Деревня Тортолово. 33 двора. Быль. Часть вторая

                *    *    *

    -- Девочка, подойди, не бойся, - Арнольд притянул Татьяну за руку и, крепко удерживая перед собой, разглядывал ангелоподобное личико русского ребёнка. Пушистые ресницы, волнистые русые волосы, чистое с румянцем лицо и сияющие голубые глаза. Вспомнилась Элиза - единственная дочь, болезненная, худая и капризная. Вечно недовольная и хныкающая, требующая присмотра, ухода и внимания. Арнольда раздражал единственный, но нежеланный ребёнок от нелюбимой женщины, ставшей его женой по велению отца. Арни на войну ушёл, чтобы не видеть их всех вместе взятых - жену, дочь и деспота-родителя.

       Удивляло, что здесь, в грязных болотах, в семье славян-недочеловеков, родятся красивые, здоровые и своенравные дети: мальчишка смотрит смело и независимо, в глазах - неприязнь и злость. Эта мелкая чудесная куколка укусить норовит, как зверёк. Арни вдруг почувствовал ненависть к этим людям - нечистым, убогим, ненужным племенам, живущим в дикой, отвратительной стране, размножающимся, словно насекомые-паразиты.

      Вспомнились лекции в университете: еврейский профессор восторгался гением Достоевского - «Он как никто другой проник в суть человеческой натуры». Ничего они не понимали: ни профессор, отправленный в гестапо, ни русский писатель. Человеческая натура проста и незатейлива: у кого пистолет, тот и прав — вот вся наука.

      Татьяна вырывалась из чужих рук, пытаясь убежать. Долговязый немец говорит по-русски как свой, но в лице что-то неприятное, отталкивающее и наглое. Скалит зубы в злой ухмылке, руками держит крепко и больно, как паук на картинке в старой книжке, что у мамы в сундуке лежит.

     -- Отпусти, дяденька, чего пристал? - Таня готова заплакать, но виду старается не подавать.

     -- Папа твой где? - Немец стал серьёзен.

     -- На войне бьёт фашистов, - огромные голубые глаза перестали моргать и смело вонзились в лицо Арни, стремясь разглядеть что-то сокровенное, человеческое в этом незнакомом, чужом и холодном, непрошеном госте, вломившемся в их дом среди ночи.

     -- Арни, оставь её, что ты прицепился к ребёнку? - Вилли ходил по дому, не обращая внимания на притихших хозяев. Ночлег его устраивал: в отличие от многих русских домов здесь было чисто, опрятно и светло. Дом большой, потолки высокие и белые. Выводок хозяев нужно выгнать, и можно заночевать. Через пару недель, а то и раньше, Вилли планировал поселиться в каком-нибудь особняке в Петербурге. Скоро всё это закончится: вермахт уверенно продвигается вперёд, занята почти вся европейская часть этой варварской страны. Блицкриг состоялся как нельзя лучше.

-- Ты не понимаешь, Вилли, эта мелкая дрянь меня провоцирует, - Арнольд взвизгнул, отпустил Татьяну и мрачно продолжил: - Она ещё ничего не знает, но уже ненавидит. Здесь все нас ненавидят, договориться с русскими не получится. Это не Франция и не Бельгия.

     -- Что ты хочешь, Арни? Мы пришли их уничтожить. Даже животные чувствуют близкую смерть, - Вилли раскладывал на столе консервы, галеты, резал хлеб и пайковую колбасу. - Скажи хозяйке, чтоб принесли и вскипятили воды. И оставь ты уже девчонку. Воевать нужно с солдатами, эти безвредны, они вымрут сами.

     -- Эй, мальчик, сходи на колодец за водой, хозяйка, нам нужно умыться и сделать чай. Как тут у вас, самовар называется? - Арнольд подошёл к детской кроватке, глянул внимательно на двух спящих в ней малышей - Мишу и Сёму. Те лежали, обнявшись, тихо, безмятежно и радостно. В два года у человека нет тревог, если мама близко, в кроватке тепло, твой старший брат спит рядом. Двухлетний Сёма улыбался во сне светло и очень мило.

    -- Это что, всё твои дети? - Немец зло глянул на хозяйку. - Зачем плодить столько чумазых голодранцев? - В Арни закипала непонятная ярость, в висках застучала кровь, и побелели губы. Вспышки гнева случались и раньше, но дома вымещать их было не на ком: отца и жену он боялся, Элиза, глядя на отца, сразу принималась плакать.

