Прейскурант

Прейскурант

Зал — серый, тихий, без окон. Свет лился ниоткуда — ровный, спокойный, мёртвый. Стены пустые, длинный стол, графин с водой, стулья. У стены — маленький столик. За ним Секретарша, перед ней протокол. Чисто, аккуратно, как в клинике.

Они пришли раньше, расселись, молчали. Поэт тёр обложку блокнота — замусоленную, треснувшую по корешку. Писатель дышал ртом. Журналист смотрел в стену. Композитор — руки на коленях, пальцы беззвучно перебирали по столу, наигрывали что-то, чего никто не слышал. Художник сидел, сложив руки. Под ногтями — краска, всегда краска, даже сейчас. Секретарша сидела за своим столиком и ждала.

Ждали долго. Никто не смотрел друг на друга.

Главный вошёл — все встали. Стулья отодвинулись разом — ровно, без скрипа. Сел, подвинул графин — на полпальца влево, раскрыл папку. В папке был лист. Один.

— Факт продажи вами Дара зафиксирован. Процедура признана целесообразной.

— По результатам мониторинга — вибрация. У кого-то из вас. — Он постучал пальцем по груди, сухо, как по столу. — Отклонение квалифицируется как брак, брак подлежит возврату. Возврат сопряжён с дискомфортом.

Обвёл глазами стол, задержался на Поэте.

— Сейчас выясним, у кого именно.

— Журналист.
Он встал. Одернул пиджак.

— Вчерашний эфир. Зафиксированы формулировки: «Зачем?», «Кто виноват?», «Какова цена?». Формулировки признаны отклонением.

— Но журналистика предполагает вопросы.

— Вопросы должны исчезнуть не только из эфира, но и из мышления.

Журналист сел. Пальцы застучали по столу, три коротких, три длинных, три коротких. Секретарша записала в протокол.

— Поэт.
Поэт подошёл. Блокнот прижимал к груди.

— Вы написали: «Голос дальний зовёт». Дальний — значит, не здесь. Уточните: кто зовёт? Куда?

— Никто. Образ.

— Образ предполагает направление. Куда ведёт это направление?

— Не всё нужно объяснять.

— Слова обладают вектором — убрать голос, убрать даль. Предлагаю формулировку: «Где родился, там и пригодился».

— Это не моё. Это поговорка.

— Поговорка соответствует норме.

Поэт сел. Открыл блокнот. Перечеркнул страницу. На чистой вывел: «Где родился». Посмотрел. Дописал: «там и пригодился». Вспомнил: комната, семь утра, радио поёт. Мать говорила: «Пиши, чтобы люди радовались». Он тогда смеялся, сейчас — нет.

— Композитор.
Она подняла глаза, пальцы замерли над столом.

— По вашей последней композиции есть замечания. Ритм присутствует, сила присутствует. Побудительный импульс — ниже требуемого.

— Я хотела оставить место для гармонии.

— Гармония вызывает замедление, замедление не соответствует задаче. Внести исправления.

Она села, руки на колени, прямая спина, лицо пустое. Пальцы забегали снова — но теперь только медь, только ритм, никакой гармонии.

— Художник.

Он поднялся, руки в краске, всегда в краске, даже сейчас.

— Плакат — видел, сильный, но присутствуют тени, много. Тень создаёт неуверенность. Неуверенность — риск брака.

— Тень даёт объём, без тени плоско.

— Плоско — это требование. Без объёма, без теней. Внести исправления.

— Это уже не живопись, это схема.

— Схема — это требование. Понятная, чёткая, без нюансов.

Художник молчал, смотрел на свои руки. Краска въелась в пальцы. Вспомнил: дом, второй этаж, молодая жена. «Только не бросай это дело, оно нас кормит».

— Сделаю.

— Принято.

Художник сел. Пальцы тёрли край стола, краска не оттиралась.

— Писатель.

Писатель поднялся грузно. Салфетка в кулаке.

— В персонаже зафиксировано сомнение. Зачем вы внедрили сомнение?

— Он же живой.

Вспомнил письмо: «Ваш герой помог мне не сломаться» — давно.

— Он — единица текста. Сомнение — риск брака. Перепишите — персонаж действует, не рефлексирует.

— А если я не смогу?

— Тогда изъятие всех текстов, включая те, где была любовь.

