнее слово, звон колоколов настиг меня уже на улице. Я шла, продолжая негласный спор с одним воспаленным персонажем. Предположим, это переводчик с древнегреческого.

    Как-то наш уважаемый муж приказал освежить в памяти мифологию, дабы возненавидеть Антея, приверженного земле. "Время от времени, - говорил он, - Геракл должен убивать Антея!" Интеллект толкал почтенного на глубины, а человеческая природа - на мелководье. И он тоже одобрял кровь 93 года. Наверно, всем суждено болтаться между Сциллой и Харибдой под флагом собственного молекулярного строения. Но посвященные в античность в особом положении со времен Человека в футляре. В отличие от остальных незыблемость - их послушание. А незыблемость... Пусть другие поют ей хвалу.

    И всё-таки приверженцы силы будут разочарованы: вопреки всему,  даже бездушному здравому смыслу,  Антей жив! Геракл не убил его, как это представлено древними. Хватило же  Гераклу ума не взваливать на себя небесный свод: удел героев - авгиевы конюшни.

    Это злачное место искусства мало кто обошел. Собственно, об этом и речь: Геракл, Антей или ни тот, ни другой. Смутное время заносит в крайности. Трудно, почти невозможно обойти моду и как следствие - вывернутость всего наизнанку (она почему-то называется «раскованностью»). Реакция на бывшую долго запретность, что ли?.. Но запреты запретам рознь. Теперешняя "раскованность" заставляет вспомнить обычай, связанный с похоронами колдуна. В его могилу вбивали осиновый кол, а само место опахивали козой. Вас охраняют, а не утаивают от вас – не здесь ли идея запретности?
               
            4.

     И всё же кому-то удается остаться вне конъюнктуры. И тогда загадку творчества сменяет загадка благотворительности. Увы, неудобная тема. Козимо Медичи, Лоренцо Великолепный... Золотой фонд  бескорыстия, приложимого к искусству. Кто из нынешних скажет подобно Альфонсу Великому, королю Неаполитанскому, обратившемуся к гуманистам: "Я буду делить с вами последний кусок хлеба?.." И всё-таки...

    Один предприниматель вложил тысячу-другую долларов ради того, чтобы картины Б.Отарова увидели свет. Сам предприниматель в брусничном пиджаке, но без искры (в отличие от Чичикова),  возник среди публики, чтобы поклониться и сказать пару слов. Здесь можно воскликнуть: "Господи!" и вспомнить Третьяково-Морозово-Щукиных, с ними бесчисленных - щи лаптями хлебали, но отстегивали ассигнации, а еще лучше выставить самого брусничного и показывать по билетам. Таково явление всё равно, что притча о блудном сыне: даже когда его нет, почему-то думаешь о нём. И наскребаешь ряд... Хотя враждуешь с персономанией: великое сродни анонимному - вот вера, укрепленная явлением египетских пирамид.
     И всё же среди моих слез по поводу Брусники и российских банкиров нет ни одной слезы умиления. Химический анализ показал. Почему? Потому что я увидела человека с деньгами и набором соображений, не имеющих отношения к искусству. И чувство наивное благодарности тает. Остается личный сюжетец имени Владимира Максимова.

    - Вы от кого? - деятель независимости, публицистики и пристального взгляда
задает вопрос банальной разносчице собственных рукописей.

    - Я?.. От себя.

    - Но мы  вам ничего не заказывали.

    - А я по заказу не пишу.
 
    - Что же прикажете:  позавидовать вам?  посочувствовать??

    – Зачем? Лучше возьмите и почитайте.

    Деятель ухмыльнулся,  подумал и взял. Ведь на столе у него уже было чтение - мудреное, в переплете, о древних героях и мифах.
 
    – Морские нимфы, - сказала я, понимая, что диалог возможен, -  если помните,  подплывали к скале, где известная вам личность  мучилась, и услаждали героический слух пением. И личности становилось не  так тяжело, как принято думать.

    – Там заправлял орел. Он и заказывал музыку, – ответил деятель, сообразив, о ком речь.

    – Ну, знаете,  чтобы  орел клевал вам печень,  не обязательно быть Прометеем. Он проделывает это с любым. Каждый день. Будучи уже с двумя головами.
   
     Деятель улыбнулся и придавил рукопись героическим томом.  Через некоторое время я увидела её напечатанной. Такое нечасто бывает.   

    Тень реальных условий следует по пятам. Наверно, она сопутствовала и Борису Отарову. Искушала, манила, нашептывала. Но прелесть земного прочерчивания!.. Знак Судьбы. Удел избранных. Быть может, всё, что она заключает, только микрон интеллектуальных усилий, вписанных в картину мироздания. Прочее - от лукавого.
 
      5.

