Боярский ангел

Всё её детство родители Лики жили, копаясь в прошлом и тревожась о будущем. По вечерам всей семьёй они собирались на ужин, и начиналось. Разговоры о том, как надо было сделать по-другому, не надо было Петровым давать в долг, не надо было вообще эту машину покупать, зачем мы потащились на это море, а надо было соглашаться на эту работу, и прочее и прочее. По всему выходило, что жизнь Ликиной семьи сплошь состояла из сожалений. Порой Лика была уверена, что они сожалеют и о своём браке, и о её рождении. Она знала, что поженились родители по залёту. И жили довольно несчастливо, судя по количеству сожалений.

Вторая часть ужина состояла в разговорах о страхе будущего: кризисы, безработица, маньяки, безнравственность, куда катится этот мир, конец света, предсказания Нострадамуса, вот у Петровой муж умер за два месяца от рака, а ведь какой мужик был — цветущий, а у начальницы сестру машиной сбило на переходе, вот и ходи.

Лика была девочка умненькая и всё впитывала как губка. По вечерам, в кровати, она начинала собственный разбор полётов: что она сделала не так и что плохого может с ней произойти. Она очень боялась стать наркошей — вдруг конфетой угостят, а там намешано, а ты с первого раза подсаживаешься. Стать алкоголичкой по той же схеме — в компот подольют. Не поступить в институт, не закончить его, не найти работу, не выйти замуж, как тётя Света, и не родить детей, как та же тётя Света, которая завела десять кошек и которую жалела вся семья. Старая дева, так о ней говорили, бедняжка.

Лика обладала развитым воображением и вполне себя видела и жертвой маньяка, и дворничихой, и старой девой. И да, ещё болезни. У родителей была медицинская энциклопедия, которую она штудировала, находя у себя признаки всех болезней сразу. Она напряжённо прислушивалась к своему организму и следила за ним: не сбилось ли сердце с ритма, не странно ли кольнуло в боку.

Так она дожила до совершеннолетия. Нервы были ни к чёрту. Зато школу она закончила с серебряной медалью и поступила в университет. Но на этом тревоги не закончились, а только начинались. Как найти себе парня, чтобы не мешал учёбе, как не вылететь и сдавать на отлично все сессии. Она сразу знала, что надо стремиться к идеалу.

Парням она в своём техническом вузе нравилась. Парней было больше, чем девушек, а Лика была симпатичной девушкой. Про тараканов в её голове никто не подозревал, и она сама тоже была уверена, что все так и живут — раскаиваясь и страшась. К парням, которые к ней клеились, Лика применяла аналитический подход, сразу нацеливаясь на будущее. Она не хотела тратить время на всяких проходных парней без серьёзных планов, поэтому она всем серьёзные планы выкладывала тут же. Парни пугались и сбегали. Впереди маячило будущее старой девы, которое её также страшило, как и раньше.

Потом появился Костя с параллельного потока, чьи планы совпадали с её, и картина мира совпадала с Ликиной — сожаления и страхи будущего. Он так и сказал ей: «Будем выживать вместе». И они взялись за руки. Оба комплекта родителей связь одобрили и начали обсуждать свадьбу.

Так они закончили университет и устроились на работы. И начали выживать.

Запланированно родили дочь, потом с разницей в три года — сына. Им показалось, что это хорошая разница в возрасте. На самом деле дочь оказалась плохой сестрой — щипала малыша и отнимала у него игрушки. С рождением детей страхов стало размером с океан.

Они с мужем пили чай по вечерам, после того как удавалось уложить детей, и пугали друг друга: а вдруг они так и не будут ладить, дочь поздно заговорила, и они боялись, что у неё проблемы по неврологии. Они боялись прививок, осложнений от них, болезней, несчастных случаев, педофилов и следили за детьми как коршуны. Мир казался им ужасным местом, только и думающим, как лишить жизни их отпрысков. Всё общение с детьми сводилось к научению полезным навыкам и нотациям.

С мужем они были на одной волне страха. Жить было очень страшно, и порой Лика поражалась другим, их безответственности. Как они могут тратить деньги на ерунду, ведь на эти деньги можно купить килограмм мяса и сделать котлеты. Она планировала бюджет семьи и старалась, чтобы это было максимально рационально. Дети ныли и требовали игрушек и сладостей. Иногда она сдавалась, но чаще нет, и дети плакали, называя её жадиной. Она рассказывала им про то, какой опасный мир, и про подушки безопасности, и про химию в чупа-чупсах, и про диабет в придачу. Она не была точно уверена, развивается ли диабет от конфет, но бережёного бог бережёт.

Тем не менее отношения с детьми от постоянных отказов портились, особенно со старшей. Она была бунтаркой и слова родителей воспринимала в штыки. Это порождало новую волну страхов в Лике: что дочь уедет из дома и их возненавидит. А ведь она, Лика, хотела как лучше. Всегда.

Дни между работой и домом проносились вихрем. А ещё был муж, которого надо было выслушать. Он тоже боялся увольнений, отсутствия накоплений, выплат по ипотеке и ускользающей потенции.