Писатель сел, открыл рукопись, нашёл сцену, где герой плачет — зачеркнул. Написал: «Герой поднял знамя и почувствовал подъём».

Главный кивнул.

— Соответствует.

Главный встал. Обошёл стол.

— Некоторые считают, что Дар продан окончательно, это не так. Вы получили аванс, окончательный расчёт — позже. Вибрация фиксируется, ваша задача — устранить. Устраним — будет тихо.

Секретарша закрыла протокол.


Комната светлая, с высокими окнами. Стол у окна, лист, ручка.

Поэт сел, открыл блокнот — там зачёркнутое: «Голос дальний зовёт». Пальцы гладили зачёркнутое. Голос дальний был ещё слышен, совсем тихо, как шум в ушах. Он зачеркнул снова — сильно. Грифель сломался, бумага прорвалась. Внутри тоже что-то рвалось — тихо, больно, а потом затихло. Отбросил карандаш, взял ручку. На чистом листе вывел: «Марш наших!».

Слова пошли сразу, ровно, без помарок. Рука не дрожала, голос дальний стих. Вместо него — ритм, четыре четверти.

Идём, не спим, храним — стоим.
Растём, поём, горим, не спим.
Един, один, за всех — прими.
Вперёд, навек, свои, свои.
Встаём, встаём — всегда, везде.
Тепло, светло в большой семье.
Держать, не спать, беречь, любить.
Здесь дом, здесь мы, здесь будем жить.
Сквозь дым, насквозь — назад нельзя.
Твой шаг, мой брат, моя земля.
Один за всех, свои, свои.
Живи, храни, гори, люби.

Он дописал, перечитал. «Здесь мама» — написал, зачеркнул: не по смыслу, по ритму не подходило. Закрыл блокнот. Голоса больше не было.


Студия, ноты, рояль. Лист — слова Поэта, правильные, без теней.

Композитор положила руки на клавиши и замерла. В тишине ещё что-то жило — далёкое, как воспоминание о гармонии. Тронула клавишу — звук вышел мягкий, тёплый, живой.

Отдёрнула руки, посмотрела на лист. «Идём, не спим, храним — стоим». Мелодия не годилась, гармония не годилась. Зачеркнула ноты, начала заново.

Теперь только ритм. Медь. Пальцы ударили по клавишам и пошли сами. Четыре четверти. Марш. Играла и чувствовала, как он входит в руки, в плечи, в голову. Попробовала вставить гармонию — пальцы не слушались.

Встала из-за рояля. Пальцы продолжали — беззвучно, по воздуху. Сжала кулаки — пальцы всё равно отбивали.

Закрыла глаза, попробовала вспомнить колыбельную — «Спи, моя...» — дальше не шло. Вместо колыбельной — марш. Четыре четверти. Все мелодии ушли.


Мастерская. Мольберт, холст, краски. Плакат почти готов — с тенями, с живыми лицами.

Художник поднёс кисть и замер. Тень создаёт неуверенность, неуверенность — риск брака. Начал замазывать. Лица становились плоскими, правильными. Жизнь ушла, осталась схема. Краска не оттиралась.


Кабинет. Рукопись пахнет типографией.

Писатель листал. Герой на первой странице поднимал знамя. На десятой. На сотой. Ни одного сомнения. Он открыл старую рукопись — там было зачёркнуто: герой плакал, сомневался, был живой. У него было имя.

Поднял глаза. Герой на странице опустил знамя, сел, посмотрел прямо на него. «Зачем ты меня продал?» — шёпот со страницы. Писатель зажмурился. Открыл глаза — герой снова стоял, знамя поднято, лицо правильное. Закрыл книгу, прижал ладони к обложке. Книга дрожала — четыре четверти. Или это пальцы — уже не важно.


Журналист вёл эфир. Слова шли ровно, без пауз. Режиссёр дал отбой — он продолжал, шёл к выходу, бормотал: «...сила в единстве. Мы вместе. Навек. Свои. Вперёд...» Пальцы двигались — три коротких, три длинных, три коротких. Никто не отвечал. В ушах — марш.


Зал без окон. Пустые стулья. Длинный стол. Графин.

Секретарша вписала в протокол:
Поэт — настроен.
Писатель — настроен.
Композитор — настроена.
Художник — настроен.
Журналист — настроен.

Помедлила, добавила:

Вибрация подавлена.

Закрыла протокол.