О Ней часть 4

              ХАРЬКОВ. КОРОЛЕВА ГЕНЕТИКИ
 Она вновь сбежала с пары по биохимии с единственной целью — попасть на интереснейший семинар по генетике человека к старшекурсникам, который должна была проводить знаменитая на весь университет Любовь Робертовна Артамонова. Ее называли Королевой генетики не ради красного словца, ибо она действительно обладала уникальными знаниями и умела заинтересовывать своей дисциплиной практически каждого студента, впервые оказавшегося на ее паре.
Она тоже не явилась исключением, более того, по-настоящему влюбилась в генетику именно благодаря личным качествам преподавателя. Любовь Робертовна, прежде всего, имела яркую и довольно нестандартную внешность. Первое, что явно бросалось в глаза, — ее рост (по свидетельству Эли, чей рост был чуть более полутора метров, рост ее дипломного руководителя превышал два метра). При этом она была сложена довольно пропорционально, а также умело, со вкусом одевалась. Рыжие длинные волосы дерзко распускала по плечам, изредка резким взмахом руки откидывая их назад, как девчонка. Она всегда немного щурилась от близорукости, но очки надевала редко.
Однако любой мужчина среднего роста рядом с ней, по меньшей мере, ощущал дискомфорт. Видимо, именно по этой причине Артамонова до сих пор была не замужем, хотя это вполне могло быть и ее сознательным выбором.
Но главным, безусловно, был не ее рост, а то, с какой энергетикой вела свои семинары и лекции эта самобытная, независимая от каких-либо клише молодая женщина, никогда не повторяясь, находя все более яркие и неординарные примеры, задачи, побуждая искать пути их решения и приветствуя диалог, полемику на своих занятиях.
Остроумная, слегка порывистая, нестандартная, уникальная… Такую амазонку трудно не заметить. Ее цитировали так, как ныне цитируют Фаину Раневскую, ее обсуждали (и далеко не всегда по-доброму), вполне возможно, что и завистники были. Ведь профессорского статуса она достигла довольно рано, в 38 лет, обойдя многих на этом пути, благодаря собственному интеллекту и высокому уровню ответственности и работоспособности. Ничего иного у нее не было (в смысле связей и протекций разного рода).
Вездесущая Эля каким-то странным образом была посвящена даже в личную жизнь Артамоновой. Как ей это удавалось, вопрос, который она не решалась задавать подруге в силу своей деликатности. Но, вне всякого сомнения, у Артамоновой появился поклонник, которого она поначалу не воспринимала всерьез, — Георгий Аркадьевич Аполлонов — преподаватель философии.
Ростом он, увы, едва дотягивал до среднего, комплекции к своим 48 годам достиг довольно-таки представительской, с весьма обрисованным брюшком. Но он взялся за штурм девы Артамоновой с хваткой истинного покорителя горных вершин и перевалов, коим и был, до зрелых лет увлекаясь горным туризмом. Первое, что он сделал ради любимой, — похудел на 20 кг, превратившись из стареющего мужичка с профессорской бородкой, усами и брюшком в моложавого бодрячка, при этом расставшись не только с серебристой бородкой, усами и брюшком, но и с женой, с которой прожил долгие годы в благополучном браке.
Любовь Робертовна оценила жертву и ответила взаимностью. Причем ради возлюбленного совершила немыслимый подвиг — перестала надевать обувь на каблуке, как будто сознательно решив немного уменьшить разницу между собой и возлюбленным в росте. Однако сразу честно предупредила, что готовить никогда не будет, ибо ей это неинтересно, да и некогда. На что Георгий ответил с философским спокойствием, что готовить в их семье будет отныне и во - веки веков он сам. И слово свое сдержал.
О, эти университетские годы! Каким непрерывным событийным видеорядом они воскреснут в ее памяти совсем в другой жизни, чтобы вылиться в первую пробу пера — ностальгическую повесть «Горная болезнь». В ней будет описано непростое в эмоциональном плане время, когда душа ее металась, сердце нередко страдало от разочарований и крушения идеалов, но фантазия на своем бесстрашном кораблике мечты всегда оставалась непотопляемой, выводя ее из таких дебрей и приключений, что самой не верилось.
Самой себе Она нередко казалась человеком без кожи, часто перегибая палку с привычкой рефлексии в собственных дневниках, стихах, заметках. Тогда же стали появляться первые попытки создания авторских песен и мелодий.
