Дни недели

   Картинки с натуры


     ВОСКРЕСНЫЙ ДЕНЬ

     Погода была великолепной, и, если бы не деревья, украшенные золотом осени, можно было подумать, что сейчас весна. Утром в скверах по дорожкам расстилалась дымка. К полудню она исчезла. Ветра не было, и деревья не шумели своей багряно-золотистой листвой. Было тихо. И только издалека доносился едва различимый шум проезжавших где-то по кольцевой автостраде машин.
     Планерная — тихая окраина Москвы у кромки леса. Люди, не спеша, прохаживаются, гуляя по аллеям скверов; на многих лицах улыбки.
     Солнца не видно на небе — тучи его покрывают сплошь, но погода кажется солнечной, то ли потому, что воскресный день, и люди настроены весело, беззаботно, то ли потому, что осень палитрой красок радует взор. От того весь настрой души моей праздничный.
     И только к вечеру солнце выглянуло из-за туч. Оно осветило дома, улицы и людей, идущих по тротуарам, — всё вокруг залилось жёлтым светом. Лучи солнца отражались в окнах домов. По мере того, как клонилось оно к горизонту, его диск становился ярко-красным, и вот уж пожар охватил все окна многоэтажек, но вскоре стал меркнуть и с последним лучом погас.

     Москва. 27 сентября 1981 г.



     ТЯЖЁЛЫЙ ДЕНЬ (Понедельник)

     Понедельник считается днём тяжёлым, независимо от того, тяжела иль легка была в этот день работа. Трудный день начинается с утренней давки в автобусах и трамваях, завершаясь утомлённым вечером. Вечер большого города — время суток, когда трудовой муравейник от забот тяжёлого дня отдыхает.
     Но вечер недолог. Ночь ложится на город. Сырая, холодная мгла тёмным бархатом поднимается снизу, и канут в неё дома, скверы, улицы, по которым только что спешили с работы домой многочисленные прохожие. Зажигаются окна в домах. Но к полуночи окон светящихся единицы, и слепые громады подпирают собою набрякшее тучами чёрное небо, да жужжат напролёт всю ночь вывески и витрины, разливая холодный неоновый свет на пустые улицы. Город спит. Ему снится сон. Необъятный, из миллионов отдельных снов, перемешанных, будто в гигантском калейдоскопе: сон ребёнка, старухи, матери, сон рабочего, инженера, начальника, сон собаки бездомной, голубя и цветка на газоне города; снятся радости и кошмары, снится вечное и суета. И несменными часовыми фонари этот сон стерегут до утра. Город спит, набираясь сил перед новым рабочим днём.

     Москва. 28 сентября 1981 г.



     УЛИЦА (Вторник)

     Улица, по которой мы утром идём на работу, ничем не отличается в другое время суток от десятка таких же улиц Тушинского района Москвы, перекопанных во многих местах, с кучами мусора и опавших листьев. Но в этот утренний час она — сказочная. Мы идём навстречу восходящему солнцу: его огромный огненный шар лежит в конце улицы и готов вот-вот покатиться по ней, разгоняя по сторонам сонную дымку, позёмкой ползущую по земле. Тёмные силуэты деревьев роняют свою листву от едва ощутимого дуновения ветра. Они уходят рядами вдаль по обеим сторонам улицы и где-то в конце её тонут в оранжевом свете восходящего солнца.
     Там, вдалеке, улицу пересекает шоссе, по которому несутся автомашины, трамваи, автобусы. Их влажные от утренней росы крыши блестят, и впечатление, будто огненный шар плещется в золотистой реке…
     Вот мы подошли к шоссе. Огненный шар оторвался от горизонта и стал ослепительно ярким, и улица обрела свой обычный вид.

     Москва. 29 сентября 1981 г.



