Прейскурант

Прейскурант

Зал — серый, тихий, без окон. Свет лился ниоткуда — ровный, спокойный, мёртвый. Стены пустые. Длинный стол. Графин с водой. Стулья.
У стены — маленький столик. За ним Секретарша, перед ней протокол. Чисто. Аккуратно. Как в клинике.

Они пришли раньше. Расселись. Молчали. Поэт тёр обложку блокнота — замусоленную, треснувшую по корешку. Писатель дышал ртом. Журналист смотрел в стену. Певица сидела с прямой спиной, руки на коленях. Композитор беззвучно перебирал пальцами по столу — наигрывал что-то, чего никто не слышал. Художник сидел, сложив руки. Под ногтями — краска. Всегда краска. Даже сейчас. Голос поправлял галстук — узел был идеальный, но он всё равно поправлял. Секретарша сидела за своим столиком и ждала.

Ждали. Долго. Никто не смотрел друг на друга.

Главный вошёл. Все встали. Стулья отодвинулись разом — ровно, без скрипа.

Сел. Подвинул графин — на полпальца влево. Раскрыл папку. В папке был лист. Один.

— Факт продажи вами Дара зафиксирован. Процедура признана целесообразной.

— По результатам мониторинга — вибрация. У кого-то из вас. — Он постучал пальцем по груди, сухо, как по столу. — Отклонение квалифицируется как брак. Брак подлежит возврату. Возврат сопряжён с дискомфортом.

Обвёл глазами стол. Задержался на Поэте.

— Сейчас выясним, у кого именно. А пока — в плановом порядке.

— Голос.

Голос поднялся. Одернул пиджак.

— Вчерашний эфир. Зафиксирована пауза. Секунда. Может, полторы. В паузу проникает тишина. В тишине — предпосылки для вопросов. Ваш функционал — сплошное заполнение. Зачем пауза?

— Это был приём.

— Приём не согласован. Паузу убрать. Повторное нарушение — отзыв.

Голос сел. Кадык ходил над узлом.

— Поэт.

Поэт подошёл. Блокнот прижимал к груди.

— Вы написали: «Голос дальний зовёт». Дальний — значит, не здесь. Уточните: кто зовёт? Куда?

— Никто. Образ.

— Образ предполагает направление. Куда ведёт это направление?

— Не всё нужно объяснять.

— Слова обладают вектором. Убрать голос. Убрать даль. Предлагаю формулировку: «Где родился, там и пригодился».

— Это не моё. Это поговорка.

— Поговорка соответствует норме.

Поэт сел. Открыл блокнот. Перечеркнул страницу. На чистой вывел: «Где родился». Посмотрел. Дописал: «там и пригодился».

Вспомнил: комната, семь утра, радио поёт. Мать говорила: «Пиши, чтобы люди радовались». Он тогда смеялся. Сейчас — нет.

— Певица.

Она встала.

— Ваш функционал — трансляция радости. Вчерашнее выступление. Вы спели. Они слушали. Но исполнение оценено как нелояльное.

— Я пела как чувствовала.

— Исполнение должно соответствовать требованиям.

— Тогда зачем вообще петь?

— Потому что людям нравится петь.
— Исполните сейчас. Правильно.

Она запела.
Преувеличенно — Бодро. Громко. С подъёмом. Слова были те же, что всегда. Но теперь голос не обнимал — он маршировал. Она улыбалась в нужных местах. Вовремя брала дыхание. Ни одной лишней ноты.

Главный закрыл глаза. Открыл.

— Соответствует. Садитесь.

Она села. Руки на колени. Прямая спина. Лицо пустое. Вспомнила колыбельную — и не вспомнила.

— Композитор.

Он поднял глаза. Пальцы замерли над столом.

— По новому маршу есть замечания. Ритм присутствует. Сила присутствует. Бравурности — ниже требуемой.

— Я хотел оставить место для гармонии.
— Марш без гармонии быстро надоедает.

— Гармония вызывает замедление. Замедление не соответствует задаче. Внести исправления.

Композитор кивнул. Пальцы забегали снова — но теперь только медь. Только ритм. Никакой гармонии.

— Журналист.

Он встал. Молчал.

— Вопросов не задаёте. Но фиксируются мысленные формулировки. «Зачем?», «Кто виноват?», «Какова цена?».

— Это моя работа.
Он вспомнил блокнот, исписанный вопросами. Тогда казалось, что ответы существуют.

— Мысленные формулировки — тоже текст. Снизить интенсивность. Или прекратить.

Журналист сел. Пальцы застучали по столу. Три коротких. Три длинных. Три коротких. Секретарша записала в протокол.