    -- Так Бог даёт родить, я и рожу, а как же. Дети, чай, радость одна в жизни. Воды-то сейчас вскипячу, не гневайся, мил человек. Дети мои тебе не помешают, они смирные и послушные. Ванюш, сходи за водой, сходи, мой хороший, - Матрёна засуетилась, испугалась, как бы Ванька не сказал чего сгоряча: он мог надерзить, а немец-то по-русски понимает всё. Не дай бог придерётся. Что у них на уме, фашистов проклятых?

     Иван-маленький резко огрызнулся, что-то проворчал, но взял вёдра и пошёл на колодец.

     -- Ванька, погоди, я с тобой пойду, - Танюшка обернулась на маму, улыбнулась - словно лучик подарила - и побежала за старшим братом. Оставаться в доме с немцами ей не хотелось: было немного страшно, но больше противно.

     Матрёна тревожно глянула, как длинный, очкастый, белобрысый фашист поправил кобуру и поднялся следом за её детьми. Сердце кольнуло и оборвалось. Ужас схватил за горло. Женщина дёрнулась к дверям, но второй фашист схватил за рукав и что-то затараторил на своём собачьем.

                *      *      *

       Арнольд слышал, как мальчишка назвал его гадом ползучим, обещал плюнуть в ведро и что-то там показать. Мелкого поганца нужно примерно наказать: русские, красные свиньи должны знать своё место. Покорность, послушание и безропотность - вот их удел. Им уготована рабская доля, труд на благо немцев и великого Рейха. Ум, красота и гордость присущи только высшей расе - наследникам Зигфрида и нибелунгов.

      В последнее время Арни устал от дурацких шуток сослуживцев: он считался хлюпиком и размазнёй. Студент, случайно попавший на Восточный фронт, в элитное танковое подразделение, был предметом издёвок и насмешек. Нужно им всем доказать: он настоящий арийский воин. Для него нет жалости к врагам, кем бы они ни были. Необходимо закалять волю и воспитывать твёрдый характер. Арнольд всё для себя решил и злобно улыбнулся.

     В калитку с улицы входили дети семьи Дергачёвых: Иван нёс на плечах коромысло с полными вёдрами воды, следом что;то щебетала Танюшка. Увидев непрошенного гостя, державшего в руке пистолет, ребята остановились. Им была неведома теория арийского превосходства, о том, что «мы не совсем люди, мы - недочеловеки».

      Иван и Татьяна - обычные русские дети одиннадцати и шести лет, со своими мыслями и желаниями, с маленькими наивными мечтами, проведшие первые годы юных жизней.

-- Мальчик, поставь вёдра на землю, - фашист не хотел, чтобы Иван уронил воду: самому придётся идти на колодец. Ребёнок аккуратно опустил коромысло, но выпрямиться он уже не успел. Прогремевший в тиши деревенской ночи пистолетный выстрел опрокинул старшего сына Дергачёвых - Ивана - в высокую траву у калитки. Он умер, ничего не успев понять.

      Татьяна присела от страха на долю секунды, не ведая, что случилось, не веря, что этот длинный, неприятный немец убил её брата Ваньку. Закричать Танюшка не успела…

      Растерянный взгляд голубых наивных глаз навсегда уносился в далёкое звёздное небо. Ангельское личико Тани Дергачёвой застыло с приоткрытым в улыбке ртом, не поняв произошедшего, не сумев осознать и принять внезапную смерть. На платьице, под самым сердечком, расплывалось алое пятнышко детской крови.

      Арни перевернул ногой маленькое тельце и поднял пистолет. Из дома, услышав пальбу, с жутким криком, опрокинув на пути что-то железное, выскочила хозяйка. Выстрел остановил её прямо в дверях. Женщина замерла на секунду, взмахнула руками и повалилась с крыльца.

     «Врач» полевого госпиталя Арнольд Блюменталь уже не мог остановиться: в висках стучал адский молоточек, губы, в злой ухмылке, шептали немецкие проклятья. Выбежавшие вслед за матерью две девчушки - Зоя и Лиля Дергачёвы - были встречены пистолетными пулями обезумевшего палача.