     ДЕНЬ КОНСТИТУЦИИ (Среда)

     Сегодня в стране государственный праздник — День Конституции — праздник без повода, без причины. Потому и лица у людей на улицах какие-то мрачно-серые; нет того веселого настроения, которое возникает при виде цветных шаров, улыбок и флагов в дни настоящих праздников. Нет на улицах и постоянных попутчиков всех советских празднеств — пьяных. Магазины, киоски, ларьки закрыты, будто все продавцы ушли на фронт. На окраине города улицы жутко пустынны. Кто-то засел на кухне, кто-то прилип к телевизору, другие же устремились сегодня в центр — в музеи, парки, на выставки. Вот и я, не зная, что делать в этот выдавшийся среди недели свободный день, спустился в метро и отправился на ВДНХ.  И вот я на перроне в центре. Как многолюдно здесь! Я вливаюсь в людской поток, состоящий из тысяч затылков, воротников, пальто и курток; из тысяч голов в шляпах, фуражках, тюбетейках, бурках, ушанках, платках и без таковых. Курчавые и лысые, черные и русые, красивые и сивые — головы, головы, головы… И вся эта головастая река мерно течёт по широкому перрону метро, сужаясь у эскалаторов, будто в запруде, и, замедляя свой ход, раздваивается на рукава и двумя ручьями ползёт медленно вверх и где-то там, далеко наверху, исчезает из виду. Будто щепку, из огромной людопроводной трубы, вынес меня из метро людской поток, и вместе со всеми я влился в безбрежное море толпящихся у витрин, плакатов и схем, стоящих в очередях у входов в кафе, столовые и магазины, ждущих, снующих, спешащих…


     ДИСКОТЕКА

     Вечером в рабочей общаге Ремонтно-строительного управления №1 Тушинского района Москвы, по улице Вилиса Лациса, 23 — танцы. В «красном уголке», где на стене висит портрет Брежнева с орденами, уже собралось человек двадцать-тридцать, подвыпивших малость по случаю Дня Конституции, обитателей данного заведения. Врубили магнитофон «Маяк», и на всю катушку — музыка! Вот первый «танцор» выруливает под эти звуки на середину комнаты: движения его ломано-судорожные. За ним выплясывает другой, третий… и вот толпа мужиков и баб хромает, прыгает, улюлюкает и машет руками в такт магнитофонных ритмов.
     Стоя поодаль, я с внутренним любопытством наблюдаю всю эту неистовую кривопляску полных жизненных сил и энергии тел.
     Наш век — век науки и техники: век космический, атомный, электронный… — так, во всяком случае нам вещает радио и телевидение, о том пишут газеты с журналами. И, казалось бы, чем выше прогресс технический, тем требовательнее должны быть к новаторству и в культуре, образовании и духовности. А на деле наоборот. Обзаведясь рычагом и кнопкой, человек стал ленивее, примитивнее, «проще».
     Мы сегодня строим дома, не отягощая их архитектурными украшениями, и получаем в итоге коробки зданий. В домах мебель топорная, примитивная: вертикаль, горизонталь, прямой угол — решили все творческие проблемы столяров прошлых веков: элементы готики, рококо и шинуазри, инкрустация оловом и латунью, маркетри, интарсия и резьба по дереву. Да зачем же вся эта мещанщина — непонятное, лишнее, вредное — человеку советскому, строителю светлого будущего — коммунизма? Потому и мебель из ДСП лакированная: было дерево, а теперь лишь внутри опилки.
     Мы такие же лакированные и блестящие внешне, под мораль аккуратно причёсаны, а внутри — труха, мякина духовная. Изгиб, узор, мысль... теперь ни к чему — пустое. Массы устраивает прямое, прямолинейное, плоское: в быту и искусстве, работе и отдыхе, мыслях и даже чувствах. Некогда люди культурные палитрой движений и форм выражали чувства. Танец поистине выразитель душ! Будь то «Трепак», кадриль, «Камаринская» или же «Барыня».
     Но вот «архитекторы нового», те, кто были когда-то ничем, но став всем, вместо вальса, фокстрота и танго, мазурок, полонезов и полек, привнесли конвульсии. Что выражают их телодвижения? — страсти и вожделения, душу плоскую без глубины.
     И вращаются бобины магнитофонные, и ревут динамики многваттные, и мигают лампочки цветомузыки... И под технику, электричество, электронику исполняет свой танец советское поколение.