А  вот когда Эля, в силу своей извечной миссии — негласного трансформатора в ее судьбе, затянула ее в первый горный поход, жизнь её резко изменилась. В ее жизнь вошли горы, усилившие во сто крат  потребность в новизне, включающую три ипостаси: извечного мечтателя, бродяги и романтика.
Отдавшись новой страсти, Она с присущей ей безалаберностью,  наделала хвостов по отдельным дисциплинам. Это моментально отразилось на ее репутации у деканши биофака Людмилы Мефодьевны Громовой (женщины громогласной, экспансивной и гневливой в соответствии с фамилией), от которой она с некоторых пор спасалась постыдным бегством.
Причем явления Людмилы Мефодьевны в длинных, бесконечно извилистых и полутемных университетских коридорах напоминали по степени эмоциональной окрашенности явления древнего пророка Илии перед грешницей. Едва завидев ее на другом конце коридора, деканша громким густым басом окликала ее по фамилии, начиная неумолимо сокращать дистанцию, широко, размашисто шагая и повторяя на ходу: «Только попробуй мне не сдать! Стоять на месте, я тебя вижу!»
В подобные моменты Она отлично понимала ощущения бедного кролика, находящегося перед раскрытой пастью удава. Ибо по-настоящему терялась перед надвигающейся Людмилой Мефодьевной, которую воспринимала как лавину, несущую если не смерть, то абсолютное моральное поражение во всех смыслах.
А ведь ее мама, которая закончила Универ в год ее выпуска из школы, числилась в круглых отличницах! И та же Мефодьевна вспоминала ее маму как образцовую во всех отношениях студентку, с умилением ставя в пример не только всем матерым хвостистам и двоечникам, но и тем, кто стремился к получению красного диплома.
«Вот почему ты не такая? Все на мою голову! Не сдашь до вторника — отчислим!» — не раз слышала она это грозное предупреждение от деканши, исполненное в стиле драматического интонирования.
Впрочем, гневливость Людмилы Мефодьевны была лишь методом психологического воздействия. В принципе, человеком она была не злым и отходчивым. Но ее саму все это порядком достало. И тогда Она, с присущей ей импульсивностью, задумала бросить учёбу на третьем курсе, чтобы поступить в Институт культуры, хотя в глубине души сама в это верила с трудом.
Мама, случайно узнав о ее бунтарском решении, сразу взяла инициативу в собственные руки, действуя умело, зная, что прямое авторитарное воздействие лишь усилит степень упрямства ее единственной дочери. В союзники маминой спасательной миссии были взяты подруги — старшекурсницы Эля и Инна, внезапно «заглянувшие на чаек» к ним домой, с удовольствием наслаждаясь вкусной домашней выпечкой, которая у мамы тоже всегда выходила на «отлично».
Девчонки, в принципе, пришли с подготовленной программой. И, стоит отметить, акция спасения по большому счету удалась. Именно тогда Эля впервые рассказала ей о семинарах Артамоновой, поделилась уникальной темой своего диплома, связанного с поиском маркеров мужского алкоголизма. Инна, владеющая умением смешить, ловко  переключала ее сознание с минуса на плюс. Особенно ей удавались анекдоты на украинской мове. От артистичной подачи Инны  они все просто угорали.
В итоге эмпатичная Эля добровольно взяла на себя шефскую миссию помощи в акте устранения хвостов и профилактике пропусков. Таким образом, идея ухода из Универа была довольно пластично и безболезненно ликвидирована, а у нее появилась тяга к предмету и науке генетике, пробужденная уникальной и неповторимой Артамоновой  - ее будущим дипломным наставником.
Что же до пресловутых хвостов, то с ними через некоторое время было покончено раз и навсегда. Разумеется, пришлось крепко потрудиться и побегать по этажам и аудиториям, но все устроилось. Ведь рядом была поддержка в виде Эли, а также веселой, саркастичной и находчивой Инны. Девчонки, которые были чуть старше (года на три), способствовали и ее культурному развитию, подсовывая ей поэзию опального Галича, Высоцкого, Цветаевой и Ахматовой, много споря в ее присутствии о литературе, политике, истории. Она слушала все это, впитывая информацию, как губка, много читала сама, анализировала, но пока больше помалкивала, стремясь достигнуть такого же высокого уровня знаний.