      Четверо детей и их мать лежали у ног «сверхчеловека» - невинные жертвы чужого фанатизма, воспитанной к нам лютой ненависти европейского «цивилизованного» общества. Убить русского ребёнка - не велик грех для представителя высшей расы.

      На крыльцо не спеша вышел Вильгельм с автоматом на плече, недоумённо осмотрел картину произошедшего. Эмоций у него особых не было, он только спросил:

     -- Зачем? Это лишнее, Арни.

     -- Ты ничего не понимаешь, Вилли. Эта война - навсегда! Либо мы их под корень, либо они придут в Берлин. Поэтому нам здесь не нужны строптивые, думающие и талантливые. Рейху нужен рабочий скот - тупой и послушный. Дай мне автомат, нужно закончить начатое.

      Через минуту короткая очередь прошила насквозь детскую самодельную кроватку вместе с двумя младшими Дергачёвыми - Михаилом и Семёном. Одному было четыре года, другому - два. Немецкий «освободитель» увидел в них своих врагов. Спящие русские дети должны умереть, чтобы не мешать ему жить - умному, образованному, хорошо воспитанному, холодному, жестокому зверю, пришедшему на нашу землю убивать. Мы для них никогда не были людьми и никогда не будем.

                *      *      *

        Рядовой Иван Александрович Дергачёв возвращался домой с победой, с двумя ранениями, с солдатским котелком и шинелью. Из всех трофеев, что он не побрезговал забрать, в кармане лежала удобная стальная зажигалка, подобранная в развалинах Берлина. (Четыре года назад Арнольд Блюменталь оказался прав!)

       Иван за всю войну не получил ни одного письма - ни от жены, ни от детей. Чувствовал солдат беду всем своим нутром. Смотрел в ночное небо под гудки паровозов, неспешные разговоры однополчан и перекличку часовых на станции, где застрял их эшелон. Сидел на краю открытого вагона, курил и думал крестьянскую, непростую мысль: «Что стало с моей деревней? Что стало с домом и семьёй?» Немец стоял под Ленинградом три года, бои шли страшные, гибли солдаты с обеих сторон сотнями за километр земли. Рассказы о блокаде ходили жестокие, ужасные.

      В госпитале Иван лежал с земляком, воевавшим рядом с домом - подо Мгой. Лютовал там фашист: не щадил никого, зверствовал. Деревни раскатывал на брёвна для блиндажей и окопов, людей выгонял на улицу что летом, что зимой. Гибли люди, умирали от голода и болезней.

      Матрёна осталась с шестью детьми на руках - одна, без помощи и поддержки. Ванька старшой, пацан дельный, но уж больно характер дурной: всё поперёк норовит и сказать, и сделать. Уставшее солдатское сердце стучало в висках; от горьких мыслей закуривалась новая цигарка. Скорее бы ехать уже.

     -- Чего ж стоим-то? Хрен ли тут потеряли, в дыре этой? - Иван ворчал в усы. - Терпеть мочи нет. До дома вёрст сто осталось, а всё стоим да стоим.

     -- Ваньша, никак ты? - рядом возник невысокий мужичок в потёртой, промасленной железнодорожной робе. - Не узнаёшь, земляк?

     Иван спрыгнул с вагона, взял за плечо говорившего, повернул лицом к свету дальнего фонаря - хотелось рассмотреть поближе неузнанного земляка.

     -- Димитрий, ты? - Иван с силой тряхнул односельчанина. - Ты как тут, почему? Что дома? Говори!

     -- Нет больше дома, Ваня. Ни твоего, ни моего. Воронки да пепелища остались от Тортолово. Пожёг всё немец и разрушил. Нету нашей деревни, -Дмитрий говорил зло и горько, всматриваясь в лицо земляка, надеясь разделить тяжесть свалившегося горя. - Аль ты не знаешь ничего?

     -- Чего я не знаю, Димка? Матрёна где? Говори, что знаешь! Дети мои как? - Иван держал соседа за грудки, глядя в лицо, в глаза, желая проникнуть в самую суть чужой души. - Правду говори, Дима! Ох, господи… - Иван вдруг обмяк и опустил руки. Понял всё солдат. По опущенным глазам земляка понял. Не нужно слов.

      За четыре года познал солдат смерть, перепробовал на вкус боль, кровь и слёзы, схоронил десятки друзей и фронтовых братьев. Казалось, задубело сердце, очерствело и закостенело. Не кольнёт его больше утрата, не поранит.