     Москва. 7 октября 1981 г.



     НЕБО ЗАТЯНУТО ТУЧАМИ (Пятница)

     Небо затянуто тучами, с которых то и дело срываются мелкие капли дождя. По тротуарам спешат прохожие, потупив головы и втянув их в ворота плащей и пальто. Люди идут, глядя под ноги, не замечая, ни древних стен Кремля, ни величественных соборов, ни идущих навстречу таких же понурых прохожих. Каждый в мыслях своих: кто в прошлом, кто в будущем, но в настоящем — почти никого. Все спешат, все торопятся из своего ниоткуда в своё никуда. В настоящем для них лишь холод да мокрый асфальт и тени, тени, тени, бегущие под дождём. Суета и отрешённость.

     Москва. 9 октября 1981 г.



     ОХОТНИК (Суббота)

     Пополудни выглянуло солнце. И холодный осенний воздух стал прозрачнее. Огромное синее небо, окаймлённое по всему горизонту облаками, выглядело живописно. Где-то там, далеко за горизонтом, шёл дождь, а здесь, над городом, вовсю светило по-осеннему яркое солнце.
     Суббота — «короткий день». Работу закончили в одиннадцать, и теперь мы с напарником сидим в старом дворе, ремонтируемого нами дома, и ведём непринуждённый разговор. Гена — москвич, охотник; он пришёл в ремонтно-строительное управление, чтобы заработать квартиру. Он с азартом говорит об охоте, собаках, звере и птице. Его незамысловатые, короткие истории будят воображение. И я, слушая их, переношусь в то раннее утро в лесу. Впереди бегает шустрая собачонка. И лес уж давно проснулся и зажил своей, до конца понятной только ему — лесу — жизнью. Мне же видится он ещё в полудрёме — будто бы он досматривает свой сон. Туман, расчерченный полосами лучей, пробивающихся сквозь густую, но уже пожелтевшую крону дерев. Он постепенно редеет, открывая взору глубины леса, но ещё долго стелется по земле, заполняя низины, овраги, нежно кутая, будто детёнышей, малые деревца и кустарники. Солнце встаёт над лесом! Лес наполняется ветром и звуками. Жизнь пробудилась, жизнь торжествует!
     И вот в эту сказку пришёл человек с ружьём. Зачем? Любоваться картиной пробуждения леса? Нет. Он пришёл и принёс с собою смерть, чтобы этот, только-только начавшийся день для кого-то стал днём последним.
     Гена и я совсем продрогли, сидя во дворе на скамейке. Мы идём в бытовку и греемся у электрокамина. Затем, переодевшись, расходимся: он — домой, я — в общежитие.

     Москва. 17 октября 1981 г.



     НОЯБРЬСКИЙ ДЕНЬ В МОСКВЕ (Воскресенье)

     Весь день моросит, не переставая мелкий дождь. По небу ползут серые, похожие на дым, тучи. Обезлюдившие улицы. Блестящая от луж земля. Белые корпуса многоэтажек на фоне тёмного горизонта. Воскресный день кажется серым и будничным.
Весь день просидел дома, если не считать похода на почту и в магазины.
     А в магазинах, как всегда, много народа. Мокрые от дождя люди толпятся чёрными очередями у касс и такими же мрачными длинными вереницами у отделов с товарами. От мокрых одежд исходит испарина, и в тесных помещениях невыносимо душно. Обежав магазина три в поисках нужных продуктов, и промокший до нитки, я вернулся домой. Сейчас поздний вечер. Редкие капли дождя, срываясь с крыши, стучат о жесть подоконника. Я на кухне пью ароматный чай и вспоминаю лето.