   Отаров был уверен в идее связи всего со всем,  а жизнь без любви  находил грехом и безнравственным состоянием. Он показывал это цветом. И однажды сказал: «С какого-то мгновенья я почувствовал, что могу думать цветом»., - тем, который  рождается интуицией. Самое невзрачное в его внутреннем зрении  выходило за пределы  обычной видимости, излучая магические оттенки. Потому он и фиксировал их с помощью смол, лаков, закреплял широким мазком, выходящим за пределы плоскости, где осколками, кусочками дерева, тканей,  металла дополнял поверхность  и создавал иллюзорный объем.  Так  картина выступала  из глубины и, приближая поток  живописной энергии к зрителю, объединяла в себе гипноз формы и цвета. Часто одна картина продолжала другую,  и в серийном движении собрание становилось  гимном избыточности. Темы мореплавания, борьбы со стихиями, восхождения выдавали  близость романтике Александра Грина.

     Поклонение красоте и возвышенности осталось за порогом лета 1941 года. С первых дней войны командиром мотоциклетного разведывательного взвода  Отаров вступил в бой. Ему, знающему немецкий язык,  предложили службу в штабе. Он отказался.  И вот Калининская область. На десятки километров  деревни, от которых остались одни названия, убитые товарищи, горе жителей, сугробы, холода, голодовка, атаки немцев, первые бомбардировки,  свист падающих мин. А когда дивизия ушла на отдых, Отарова  на три месяца свалил  сыпной тиф. После болезни снова дивизия, тоже гвардейская, наступление на Ржев, который  взять не смогли.  И опять минные поля, рвы, доты, дзоты…

       Он воевал в составе шести фронтов, в конце войны на Украинском  участвовал в освобождении Одессы, Николаева, Херсона.
 «Свеча догорает в землянке,  в которую еле влезаешь, - сообщает  в письме. – Сейчас накроюсь шинелью и усну, чтобы встать в четыре утра, чтобы снова отдать все силы организации боя. На днях мне посчастливилось принять настоящую ванну. Да, да, с горячей водой. Я мылся три часа, пока меня не выгнали силой.  Я не буду вдаваться в подробности, например, такие, что вода была горячая, но грязная, как смола, что степной ветер дул так, что плащ-палатка не помогала, что в воде могли находиться или ноги или туловище, такая была маленькая ванна. Но факт остается фактом – я мылся в ванне. После этого мне показалось, что я снова стал Борисом 41-го года».

      В 41-м ему было 25 лет.

         6.

    И вот в 2025-м году я узнаю, что в музее нонконформизма готовится экспозиция. Среди перечисленных художников имя Бориса Отарова.
   Обрадовалась. Вспомнила  выставку на Крымском валу в конце 90-х, свою работу, которую написала под впечатлением. Моя рука заскользила  по клавиатуре  компьютера дальше, я нажала кнопку и обнаружила на экране надпись: «Отаровские чтения», 2014г. Страниц на 200. Я читала целый день.  В основном  мне понравилось всё: и  отрывки из книги Александрова, и статья из «Нашего наследия» и разные высказывания, диалоги, но один вопрос я все же  могла  бы задать предполагаемому куратору: « А почему на чтения не пригласили меня?» Ведь я одна из первых отметила творчество Отарова. Не по заказу, как делаю вообще всё, на свой страх и риск, без какой-либо гарантии на публикацию и всё же опубликовала в журнале  «Знание – сила»,   затем -  в трех своих книгах: «Гербарий огня», «Портрет из холодного воздуха», «Колыма становится текстом».
     Почему не позвали? Можно посчитать подобное невнимание случайностью. Если так, то она не оправдана, потому что вызвана подсознательным пренебрежением ко всему и всем, кроме "своего»  и "своих". Такие вещи считаются некорректными.  И я не боюсь назвать их  корпоративно-тусовочными. С куратором в свое время  я достаточно долго общалась, даже была у неё на музыкальном вечере,  посвященном дирижеру Фуртвенглеру. Вечер я описала в новелле  «Портрет из холодного воздуха». Это был день смерти Бродского. 

     Мне кажется, причин для особой забывчивости не имелось. Полагаю, что сам Отаров Борис Сергеевич с его масштабным мышлением со мной бы согласился. И не только по этому поводу.  Меня удивило   и другое:  при достаточно частом упоминании в «Чтениях» общества "Бубновый валет", который Отаров очень ценил, не названо имя Осмеркина. Это был потрясающе утонченный,  верный своему дару мэтр, которого Отаров просто не мог не любить. Забыть про Осмеркина просто грех. Его работы удивительны верностью художника своему дару. Был сезаннистом,  им и остался, писал до последнего часа  и умер с кистью в руках.
    Короче, дело давнее, 2014 года   Моя работа конца 90-х, она нисколько не устарела. И вот жизнь подкинула  такой много проясняющий эпизод на тему «сама по себе». А впрочем, пригласили-не-пригласили, в общем – одно и то же. Главное: Отаров был, и его творчество состоялось.