       Но сейчас, здесь, на забытом полустанке, упал Иван на колени, уронил лицо в грязную, маслянистую щебёнку и застонал, заскрипел зубами, взвыл волком, разрывая мерный гул притихших эшелонов. Оборвалась жизнь. Кончилась.

     -- Ох, Ванька… Держись, брат, - по лицу соседа пробежала судорога. Он своё горе давно выплакал.

                *     *     *

      Иван Александрович Дергачёв, простой русский солдат, землепашец по происхождению, вернулся домой, в деревню Тортолово. Пройдя всю войну, изгнав с родной земли врага - Вильгельмов, Арнольдов и прочую нечисть, - стоял Иван на том месте, где был его дом.

      Вокруг звенели голоса детей: вот Танюшка спорит с Ванькой, Лиля, как взрослая, говорит с Матрёной, рассказывает про школу, про уроки, про новую юбку, что сшила сама из старого маминого платья. Матрёна удивляется, хвалит старшую дочку, радуется, как ребёнок. Самый младший Сёмка играется в кроватке с Мишаней, журчат весело, смеются. Мир у них и лад. Всё, слава Богу. Зойка-тихоня укладывает спать тряпичную куклу - тоже Лилькина работа.

     -- Играйтесь, мои хорошие, я вернулся. Всё теперь будет хорошо. Тятька пришёл, будем вместе, как раньше, - Иван не заметил, как встал на колени и ползает по пепелищу, разговаривая вслух. Ум не принимал произошедшего, душа не смирилась. «Не может этого быть. Не бывает так! Его семья здесь, с ним. Живы все и здоровы».

       Вскоре на пригорке над речкой Чёрной, на месте бывшего дома Дергачёвых появился большой деревянный православный крест с табличкой. – « ДЕРГАЧЕВЫ:  МАТРЕНА ИВАНОВНА – 1901 г.р.  Дети -  ЛИЛИЯ - 1930 г.р.   ИВАН  -  1930 г.р.    ЗОЯ  -  1933 г.р.    ТАТiАНА – 1935 г.р.    МИХАИЛ  -  1937 г.р.   СiМЕОН  -  1939 г.р.»

      Иван захоронил свою семью. Смог русский солдат и землепашец: собрал родные косточки и сделал для них могилку - одну для всех, для всей его семьи.

«Покойтесь с миром, невинно убиенные, царствие вам небесное».

P.S.
В Тортолово, на берегу речки Чёрной, до войны было тридцать три двора. Обычная деревня в 50 км от Ленинграда. Как во многих деревнях нашей области, в Тортолово мирно уживались финно-угорцы и русские.

Установить точное количество жителей на сентябрь 1941 года сейчас невозможно, проследить их судьбу - тем более.

Но одно известно точно: жизнь в деревню Тортолово больше не вернулась. Война разрушила и сожгла все дома, изрыла землю воронками, окопами и блиндажами. Здесь проходили жестокие бои на протяжении трёх лет. Деревня переходила из рук в руки.

На сегодняшний день добраться до Тортолово можно только пешком - по старой, заброшенной дороге, построенной задолго до войны. Обмелела речка Чёрная, будто понимая, что люди ушли и радовать полноводьем больше некого. Разрушенный в войну мост восстанавливать никто не стал, обезлюдела земля, нашпигованная осколками, минами и снарядами, щедро политая людской кровью.

Ребята из поисковых отрядов находят ржавые пробитые каски, патроны и тысячи солдатских останков. Перезахоранивают и возвращают имена погибшим воинам - защитникам Родины.

До сих пор в этих местах официально запрещена сельскохозяйственная деятельность: нельзя здесь пахать - небезопасно.

На месте бывшей деревни стоит небольшая часовенка, незатейливый памятный обелиск, сооружённый стараниями добровольцев в семидесятые годы прошлого века.

Крест, поставленный Иваном Дергачёвым, вернувшимся с войны, заменён на металлический, сделана новая табличка, но сохранена надпись с перечнем убитой семьи.

Ивана в шестидесятые годы нашла заслуженная боевая награда - не полученная на фронте медаль. Дальнейшая его судьба неизвестна.

В сентябре 2026 года исполнится 85 лет убийству семьи Дергачёвых. Мы должны о них знать и помнить!