     Москва. 1 ноября 1981 г.



     РАБОЧЕЕ УТРО (Понедельник)

     Просыпаюсь. За окном ещё ночь, по радио — зарядка, значит, скоро рассвет. Вылезать из постели не хочется. Лежу, вспоминаю сон.
Поднявшись, первым делом включаю все конфорки электроплиты, так как по комнате «бродит колотун». Сделал зарядку, умылся. На улице стало светлее. Открываю окно и свежий морозный воздух, обдав лицо моё холодом, врывается в комнату.
     Внизу, на земле, на деревьях и даже на проводах в предутреннем свете синеет снег. Мне становится холодно и, затворив окно, я смотрю сквозь замёрзшие мутные стёкла, как заводят владельцы свои машины, ночевавшие во дворе, как они, урча моторами и дымя выхлопными трубами, покидают одна за другой пустеющий двор, увозя на крышах своих шапки снега.
     В доме напротив в окнах, то в одном, то в другом, гаснет свет. Наступило утро.
     Выхожу на улицу. За пеленою зимнего дня не видно ни солнца, ни облаков. Лишь посланницы скупого неба — редкие снежинки тихо падают наземь.
     Люди, ёжась от холода, спрятав руки в карманы, спешат на работу. Я вливаюсь в людской поток, и он уносит меня туда, где грохочут трамваи, и шумит автострада.

     Москва. 9 ноября 1981 г.



     БЕЗВЕТРЕННЫЙ ЗИМНИЙ ДЕНЬ (Среда)

     В середине дня небо вдруг треснуло и в его расщелине появилось солнце. Оно осветило мёрзлую землю с клочками снега, понуро стоящие деревья… и мир, казалось спавший доселе, проснулся, ожил.
     Стая голубей, грустно сидевших на карнизе не воркуя, вдруг поднялась с шумом в воздух и опустилась на другой стороне улицы. Два нахохлившихся воробья прилетели откуда-то и, громко чирикая, стали прыгать возле замёрзшей лужи. А через час-другой снег, лежащий на крышах, стал таять, вода зажурчала в водосточных трубах и, падая каплями с крыш и карнизов, ручьями текла по мёрзлой сухой земле.
Мне приходилось наблюдать такую же странную среди зимы погоду в Крыму: чистое голубое небо, яркое солнце на нём, с крыш — звенящий капель, на ветках — чирикающие воробьи, — кажется, будто в воздухе уже носится дух весны, и на деревьях скоро распустятся почки, даря зиме чудесный зелёный наряд. Взглянешь вокруг — повсюду люди, кутающиеся в тулупы, в зимних пальто, в тёплых шапках, на земле промёрзшие лужи, и вспомнишь, что сейчас только ноябрь, дыхнёшь — пар клубится, и самому становится холодно.
     А между тем, солнце склонилось к западу и скрылось вскоре за многоэтажками. Узором тонкого льда покрылись ручейки талой воды, ещё недавно струившейся и живой.
     Синий вечер. Безветренно, тихо… И мороз набирает силу.

     Москва. 11 ноября 1981 г.



     ФАНТАСТИЧЕСКИЕ АССОЦИАЦИИ (Воскресенье)

     Зима взяла бразды в свои снежно-морозные руки. Прошлой ночью шёл настоящий снег. А на утро — удивительная картина: всё то, что было чёрным, стало белым, а белое — чёрным. Будто фотограф неведомый сфотографировал весь тот вчерашний мир и, не доведя процесс до конца, так и оставил его негативным: там, где вчера чернели клумбы с низким кустарником и ярко выделялись на чёрном фоне земли светло-серые асфальтовые дорожки, теперь было бело и по этому белому полю ползли, извиваясь, грязно-коричневые змейки тропинок по которым спешили куда-то люди. И над всей этой бледной землёй нависало угрюмое тёмное небо. Свет, струящийся от земли к небу, создавал необычную картину светотени, вызывая в душе фантастические ассоциации.