Поскольку Харьков в те достославные времена считался культурной и гитарной столицей Союза, в интересных встречах, концертах, вечерах, проходящих как на разных городских площадках, так и в творческом клубе авторской песни и поэзии «Металлист», недостатка не было. Жизнь буквально била ключом в достославную эпоху застоя…
                СПАСЕНИЕ
Она была уверена, что Макс ей обязательно поможет. Тем не менее, прошел еще один томительный  день, но никакого движения в ее сторону не было, как и ясности того, что ее ждет дальше. Правда, ей приносили еду, к которой она почти не прикасалась. Того паренька, что давал ей позвонить, она больше не видела. Еду раздавала женщина с пасмурным лицом, всячески демонстрируя неприступность и отчужденность, не удосуживаясь даже взглянуть лишний раз в ее сторону.
К ночи ей стало совсем скверно. В голову лезли черные мысли. А вдруг все-таки посадят за все эти чужие преступления? То, что ранее казалось  немыслимым, сейчас начинало приобретать конкретные очертания. И какая теперь разница, по какой такой причине она оказалась в данной ситуации — по воле рока либо по чьей-то инициативе? Единственное, что она хотела, — это выйти отсюда как можно скорее и забыть все это, как страшный сон. И все же, кому она смогла помешать в этом южном городке, где, кроме Макса и, пожалуй, кота Монамура, толком никого не знала и ни с кем не общалась?!
Надо все-таки найти тот момент, с которого все началось. Об этом уже настойчиво  нашептывала интуиция. Она решила сделать попытку медитации, стараясь не удерживать в голове мысли, села в более или менее расслабленную позу, как учила ее тренер по йоге  Елена Прекрасная. Сделала несколько дыхательных упражнений, прикрыв глаза и мысленно перенеся себя в более безопасное и спокойное место.
С третьей попытки ей удалось слегка успокоить и выровнять эмоциональный фон, она даже вспомнила мотив и слова мантры, повторяя ее и слегка раскачиваясь в такт. Интуиция ее не обманула. Перед внутренним взором возникло лицо мужчины, в котором Она без труда узнала Лионеля. Вся цепочка событий, связанных с его появлением, еще раз была ею придирчиво просмотрена, и кое- что показалось необычным.
Ее собственные ощущения при первом взгляде (далее забытые) — будто смутно знакомые черты незнакомца, тогда она не придала этому значения. И еще одно: его весьма пристальный взгляд и кивок головой, как будто старой знакомой, на который она даже не ответила, уверенная в том, что это некое недоразумение. Затем концерт, сеанс, купание и…
Сознание внезапно раздвоилось. Попадание в иную реальность было не сном, скорее, видением со всеми звуками, оттенками, ощущениями. Вагон поезда. Сидящие в купе парень и девушка. Юноша явно кавказских кровей, с яркой запоминающейся внешностью: черные вьющиеся волосы, смуглая кожа, синие глаза, правильные черты лица и безупречное сложение. В загорелой девушке с копной длинных русых волос она с удивлением узнает себя. Ее возвращение из очередного летнего тура. С соседом по купе явно повезло. Очень приличный молодой человек, деликатный, воспитанный, с чувством юмора.
Они как-то легко и непринужденно общаются. В нем нет и намека на бесконечно липкие приставания, столь свойственные кавказцам. Они не могут наговориться. Девушка откровенно любуется красотой юноши, как произведением искусства. Так смотрят на скульптуру бога Аполлона в греческом зале, отмечая совершенство форм и линий. Однако, помимо внешности, парень буквально искрит знаниями, безупречной речью и довольно глубоким познанием музыки, в частности, гитарной. И, как выяснилось, владеет инструментом.
Она, конечно, охотно бы послушала, а может быть, и сама бы решилась спеть ему на прощание. Но ни у него, ни у нее инструмента под рукой не оказывается при себе в этот раз. А жаль! Удивительные бывают встречи в дороге. Столь же удивительные, сколь и мимолетные, увы.
Они даже не успевают толком познакомиться и обменяться адресами. Его станция. Поезд стоит две минуты. Он подхватывает вещи и стремительно несется к выходу, на ходу прощаясь и произнося немного нараспев ее имя. И тут Она вспоминает, что забыла спросить его имя! Юный бог едва успевает спрыгнуть с подножки поезда, как тот трогается. Она машет ему рукой и чертит на стекле: «Твое имя?». Он улыбается и успевает ей лишь махнуть рукой в ответ. Поезд ускоряет ход. Ей немного грустно, но очень светло, как будто Ангел погладил по голове.
