Исфирь

Посвящается доктору Беляеву, одному из трех людей читающих меня…
1.
В ночном морозном карагандинском небе, взорвалась отпавшая от реальности полицейская сирена.
Иван мгновенно проснулся, сел, протёр глаза, собравшие за ночь всю неутилизированную организмом желчь, вперился в часы: матовое жерло «джи-шоков» отчеканивало 4:34:12, 4:34:13, 4:34:14.
 В его «новой жизни» уже девять месяцев как не было похмелья, однако каждое утро неумолимо, неугомонно и немилосердно будило в нём страх пережить это паскудное состояние вновь.
В старой жизни он был спортсменом, выигрывал крупные соревнования. Его имя звучало по всему бывшему Советскому Союзу и восточному лагерю. Однажды он даже должен был поехать в Японию. Правда, тренер что-то куда-то не занёс — или, наоборот, самого тренера куда-то и как-то занесло, — и Токио помахало ручкой.
Сейчас, смотря на старые коньки, он часто задавал себе вопрос: разве эти пережившие травмы и алкоголические падения ноги могли ставить рекорды? Могли вызывать восторг у зрителей на трибунах? Разве его достижения и харизма смогли бы сейчас привлечь хоть какую-нибудь девушку старше шестидесяти двух?
Ложиться спать уже не имело никакого смысла, да и не заснул бы он. Алкоголизм принёс практически невыжигаемое табло бессонницы. Ноги слушались плохо, но надо было идти на кухню, развлечь себя чаем. Чай остался единственным в жизни удовольствием. Напрочь убитая дофаминовая система требовала табака, требовала алкоголя, требовала острых ощущений. Ну, хоть бы прыжка с парашютом. Но упрямое самосохранение поставило на всём этом жирное, шкворчащее «нет». Очень хотелось пожить. Хотелось пожить, как это ни банально. Хотелось пожить, потому что очень многое в жизни прошло мимо.
Штор не было. Это придавало жизни, с одной стороны, какую-то пикантность, с другой — можно было, ничем не рискуя, подглядывать за жизнью активных соседей. А активность соседей начиналась, вернее, не прекращалась никогда. Окно выходило на помойку — как шутил Иван, градообразующее предприятие нашего околотка.
Соседи тащили мусор и днём, и ночью, особенно ночью. Мусора было так много, что его вывозили по два-три раза в день. Но это ничего не решало. Мусора было очень много. Весной вместе с мусором приходили крысы. С водой и с крысами приходили жирные, с дулю размером, мухи. Они ломились в квартиры, в подвалы и немилосердно уничтожали нервную систему соседей по дому.
Чайник наконец закипел, чага распустилась ароматом по комнате, осталось только прогреть получившейся нефтью пуэр и приступить к холостяцкому завтраку. Помойка вновь ожила: два бомжика лиловыми пропитыми голосами заспорили из-за внимания человека неустановленного гендера, вероятнее всего — «дамы сердца».
И тут он вспомнил, как впервые встретил Исфирь. Это было очень давно, на втором курсе, в мае забытого года. Он только что успешно отвязался от навязчивого желания замдекана, пытавшегося, как он выразился, записать «его величество» на конкурс «Мистер университет». И вот уже о чём-то жарко спорил со своим другом-старостой.
Проблема была в том, что не хотелось идти на студенческую пьянку: два года трезвости делали любое приглашение на вечеринку ненужной тратой нервной энергии. Девушкам он, конечно, нравился, но без любви ничего особо не хотелось. Раньше хоть алкоголь способствовал и общению, и снятию этических предрассудков.
Но нынешнее время хорошо описывал любимый анекдот про героя войны двенадцатого года, гусара Ржевского, который заканчивался весьма патетично, но, как ему тогда казалось, весьма жизненно. Особенно веселила финальная фраза: «Знаете, Наташа, просто не хочется».
И вот, как об этом пишут в бульварных газетах или дамских копеечных романах, в вязкое, конфликтное мужское пространство деканата влилась женщина. Даже нет — не женщина, девушка. Грациозная, с густыми иссиня-чёрными волосами, которые пышным, литым, кудрявым водопадом обрушились на её загорелые нагие плечи. Он заметил, что она была высокой, стройной. Черты лица не несли на себе приговора классической красоты и, пожалуй, были лишены канонической утончённости, но одного взгляда в её чёрные глаза хватило бы, чтобы приобрести наркотическую зависимость от этого человека.