     Москва. 15 ноября 1981 г.



     ЧАРЫ (Понедельник)

­­      На улице холодно. Люди почти бегут, не задерживаясь ни у киосков, ни у афиш. Исключение, — только цыгане, стоящие на углах домов у оживлённых перекрёстков в центре Москвы. Это их работа: высмотреть и безошибочно, интуитивно определить из числа прохожих того, кто непременно купит у них товар.
      Я иду навстречу потоку согбенных от холода людей, одетых ещё по-осеннему. Ветер ударяет в лицо роем снежинок; они липнут к ресницам, к усам и ложатся белыми точками на одежду. Вдруг, я споткнулся на ровном месте, зацепившись ногой о ногу, и предо мной, будто из-под земли, выросла фигура немолодой цыганки. Низкорослая, смуглая, с черными, будто сверлящими насквозь, глазами. Она предлагает мне свитер, называя цену, и всё повторяет: «Мы опаздываем на поезд. Очень спешим…». Я отказываюсь и продолжаю свой путь. Пройдя с квартал, останавливаюсь, решаю купить у цыганки свитер (не знаю, что побудило меня это сделать) и, приготовив заранее деньги, иду обратно.
     Цыганка по-прежнему стоит на углу, забыв о своём поезде, и высматривает прохожих. Я направляюсь прямо к ней. Вот она глянула в мою сторону, и улыбка довольная появилась на её напряжённом лице.
     Она проворно всучила мне свёрток в обмен на деньги, то и дело оглядываясь по сторонам. Это опасливое её поведение передалось и мне, будто у меня и у этой цыганки неведомый общий враг притаился где-то в кипучей московской толпе. И по этой причине я не стал тут же, на улице разворачивать и смотреть покупку, поверив «сообщнице» на слово. Я поспешно положил свёрток в свой дипломат, и где-то глубоко в сознании пронеслись слова: «Кот в мешке, не иначе».
     Всё оставшееся время, пока я бродил по городу, меня не оставляла мысль: «Что же я такое купил у цыганки?» Но, думая так, я не испытывал никакого желания наконец достать пакет и воочию убедиться, что там. При этом мне становилось смешно: надо же, купил и не знаю, что.
     Вечером, придя домой в своё рабочее общежитие, первым делом достал я из дипломата свёрток, развернул и вижу: вместо зимнего свитера летняя майка.
     Сосед, увидев мою обновку, утешил: «Ну что ж, цена ей та же. Будешь летом в Крыму носить».
     Что заставило меня в ноябре купить летнюю майку, зимний ли холод, чары ль цыганки?..

      Москва. 16 ноября 1981 г.



     НАСТРОЕНИЕ В… ШАПКЕ (Суббота)

     Морозный вечер. Метёт кура. Иду я по бывшей Тверской. Гляну влево — машины весело пробегают, сбивая снег дворниками со своих огромных стеклянных лбов. Гляну направо — витрины всеми цветами радуги переливаются. Навстречу бесконечным потоком спешат прохожие, будто бы «навеселе». Оглянусь назад — Кремль стоит! на зубцах стен его снег лежит. Ну, просто зимняя сказка! Радостно у меня на душе!!!
     Иду я, любуюсь городом. Как вдруг — ветка дерева. И, вроде, пригнулся, да как-то не рассчитал: сорвало с меня шапку. Глядь на ветку, а её там нет. Посмотрел я назад – лежит. И где бы вы думали? В луже. Поднял я её и давай отряхивать, а она уж морозцем схватилась. Народ засматриваться на меня начал, им ведь повеселиться — покажи только палец. И кто-то из проходивших заметил, тыкая в мою сторону пальцем: «Наверное, мех из водоплавающего зверья, так в воду и просится…»
     Надел я её — ни шапка, а чучело с перьями, и греть перестала. Настроения никакого. Иду, уткнувшись глазами в землю, каждое дерево обхожу — хоть одна б лужа мне на глаза попалась; видать, во всей Москве единственная была, и в ту угодил.
     Подумаешь, шапка — экая мелочь, а вот ведь испортила настроение.