Так это был он? Ну, конечно, Лионель, только много лет назад! Вот откуда это ощущение смутно знакомого облика. Да, несомненно, многое сходится: внешние черты, гитара, интеллект. Помнит ли он ее? Едва ли…  Хотя, почему нет? Ведь вспомнила она, не обладающая никакими особыми способностями, эту давнюю встречу. Ему, как магу, и вовсе подвластно вспомнить все, что угодно.
А впрочем, что это решает? Этот Лионель, должно быть, уже давно в другом городе или даже за границей дает свои представления. Он ей не помощник, увы. Шанс встречи с ним, если и был, едва ли возможен повторно.
Лязгнул замок за дверью, выведя ее из состояния медитации. Она внутренне сжалась, ощущая страх. Почему так поздно? Ее куда-то увезут? Или опять на допрос? Вошедший конвойный уточнил ее имя и неожиданно в довольно корректной форме пригласил на выход. Шла Она слегка шатающейся, неуверенной походкой, на ватных ногах, словно на расстрел, боясь совершить лишние движения.
В кабинете следователя горел свет, слышались голоса. За столом спиной к ней сидел какой-то мужчина в темном костюме. Лицо следователя, против обыкновения, лучилось радостью, он широко улыбался и за что-то благодарил сидящего. Увидев ее, он, не переставая улыбаться, жестом подозвал ее к столу и, протягивая ей небольшой целлофановый пакет, промолвил, как ни в чем не бывало: «Ваши вещи, документы и телефон. Примите и распишитесь в справке об освобождении. Приносим Вам искренние извинения за доставленный временный дискомфорт.  Вы можете быть свободны».
Она не ослышалась? Бог мой, он, кажется, сказал, что она свободна! Прижав к себе пакет, она резко развернулась, чтобы как можно скорее покинуть это ужасное место, пока следователь не передумал (а вдруг это чудовищный розыгрыш?). Но следующая его фраза и вовсе ввела ее в ступор: «Не стоит так торопиться. Ваш супруг здесь, с ним Вы будете в полной безопасности…»
И только теперь Она разглядела в обернувшемся к ней мужчине Лионеля, который, приблизившись к ней, с улыбкой произнес: «Не волнуйся, дорогая, все уже позади!» и, обняв ее за плечи, направился вместе с ней к выходу, на ходу попрощавшись со следователем, все еще сияющим от счастья.
— Ни о чем пока не спрашивайте. Мы сейчас выйдем, сядем в машину и уедем отсюда. Успокойтесь, ничего плохого больше не произойдет. Я Вам обещаю.
Она и не думала сопротивляться. И когда они вышли из здания, уже почти спокойно села в чёрный «Ниссан»  рядом с водительским креслом. Лионель повернул ключ зажигания, и через считанные мгновения они уже были далеко…
ХАРЬКОВ. МЫТАРСТВА
Эля тогда вытянула ее не только из истории с хвостами и грозной деканшей, но еще и с территории предприятия «Бакпрепаратов», ставшей для нее с некоторых пор чем-то вроде минного поля.
Факт ее амурно -гитарных встреч с любимцем женской аудитории Толиком быстро стал достоянием общественности, а именно — самой активной ее части. По цепочке «ОБС» (одна баба сказала) дошло до ее шахини, которая, разумеется, оповестила маму. Подловатый Валерий под шумок закинул инфу в местный отдел КГБ — кабинет парторга предприятия, в котором заседала Алла Борисовна Чаркина.
Алла Борисовна за рабочим столом являла собой идеальный портрет партийного функционера тех лет: строгий пиджак, серьезный и пристальный взгляд поверх очков, собранный в горсть рот и неизменная папка с личными делами партийцев на столе.
Однако стоило ей встать во весь свой рост, как зрительный эффект переворачивался с ног на голову. Рост у парторга был 145 см (с кепкой) при довольно-таки крупном размере черепа. От этого казалось, что девочку подростка по какому-то недоразумению одели явно не по возрасту, приставив к ее телу голову взрослой и чересчур серьезной дамы.
Мимо кабинета парторга Она с некоторых пор не могла пройти по целому ряду досадных, но довольно веских причин. По скинутой сверху разнарядке ее в свое время убедили закрутиться с процедурой вступления в партию. Оказаться так и не решилась, наслушавшись убедительных доводов о собственной перспективности, а зря!
