В магазинах пусто, в холодильниках полно. Часть 32

 
  Дверь дома со скрипом отворилась, и на порог вышел мой Серёжка.   Как только я увидела сына, в ту же секунду всё на свете перестало существовать: отступили вокзальные страхи, забылись тяжёлые думы, стёрлись из памяти километры изнурительных дорог. Огромная, чистая радость встречи горячей волной разлилась в моей душе.

Мы крепко, до хруста обнялись. Я уткнулась носом в его плечо, почувствовала этот родной, пахнущий солнцем и ниновским летом запах своего ребёнка, и на сердце наконец-то воцарился долгожданный покой.  Сын рядом.  Мама рядом.  Родина рядом… Больше ничего не нужно было для счастья.  Я стояла посреди двора, крепко прижимая к себе Серёжку, который за эти месяцы заметно вытянулся, повзрослел, и сквозь подступившие слёзы шептала слова благодарности Богу.  Это были слёзы огромного облегчения.
— Ну хватит тебе, Тань, не плачь, — ласково обняла меня за плечи мама. — Слава Богу, добралась. Пойдёмте в дом, я как раз обед приготовила, проголодалась небось с дороги.

Мы прошли в прохладную, пахнущую домашним уютом мамину хату.  На столе мгновенно появились дымящаяся разваристая картошка, политая ароматным подсолнечным маслом, хрустящие солёные огурчики из погреба и ровные, нежно-розовые ломтики своего, тающего во рту сала.

Я смотрела на этот богатый стол и думала о том, как удивительно устроена наша жизнь. В те смутные перестроечные годы повсюду царил один и тот же немыслимый парадокс: в местных магазинах РайПО в Ниновке и Новом Осколе полки были абсолютно голыми, шаром покати — ни круп, ни чая, всё строго по талонам . Торговля была полностью парализована.  И при этой магазинной пустоте наши домашние холодильники и погреба ломились от припасов. Деревня выживала и кормилась исключительно за счёт своей земли, своего пота и личного подсобного хозяйства.

Правда, за этим кажущимся домашним благополучием скрывалась глубокая трагедия русской глубинки.

— Танечка, сад наш колхозный выкорчевали… под корень, — тихо, невпопад произнесла мама.

Она говорила это с такой бесконечной, глухой грустью, что я мгновенно поняла: у неё просто больше нет слёз, все их она уже выплакала, глядя на эту несправедливость.

— Как выкорчевали? Весь?! И Дягельский сад тоже?! — я совсем растерялась, отказываясь верить услышанному.

— Дягельский стоит ещё немного… Да что толку, и его уже убирают, — вздохнула мама.

— Пойдёмте! — я мгновенно, рывком поднялась из-за стола.

Мы втроём — я, мама и Серёжка — вышли за огороды, туда, где ещё прошлым летом буйно цвёл, радовал глаз и кормил людей Ниновский колхозный сад.  Я замерла на краю межи. Передо мной раскинулось мёртвое, изуродованное выкорчеванное поле.  Руки мои сами собой бессильно опустились вдоль тела.  Душа притихла, сжалась в комочек от этой дикой картины.

— Мам… Он же прошлой весной так цвёл! Так пышно, так красиво цвёл! — повторяла я взахлёб, словно пыталась вернуть словами то, чего уже нельзя было спасти.

— Да, цвёл… — тихо ответила мама, глядя на пустую землю. — А теперь видишь, что изверги натворили. Всё живое чувствует, доченька, когда приходят последние дни…

В её рассказах сквозила горькая, неприкрытая правда. Наш знаменитый Новооскольский совхоз-техникум, частично расположенный прямо на территории Ниновки, на глазах сдавал свои позиции и тихо, мучительно умирал. Некогда передовое хозяйство теперь было парализовано: тяжёлая техника на полях неделями простаивала без бензина и элементарных запчастей, а привычный, отлаженный десятилетиями советский порядок рушился прямо на глазах.

Но хуже всего было то, что Перестройка начала медленно душить изнутри личные подсобные хозяйства простых деревенских людей. Совхоз больше не выделял зерно своим работникам, а достать хотя бы один мешок комбикорма для поросят или накосить сена для коровы стало непосильным, изнурительным трудом. Колхозная поддержка исчезла в одночасье. Всё вокруг понемногу останавливалось, замирало, и наше родное село медленно погружалось в глухую, пугающую неизвестность…

Горечь душила меня… Но нужно было жить дальше.

В домашних заботах незаметно пролетела целая неделя. Я полностью погрузилась в привычный деревенский быт, стараясь во всём помочь маме, чтобы заглушить эту внутреннюю тревогу. Мы затеяли небольшой ремонт: бережно, женскими руками шпаровали потрескавшиеся стены нашей старой саманной хаты и заново белили её свежим мелом. До сих пор помню этот особенный, ни с чем не сравнимый запах сырой глины, мокрой извести и прохлады, который дарил уставшему человеку этот обновлённый, чистый дом.

А вечером мы садились на деревянную скамейку у дома. Мы часами молчали в полумраке, бережно вдыхая запахи богатых августовских даров. Август окутывал притихшую деревню густыми сумерками. Возле нашего забора воздух становился тягучим, тёплым и до предела напитанным ароматами спелых яблок, медовых груш и скошенной травы.

Ночью затихали все мои взрослые тревоги. Утром же меня будили заливистые, звонкие крики петухов, возвещавшие рассвет. Я лежала в постели с открытыми глазами. Сквозь сладкую полудрёму я слушала, как на кухне тихонько, стараясь меня не разбудить, шуршит и хлопочет мама. В эти редкие мгновения я снова, как в далёком детстве, чувствовала себя просто любимой, защищённой дочерью. Мне было так уютно, так безопасно под маминым крылом... Но за этим кажущимся уютом где-то глубоко внутри уже жила острая, щемящая боль: скоро снова в путь.

За эту короткую неделю я так и не нашла в себе сил открыть маме свою заветную тайну. У меня просто не повернулся язык рассказать ей про Аско, его ошеломляющее письмо из далёкого Турку и предложение выйти замуж за границу. Как сказать об этом маме здесь, в затихающей, растерянной Ниновке? Как объяснить, что меня зовут туда, за железный занавес, когда вокруг рушится родная страна? Я промолчала. Слишком сложно, слишком нереально это всё казалось на фоне нашей саманной хаты.

Моё материнское сердце разрывалось на части. Серёжка был со мной, но моя маленькая Настюша была у родителей бывшего мужа. Я безумно скучала по ней, и эта разлука гнала меня назад. Время безжалостно поджимало: Серёже нужно было возвращаться в Таллин, чтобы успеть на курсы поваров при Таллинском порту.

Пора было снова паковать чемоданы. Расставаться с мамой, оставляя её одну в затихающей Ниновке, было невыносимо больно. Мы уезжали обратно в Таллин, навстречу неизвестности, а где-то там, за Финским заливом, продолжал ждать своего ответа Аско…


   Продолжение тут:http://proza.ru/2026/06/21/1260