     Москва. 21 ноября 1981 г.



     СОЛНЕЧНЫЙ ЗАЙЧИК (Воскресенье)

     Первое, что я увидел, проснувшись — солнечный зайчик в комнате на стене.
     Это раннее зимнее солнце протянуло ко мне свой луч-привет.
     Я поднялся с постели. Солнце едва оторвалось от горизонта, как жёлтые его брызги вдруг окропили безжизненно-хладную землю, разбросались по белому инею на ветвях и отбросили длинные синие тени на золотистом снегу.
     Но вот солнце спряталось в тучу. Свинцовая серость легла на землю. И лишь далеко на востоке долго ещё светилась бирюзой узенькая полоска неба.

     Москва. 23 ноября 1981 г.

________

     Поэтика остановленного мгновения: рецензия на ранний цикл Сергея Никулина «Дни недели. Картинки с натуры».

     Ранний цикл Сергея Анатольевича Никулина «Дни недели» — это не просто подневные записи москвича рубежа 1980-х годов. Это тонкое, почти акварельное исследование феноменологии городского пространства и темпоральности, в котором уже угадывается зрелый почерк будущего мастера слова. На первый взгляд, перед нами камерные, подчеркнуто безыскусные зарисовки, фиксирующие погоду, свет и настроение толпы. Однако при внимательном прочтении текст обнаруживает глубину философского высказывания, свойственную лучшим образцам русской созерцательной прозы.

     Хронотоп циклического времени и становление героя.

     Главная художественная удача автора — работа с категорией времени. Никулинъ выстраивает повествование в строгой календарной последовательности: от осени к зиме, от сентября к ноябрю. Перед нами несколько замкнутых недельных кругов, но цикличность эта обманчива. Повторяясь, дни недели меняют свою оптику и эмоциональный регистр: первый воскресный день наполнен золотом и праздностью («погода казалась солнечной, потому что воскресный день»), тогда как ноябрьское воскресенье — это уже «обезлюдившие улицы» и серый дождь. Смена природных декораций становится метафорой внутренней трансформации лирического героя, проходящего путь от отстранённого созерцателя до человека, вовлечённого в драматические коллизии быта.

     В этом смысле ранний дневник Никулина наследует традициям Пришвина с его вниманием к «мгновениям» жизни природы, но смело переносит этот метод в урбанистический ландшафт спальных районов Москвы — Тушино, Планерная, улица Вилиса Лациса. Город у автора одушевлён: он «спит, набираясь сил», фонари «стерегут сон», а дома превращаются в «слепые громады».

     Импрессионизм как метод.

     Стилистически ранний Никулинъ работает в импрессионистической манере. Ему важно не столько событие, сколько впечатление от него. В зарисовке «Улица» (Вторник) восход солнца передан через сложную игру света: утренняя дымка, «ползущая позёмкой», влажные крыши машин, похожие на золотистую реку, и, наконец, оранжевый шар, который преображает перекопанную, некрасивую улицу в сказку. Автор мастерски использует приём остранения, заставляя читателя увидеть привычный индустриальный пейзаж как чудо. Особого внимания заслуживает цветопись: багряно-золотистый сменяется свинцовой серостью, «синеющий снег» предутренних сумерек контрастирует с холодным неоновым светом витрин. Апофеозом этой оптической игры становится зарисовка «Фантастические ассоциации», где выпавший снег превращает мир в фотографический негатив.

     Поэтика тихого диссидентства и сатирический взрыв.