Так Она стала кандидатом в члены КПСС, получив священную корочку кандидатской карточки, которую велено было хранить как зеницу ока, при этом свято соблюдая кодекс чести будущего коммуниста. Увы, как выяснилось на деле, ни с первым, ни со вторым обетом она так и не справилась, нарушив оба.
Все дело в том, что священная для каждого будущего коммуниста карточка была самым наглым и подлым образом изъята неким мутным субъектом из ее разрезанной прорезиненной сумочки вместе с зарплатой.  Она тогда возвращалась домой в плотно набитом людьми автобусе в час пик. Помнится, что кража денег в тот момент ее опечалила гораздо больше, чем утрата какой-то корочки. Как же она  глупо заблуждалась  на этот счет!
Как только парторг Чаркина узнала на следующий день о данном инциденте, на ее и без того невеселом лице обосновалась глубокая траурная складка:
— Это большое горе! Готовьтесь к непростому обсуждению в рамках нашего ближайшего собрания. Я вынуждена буду вставить этот вопрос в повестку. А пока пишите подробную объяснительную.
Покидала Она кабинет парторга в полном недоумении. Неужели коммунистическая партия настолько бедна бумагой? Собрание между тем было объявлено в ближайшую пятницу. Она из принципа надела белую в оборках юбку и светлую блузку, не собираясь посыпать голову пеплом, не ощущая своей вины..
Собрание по традиции начиналось с общих вопросов, плавно переходящих в междоусобицу между отдельными партийцами. В этот раз отношения выясняли два сотрудника. Тот, что постарше (с залысинами и седыми бровями), обвинял в чем-то молодого сотрудника с рыжей шевелюрой, веснушчатым лицом и оттопыренными ушами, призывая того к партийной совести и дисциплине. Молодой рабочий,  между тем,  едко улыбался в ответ, изредка тихим голосом посылая оппонента по матушке. Впрочем, времени им отвели меньше обычного, видимо, из-за непредвиденного пункта по ее вопросу.
Чаркина подняла ее с места и вслух зачитала её объяснительную, при этом некоторые места явно были дополнены самой Чаркиной к её вящему неудовольствию. И вот с этого момента собрание стало преобразовываться в пародию некоего судилища с элементами цирка. Проснулись все, даже те, кто привык незаметно похрапывать на задних креслах, прикрыв глаза и сделав умное присутственное лицо.
Желающих выступить оказалось гораздо больше, чем это было положено по регламенту. И каждый следующий выражал глубокую скорбь, обеспокоенность и неизменное возмущение по поводу легкомысленного отношения новоявленной кандидатки к святыне:
— Я двадцать один год в партии, — витийствовал старший инженер второго цеха, потрясая зажатым в правой руке красным партбилетом, — но все эти годы ношу свой билет у сердца и никому его не отдам!
— А это еще надо партийное доследование произвесть, не сама ли она свой докУмент отдала, — вторил ему запойный алкоголик конюх Петька (его так никто по отчеству и не называл), тоже партиец со стажем. Правда, не далее, как вчера, она в очередной раз могла наблюдать его мертвецкий сон под ближайшей осиной в лесополосе, неподалеку от предприятия. Видимо, со вкусом отметил очередное получение зарплаты. А сегодня, источая пары перегара на первые ряды, выступает в роли прокурора на этом судилище.
Весь этот бред она вынуждена была выслушивать в течение долгого времени, стоя на сцене с пунцовыми от волнения и злости щеками, почти готовая к тому, чтобы просто выскочить из актового зала, ставшего для нее хуже пыточного.
И лишь одна женщина, немолодая, но с очень добрыми и умными глазами, попросив слова, неожиданно вступилась за нее:
— Ну, посмотрите, как еще молода и неопытна эта девушка. Да, не подумала вовремя о том, как и где лучше хранить карточку. Бывает. Но ведь это же просто стечение обстоятельств. Невозможно предусмотреть абсолютно всего, согласитесь. Давайте не будем ее строго наказывать и ограничимся устным предупреждением. Партии нужны молодые, перспективные кадры!
То ли все вдруг резко устали от эмоциональных выступлений (собрание затянулось почти на полтора часа), но предложение женщины, как это ни странно, было одобрено и принято за основу. Она-то, в свою очередь, этому вовсе не радовалась, надеясь распрощаться с идеей вступления в партию. Однако не случилось. Оставили, предупредив о том, что придется еще долго и утомительно бегать по высоким кабинетам, исполняя необходимые формальности.