— Художник.

Он поднялся. Руки в краске. Всегда в краске. Даже сейчас.

— Плакат. Видел. Сильный. Но присутствуют тени. Много. Тень создаёт неуверенность. Неуверенность — риск брака.

— Тень даёт объём. Без тени плоско.

— Плоско — это требование. Без объёма. Без теней. Внести исправления.

— Это уже не живопись. Это схема.

— Схема — это требование. Понятная. Чёткая. Без нюансов. Сделаете?

Художник молчал. Смотрел на свои руки. Краска въелась в пальцы.

— Сделаю.

— Принято.

Художник сел. Пальцы тёрли край стола. Краска не оттиралась. Вспомнил: дом, второй этаж, молодая жена. Она говорила: «Только не бросай это дело. Оно нас кормит». Плакаты кормили.

— Писатель.

Писатель поднялся грузно. Салфетка в кулаке.

— В персонаже зафиксировано сомнение. Зачем вы внедрили сомнение?

— Он же живой.
Вспомнил письмо: «Ваш герой помог мне не сломаться» — давно.

— Он — единица текста. Сомнение — риск брака. Перепишите. Персонаж действует. Не рефлексирует.

— А если я не смогу?

— Тогда изъятие всех текстов. Включая те, где была любовь.

Писатель сел. Открыл рукопись. Нашёл сцену, где герой плачет. Зачеркнул. Написал: «Герой поднял знамя и почувствовал подъём».

Главный кивнул.

— Соответствует.

Главный встал. Обошёл стол.

— Некоторые считают, что Дар отчуждён окончательно. Это не так. Вы получили аванс. Окончательный расчёт — позже. Вибрация фиксируется. Ваша задача — устранить. Устраним — будет тихо.

Секретарша закрыла протокол.


Комната светлая, с высокими окнами. Стол у окна. Лист. Ручка.

Поэт сел. Открыл блокнот. Там зачёркнутое: «Голос дальний зовёт». Он хотел перевернуть страницу — и не смог. Пальцы гладили зачёркнутое. Голос дальний был ещё слышен. Совсем тихо. Как шум в ушах.

Он зачеркнул снова. Сильно. Грифель сломался. Бумага прорвалась. Он давил дальше — карандаш рвал страницу. Внутри тоже что-то рвалось. Тихо. Без боли. А потом затихло.

Он отбросил карандаш. Взял ручку. На чистом листе вывел: «Марш наших!».

Слова пошли сразу. Ровно. Без помарок. Рука не дрожала. Голос дальний стих. Вместо него — ритм. Четыре четверти.

Идём. Не спим. Храним. Стоим.
Растём. Поём. Горим. Не спим.
Един. Один. За всех. Прими.
Вперёд. Навек. Свои. Свои.
Встаём. Встаём. Всегда. Везде.
Тепло. Светло. В большой семье.
Держать. Не спать. Беречь. Любить.
Здесь дом. Здесь мы. Здесь будем жить.
Сквозь дым. Насквозь. Назад нельзя.
Твой шаг. Мой брат. Моя земля.
Один за всех. Свои. Свои.
Живи. Храни. Гори. Люби.

Он дописал. Перечитал. «Здесь мама», — написал. Зачеркнул. Не по смыслу. По ритму не подходило.

Закрыл блокнот. Голоса больше не было.


Студия. Ноты. Рояль.

Лист. Марш. Слова Поэта. Ровные. Правильные. Без теней.

Композитор сел за рояль. Положил руки на клавиши. Хотел начать — и не смог. Пальцы зависли. Тишина. Он прислушался. В тишине ещё что-то жило — далёкое, неясное, как воспоминание о гармонии. Тронул клавишу. Звук вышел мягкий, тёплый, живой. Второй голос. Третий. Мелодия дышала.

Он отдёрнул руки. Посмотрел на лист. «Идём. Не спим. Храним. Стоим». Мелодия не годилась. Гармония не годилась. Зачеркнул ноты. Начал заново.

Теперь только ритм. Медь. Чётко. Без дыхания. Пальцы ударили по клавишам — и пошли сами. Четыре четверти. Марш. Он играл и чувствовал, как вибрация поднимается от клавиш к пальцам, к запястьям, к локтям, к голове. Он попробовал вставить гармонию — пальцы не слушались. Только ритм.

Он играл снова и снова. Одинаково. Ровно. Без пауз. Клавиши стучали как метроном. Потом он понял, что не может остановиться. Руки играли отдельно от него. Он смотрел на них. Пальцы били по клавишам. Марш. Марш. Марш.