В день, когда всё изменилось — ну точнее так, всё начало меняться, если быть честным, — они с детьми гуляли в парке у торгового центра. Это был компромисс, потому что тринадцатилетняя дочь просто в парке гулять отказывалась. И если бы у Лики не разболелись ноги от купленных на распродаже кожаных босоножек, она бы не пошла сидеть в уличное кафе. С босоножками было что-то не так: они не натирали и не давили, но ноги в них уставали и болели. И Лика надеялась их победить. Но в итоге ноги заныли так, что хотелось плакать. И они сели в уличном кафе. Заказали по стакану лимонада — выкинутые деньги на ветер. Сын увидел наггетсы, которые ел мальчик за соседним столом, и начал ныть. Лика отказала, рассказав про масло во фритюре, которое никто не меняет, а там канцерогены.

— Но почему ему можно? — заныл сын.

— У его матери своя голова на плечах, — отрезала Лика, но ей стало неприятно.

В итоге дочь сердито уставилась в телефон, а сын — в свой лимонад. Настроение было испорчено. И Лика прикидывала, не пойти ли на попятную и не заказать ли дурацкие наггетсы, как вдруг к ним подошёл странный мужик. Выглядел он как молодой Боярский. С ног до головы в белом, с белым же чемоданом, в руках у него был белый фотоаппарат «Полароид» — дочь просила именно такой, и Лика знала, что это точно выкинутые деньги, потому что просмотреть кадры заранее нельзя, а плёнка стоит как самолёт.

И значит, этот белоснежный Боярский подходит к их столику. Лика напрягается: точно аферист, мошенник, что ему надо? Он без спроса щёлкает их — дочь как раз удивлённо подняла голову. Лика думает: сейчас будет фотографии впаривать, а то и фотосессию. Мужик кладёт получившийся снимок на стол и говорит громко:

— Жизнь — это миг между прошлым и будущим.

И уходит.

— Он похож на ангела, — восторженно говорит сын.

— Он похож на Боярского, — машинально отвечает Лика.

— Хорошо, — соглашается сын. — Он похож на боярского ангела. Мама, кто такой боярский ангел? Он работает на бояр?

— Идиот, — вскивается сестра. — Ангелы не работают на бояр, они вообще не работают, они безработные. А Боярский — это дядька и краш для старпёров.

Лика хочет отругать дочь за «идиота». Но взгляд её прикован к фотографии. На ней она сама — с настороженными глазами и поджатыми губами. Злая. Некрасивая. Готова к обороне. Такая же злая дочь и сын, закативший глаза и высунувший язык.

«Выкини её и забудь», — говорит ей внутренний голос.

Но она рассматривает её и удивляется. Когда она успела так повзрослеть? Когда успели вырасти её дети? Ведь вот буквально вчера она сама была чуть старше своей дочери. А жизнь пролетела, и она… не заметила её. Этот миг. Она провела его в страхах и переживаниях, сожалениях и опасениях. А время не ждёт. Время идёт. А она его и не заметила.

На глазах навернулись слёзы. Она удивилась: она редко плакала просто так. Неужели щитовидка? — ужаснулся внутренний голос. — Надо записаться к эндокринологу.

— Отстань, — сказала ему Лика. — Просто заткнись ради бога. Заглохни, всю жизнь мне испортил.

«Точно щитовидка», — подытожил внутренний голос и обиженно затих.

Потом произошло сразу много странных вещей. Она заказала наггетсы — сын расцвёл, они оказались неожиданно вкусные. Наверное, жутко вредные, но удивительно вкусные. Потом она зашла в ТЦ и купила себе тапки. Клетчатые. И выкинула босоножки. Обычно она ничего не выкидывала, а донашивала, но поняла, что не сделает ни шагу в них.

— Мама, почему? — спросил сын.

— Это не обувь, а кандалы, — ответила Лика.

И домой они поехали на такси, а не на метро.

Дома был муж. Он открыл, удивлённо уставившись на Ликины ноги в тапках.

— Мама выкинула кандалы, — похвастался сын. — И мы встретили боярского безработного ангела. В шляпе.

Вечером, когда дети улеглись, они пошли с мужем пить чай. И как только муж открыл рот, чтобы начать привычно бояться и жаловаться, Лика сказала:

— Мы так не будем больше жить. Как раньше. Я устала выживать. Я хочу попробовать по-другому.

Муж кивнул.

У них не вышло по-другому. Говорят, два алкоголика никогда не смогут бросить пить вместе. Вот и два страдальца — тоже. Они не смогли сохранить брак. Когда они перестали жаловаться и бояться, оказалось, что говорить им, кроме детей, больше не о чем. Они не знали друг друга. Не успели узнать. И было уже поздно.

Лика прилепила полароидную фотку магнитом к холодильнику, и она стала её опорой.

«Я не буду такой, как раньше. Никогда», — твердила она себе.

Страх по-прежнему накатывал, но она научилась быть с ним грубиянкой — иначе он не понимал. Она научилась ему отвечать: «Отвали, сволочь». И даже: «Чтоб ты сдох». Страх дико обижался и обиженно замолкал, пробурчав напоследок: «Ещё пожалеешь, да будет поздно».

А Лика — разведённая. Сбылось таки, чего она страшилась все годы. И оказалось, это не так и страшно, а вполне себе приятно. Наконец задышала полной грудью.

Спасибо боярскому ангелу.