Но это было только прелюдией к дальнейшим событиям и пересудам, от которых ей хотелось крикнуть буквально поэтической строчкой: «Остановите Землю, я сойду!»
Мама вдруг стала общаться с ней довольно активно, но иносказательно. В том смысле, что завалила ее историями из жизни дочери какой-то ее знакомой, которая встречалась с женатиком, и плохо закончила. Она, разумеется, быстро смекнула, откуда ветер дует. Видимо, о ее романтических свиданиях знает (и активно обсуждает) как минимум весь женский электорат «Бакпрепаратов». В принципе, к этому моменту подобные действия уже и не требовались по большому счету.
Толик как-то вдруг почти перестал ее замечать, переключившись на новенькую лаборантку из шестого цеха — пышногрудую и голенастую девушку с толстой косой и громким смехом. Их нередко видели выходящими вместе из проходной. Теперь уже не она, а новенькая разъезжала на  машине скорой, сидя рядом с водителем и наслаждаясь скоростью движения и вниманием Антонова местного разлива.
Сказать, что ей было больно и неприятно, недостаточно. Она вдруг узнала, в какой стороне грудной клетки у нее находится сердце, поскольку оно страдало и плакало непрестанно. Разум с логикой на пару пытались вразумить неразумную, чувственную суть небольшого мышечного органа, в чьи обязанности входило, прежде всего, ритмичное распределение кровяных потоков. Но сердце упрямо нарушало ритм, бунтовало, сжималось не по делу, не давая ее душе и телу покоя.
В каждом взгляде и разговоре вполголоса ей чудилось осуждение. Из пышущей здоровьем и весельем девушки она превратилась в какое-то унылое, серенькое создание. Ходила по территории, не поднимая глаз, стремясь как можно быстрее пересечь дистанцию, боясь кого-нибудь встретить из общих знакомых, посвященных в обстоятельства дела.
Появились какие-то странные боли в ногах, как у старушки, и целый ряд непонятных симптомов, доставляющих ей неприятные ощущения и повергающих в депрессию. Посещение поликлиники и сдача анализов ничего не дали. Согласно вердикту врачей, никаких аномалий выявлено не было. Но она-то ощущала, как жизненная энергия утекает от нее в мифическую черную воронку. И не ведала, как выбраться из этого ада самой.
Алла Борисовна Чаркина, в свою очередь, тоже предприняла особые меры, дабы загнать заблудшую овцу в стадо. Ее в приказном порядке обложили какими-то немыслимыми и малоприятными общественными нагрузками, которые она вынуждена была выполнять, занимая свое личное время и пространство.
Однажды ей даже пришлось присутствовать в качестве оппонента на очередном судилище, объектом которого была девушка-комсомолка, посмевшая обвенчаться в церкви. Ей было вменено в обязанность— выступить на собрании  со словом осуждения. Как только Она поняла, во что ее втягивают, в ней поднялась такая огненная волна протеста, что Она решила согласиться, но с целью, противоположной той, к которой ее призывали.
На сей раз, вооружившись решимостью, хотя никогда ранее не имела склонности к скандалам и протестам, Она ринулась на собрание, как на духовную битву. Когда она зашла в зал, все уже началось. Она ожидала, что мятежная девушка будет стоять на сцене тростинкой на ветру, а в нее будут лететь камни обвинений. Однако все выглядело несколько иначе.
Сначала председатель комсомольской организации, как водится, зачитал нудным и монотонным голосом материалы дела: такая-то такого числа тайно обвенчалась в церкви, являясь членом комсомольской организации. Факт нарушения вынесен на обсуждение с вынесением решения путем голосования. Затем пригласили и саму обвиняемую комсомолку. На сцену поднялась весьма дородная девица с флегматичным лицом, спокойная, как удав. На обращенные к ней вопросы она если и отвечала, то односложно, либо молчала в ответ, заводя под потолок большие коровьи глаза и пожимая пышными плечами. Особого интереса и обратной реакции у присутствующих на все это не последовало, да и оказалось без надобности.
Решение приняли быстро, единогласно и без проволочек. Обвиняемая отделалась устным нареканием и общественным поручением в виде распространения антирелигиозной литературы в своем поселке.
Однако самой себе в тот момент Она дала клятву — обязательно обвенчаться, если когда-нибудь выйдет замуж…