Он встал. Руки продолжали в воздухе. Пальцы били по невидимым клавишам. Он прошёлся по студии. Шаг — удар. Шаг — удар. Прижал руки к груди. Пальцы стучали по рёбрам. Изнутри. Снаружи. Уже не важно. Музыка ушла. Остался ритм.


Мастерская. Мольберт. Холст. Краски.

Плакат почти готов. Сильный. Яркий. С тенями. Тени давали объём. Лица на плакате живые. Они смотрели. Дышали.

Он взял кисть. Поднёс к холсту — и не смог. Пальцы зависли. Он смотрел на лица. Живые. Слишком живые. Он вспомнил: тень создаёт неуверенность. Неуверенность — риск брака.

Отложил кисть. Взял другую. Плоскую. Жёсткую. Начал замазывать. Тени ушли. Лица стали плоскими. Правильными. Без объёма. Без дыхания.

Отступил на шаг. Посмотрел. Плакат был чёткий. Понятный. Схема. Он хотел остановиться — рука не слушалась. Она замазывала снова и снова. Тени. Блики. Живое. Всё уходило под ровный слой.

Пальцы двигались, в краске — замазывали невидимое. Изнутри. Снаружи. Мелькнуло: «Она просила не бросать». И погасло. Живопись ушла. Осталась схема.

Краска не оттиралась.


Кабинет. Стол. Рукопись. Сигнальный экземпляр — пахнет типографией.

Писатель листал. Герой на первой странице поднимал знамя. На десятой. На сотой. Ни одного сомнения. Ни одной слезы. Только подъём.

Он открыл старую рукопись. Там было зачёркнуто: герой плакал. Герой сомневался. Герой был живой. У него было имя.

Писатель взял ручку. Открыл сигнальный экземпляр. Хотел подписать — и не смог. Ручка зависла. Он поднял глаза. Герой на странице опустил знамя. Сел. Посмотрел прямо на него.

— Зачем ты меня продал? — спросил герой. Голос был тихий, как шёпот со страницы.

Писатель отдёрнулся. Зажмурился. Открыл глаза. Герой снова стоял. Знамя поднято. Лицо — правильное, без сомнений.

Перевернул страницу. На следующей — то же. На следующей — то же. Герой молчал. Но Писатель знал: он там. Живой. Смотрит. Ждёт ответа.

Закрыл книгу. Прижал ладони к обложке. Книга вибрировала. Четыре четверти. Или это пальцы. Изнутри. Снаружи. Уже не важно. Герой ушёл со страниц. Остался в голове. С вопросом. Без ответа.

Писатель сидел над книгой. На обложке — его фамилия. Он смотрел на неё. И не узнавал.


Гримёрка. Тишина. Сцена гудела за стеной.

Певица сидела перед зеркалом. Поправила волосы. Встала. Пора.

Вышла на сцену. Свет. Зал. Она улыбнулась. Запела. Бодро. С подъёмом. Слова — правильные, те, что велели. Зал встал.

Поклонилась. Ушла за кулисы. Села. Попробовала вспомнить колыбельную. Губы зашевелились: «Спи, моя...» — дальше не шло. Вместо колыбельной — ритм. Четыре четверти. Все песни ушли. Остался марш.


Студия. Эфир.

Голос говорил. Слова шли ровно. Без пауз. Без запятых. Предложения не кончались — перетекали. Рейтинг полз.

Режиссёр дал отбой. Голос говорил. Студия опустела. Голос говорил. Свет погас. Голос сидел в темноте и говорил.

Он попробовал замолчать. Сжать губы. Слова пошли носом. Горлом. Сквозь зубы. Поток не останавливался. В ушах стоял ритм. Четыре четверти.
Тишина не просачивалась. Её больше не было.


Зал. Блокнот. Ручка. Репортаж.

Журналист смотрел на сцену. Певица пела. Зал стоял. Он записал: «Зал встал». Потом: «Зал поёт». Потом: «Зал един». Больше ничего.

Раньше вопросы жили внутри — «зачем?», «кто виноват?», «какова цена?». Теперь чисто. Он закрыл блокнот. Пальцы застучали по обложке. Три коротких. Три длинных. Три коротких. Но никто не ответил. В ушах стоял ритм. Четыре четверти. Марш.


Зал без окон. Пустые стулья. Длинный стол. Графин.

Секретарша вписала в протокол:

Поэт — настроен.
Композитор — настроен.
Художник — настроен.
Писатель — настроен.
Певица — настроена.
Голос — настроен.
Журналист — настроен.

Помедлила. Добавила:

Настройка закончена.

Закрыла протокол.