     Было бы ошибкой считать эти записи аполитичными. Уже в раннем творчестве Никулинъ с большим гражданским тактом фиксирует экзистенциальную пустоту советского ритуала. Однако если в «Дне Конституции» (Среда) мы видим холодноватую иронию — «праздник без повода, без причины», закрытые магазины, будто «продавцы ушли на фронт», — то в «Дискотеке» происходит резкий жанровый и тональный слом. Из созерцателя автор превращается в почти публицистически острого сатирика.

     «Дискотека» — нервный узел всего цикла. Помещённая хронологически сразу после «Дня Конституции», она даёт беспощадный срез советской действительности. Сцена в «красном уголке» общаги, где под портретом Брежнева с орденами происходит «неистовая кривопляска», написана с блестящим сарказмом. Танец здесь — не искусство, а «конвульсия», выражение «плоской души без глубины». Метафора доведена до афористичной точности: лакированная мебель из ДСП, «снаружи — блеск, внутри — опилки», становится символом целого поколения, «под мораль аккуратно причёсанного, а внутри — труха, мякина духовная». Это редкое для раннего Никулина по силе прямого высказывания место показывает, насколько автор ощущает разрыв между декларируемым прогрессом («век космический, атомный, электронный») и культурным одичанием масс.

     Антитеза жизни и смерти.

     В сцене разговора с охотником Геной (Суббота) автор создает почти толстовскую по силе антитезу. Рассказ начинается с поэтического гимна пробуждающемуся лесу, наполненному «ветром и звуками», где туман «кутает малые деревца, будто детёнышей». И в эту гармонию вторгается человек с ружьем. Фраза «Он пришёл и принёс с собою смерть» звучит как приговор прагматичному, потребительскому отношению к миру.

     Иррациональное и комическое: новое измерение цикла.

     Зарисовка «Чары» (Понедельник) открывает в цикле новую грань — интерес к иррациональному, почти мистическому началу в повседневности. Встреча с цыганкой, странная, необъяснимая логикой покупка летней майки в ноябре — это не просто анекдот, а притча о тёмной, «чарующей» стороне жизни, неподвластной разуму. Риторический вопрос в финале: «Что заставило меня в ноябре купить летнюю майку, зимний ли холод, чары ль цыганки?..» — остаётся без ответа, но именно эта открытость придаёт тексту экзистенциальное измерение.

     Интересно, что «Чары» вступают в диалог с «Настроением в… шапке». Оба текста построены на «мелочи», которая вдруг овладевает человеком. Но если в «Шапке» комический эффект достигается через самоиронию и бытовой гротеск (упавшая в единственную лужу шапка, меткое замечание прохожего о «мехе из водоплавающего зверья»), то в «Чарах» улыбка автора окрашена тревогой: «кот в мешке, не иначе». Так в, казалось бы, незатейливые «картинки с натуры» вторгается тема непредсказуемости, «инаковости» мира, не сводимого к советской рациональности.
 
     Заключение.

     Ранний цикл «Дни недели» ценен своей многослойностью. Он начинается как импрессионистический дневник наблюдений за природой и городом, но постепенно набирает философскую и социальную глубину. Здесь есть место и пронзительной лирике («Солнечный зайчик»), и жёсткой сатире («Дискотека»), и мистической новелле («Чары»), и трагическому размышлению о жизни и смерти («Охотник»). Сергею Никулину удалось главное: не прибегая к громким метафорам, через погоду, свет, случайно оброненную в лужу шапку или стаю нахохлившихся голубей, рассказать о хрупкости бытия и о стойкости души, способной даже в «тяжёлый понедельник» увидеть «солнечный зайчик на стене». Текст обладает несомненной художественной ценностью и рекомендуется к публикации как яркий образец ранней прозы автора, свободной от идеологических штампов и дышащей воздухом искреннего, глубокого наблюдения.