Батюшка Владимир

В Дивеевской обители, где каждый камень дышит молитвой, земля бережно хранит память о подвижнике, чья жизнь стала для многих путеводным маяком.  Жизнь батюшки была подобна яркому, неугасимому светильнику. Паломники, приезжавшие со всех концов земли, говорили о нем с придыханием, как о живом чуде.
— Он ведь не шел, а словно летел, едва касаясь грешной земли, — вспоминала одна паломница, утирая слезы кончиком платка. — Бывало, видишь его издалека: легкий, светлый, летит навстречу, и на душе сразу пасхальная радость. Не каждому было дано его встретить — Господь по сердцу открывал к нему тропинку.
Дверь его маленького домика не закрывалась ни днем, ни ночью. Замков батюшка не признавал, говоря, что от горя и нужды запираться грешно. Принимал всех без разбору: и знатных, и простых, и тех, чьи сердца, казалось, вконец закостенели в грехах. Ни денег, ни даров не спрашивал — помогал даром, по евангельской заповеди, отдавая всего себя до капли.
На исповеди у батюшки время словно останавливалось. Он мог слушать каждого по часу и более, не перебивая, не осуждая. А когда грешник умолкал, батюшка начинал читать покаянные стихи — такие глубокие и искренние, что у самых суровых мужиков слезы катились градом. Чужую боль он не просто сочувственно слушал, он её на себя забирал. Выходил человек от него легким, будто крылья выросли, а батюшка сидел бледный, выпитый до дна чужим горем, но всё с той же светлой улыбкой.
Помнят люди и чудо на источнике. Повезли как-то паломников окунаться в лютую стужу. Вода ледяная, аж дух захватывает, многие робели. Батюшка подошел к краю, сотворил краткую молитву, осенил воду крестом — и первый вошел.
— Идите, родненькие, не бойтесь! — позвал он.
Люди входили и диву давались: вода под его молитвой словно согревалась, становилась ласковой, как в парном молоке. Никто не простудился, у всех только жар благодатный по телу разливался.
— Царствие Небесное нашему дорогому батюшке, — вздохнула женщина. — Трудно привыкнуть, что нет его рядом, что не встретит он больше той дивной улыбкой, от которой отогревались самые израненные души. — Но знаете, — продолжала она, смахивая набежавшую слезу, — когда подходишь к его могилке, это сиротство бесследно исчезает. Приложишься к кресту, и вдруг чувствуешь: он здесь. Всё тот же родной дух, та же тишина, что обнимала тебя у него в келье.
Говорят, святые после смерти становятся еще ближе к нам, потому что им уже не мешают ни стены, ни расстояния. Вот и наш батюшка: раньше к нему в очередь часами стояли, а теперь шепни только имя его в молитве — и он уже рядом, уже слышит. Порой идешь по Канавке, и кажется, будто тень его промелькнула впереди, легкая, почти невесомая, словно он всё так же летит, торопясь утешить очередную заблудшую душу.
Мы ведь к нему не за чудесами шли, а за любовью, которой в мире так мало осталось. Он нас, грешных и колючих, как малых детей жалел. И сейчас, глядя на эти золотые купола, я верю: молитва его за нас пред Престолом Божьим не умолкнет никогда. Ведь такая любовь, какую он в своем сердце носил, не умирает — она только расцветает в Вечности, согревая нас своим неземным теплом.