Стоит заметить одну деталь: во время дружеского спора, по старой дворовой привычке, Иван крутил в руках ручку. Она не только тренировала руки, но в момент острой ситуации не раз применялась в качестве куботана. И вот, когда красавица, улыбнувшись, выдохнула: «Очень приятно познакомиться», — раздался треск, и предмет, призванный записывать лекции и тренировать пальцы, разлетелся кусками по деканату. Всё, на что сподобилось пересохшее горло, прозвучало крайне неуверенно:
— Что значит «познакомиться»? Я ведь даже не знаю вашего имени.
Исфирь, проронив это, уже пленяла своим обращением оплывшего замдекана.
И вот он вспомнил, как впервые встретил Исфирь.
Жгучая, липкая хмарь пуэра обжгла пересохшее нёбо, возвращая в реальность. Казалось, что всех этих прошедших лет не было. Казалось, что сейчас можно встать и просто пойти, открыть кран, умыть лицо, найти среди развалов забытых, недочитанных книг её номер телефона, позвонить и пережить то, что он пережил тогда, в мае, то, что каким-то невероятным чудом пережил через год и пережил семь лет назад.
 По сути, главную женщину, которую он любил всю свою жизнь, он видел не более десяти раз. И девять раз... Девять раз их встречи заканчивались любовью.
2.
Теперь она не радовалась каждому телефонному звонку, как это было раньше. Теперь она ждала, что позвонит он, и начнутся новые угрозы, новые предложения, новые мольбы. Порой он валялся в ногах — она слышала и видела это через трубку телефона.
Исфирь не могла вспомнить, за что он когда-то понравился ей. Да, спортивный, да, модный, да, неглупый. Именно он был её первым мужчиной и сказал ей:
— Красивая женщина должна находиться в кровати до двенадцати, и лучше, если не одна.
Ей нравилось, как он ухаживал, ей нравилось, что он привозил вещи с соревнований, ей нравилось, что вывозил её и любил на природе. Казалось, только небо наблюдает за ними и за его ласками.
Он был очень нежен, он был очень уверен, он был очень хорош. Прямая противоположность её мужу.
Но муж?
Муж был для неё богом.
Он возглавлял крупнейшую в области IT-компанию, и у него был детский церебральный паралич.
Она влюбилась в него ещё в детстве. Пришли в гости к его родителям, она увидела, как все подходят к худенькому мальчику, здороваются двумя руками и говорят:
— Ты будешь, как твой отец, главным бухгалтером на нашем химическом заводе.
А потом?
Потом он играл в шахматы.
Ей было пять, а ему девять. С ним играли взрослые, уважаемые мужчины, и он обыграл всех.
Тогда-то она и влюбилась.
Ей было неприятно вспоминать, что они с мужем не могли зачать детей. Ей было неприятно вспоминать, на что она пошла ради того, чтобы у них появился маленький…
Исфирь нашла своего первого мужчину. Иван оказался в удручающем состоянии. Вечером они сидели в кафе, за окном шёл дождь. Он каждый раз порывался закурить, но курить в заведениях общепита уже было запрещено. Выбегал на улицу, возвращался мокрый, с красными глазами и запахом табака. Странно, раньше она любила его запахи…
Куда делся тот человек, который казался всем воплощением мужской силы и уверенности?
Они спали очень редко, очень мало и очень сладко. Близость она всегда вспоминала с улыбкой. И вот пришло время последней близости — близости, которой она не хотела и уже старалась забыть.
Ей нужен был этот ребёнок, просто нужен.
Он должен был стать не просто частью семьи, а её смыслом и будущим.
И Исфирь предложила Ивану простую сделку:
— Ты получаешь двухкомнатную квартиру на Бухар-Жырау в старом фонде, а я получаю ребёнка. Мы подписываем документы, что ты не имеешь на него никаких прав, и живём долго и счастливо.
Тогда он взбрыкнул и ушёл из кафе, не заплатив по счёту.
Позже, дня через три, позвонил и согласился с условием, что если они и сделают это, то только сейчас.
Она улыбнулась, заказала номер в гостинице и вызвала его.
Всё произошло не привычно скоро…
Он извинялся, и её это покоробило. Действительно, права мама: алкоголь меняет мужчину хуже любой другой зависимости.
Он просил повторить ещё…
Она быстро оделась и сказала:
— Номер оплачен до утра. Поспи в чистоте и откисни в ванной.
И ушла.
Через две недели поняла, что беременна.
Документы оформил её нотариус. Больше они не встречались.
Прошло семь счастливых лет.
Мальчик рос, занимался плаванием, говорил на трёх языках. Немножко был похож на мать и совсем не был похож на отца, шахматы не переносил…
Но это был их родной ребёнок, и он принёс семье новый статус.
За годы вместе муж сильно поднялся, а рождение ребёнка сделало его практически непререкаемым авторитетом даже перед теми, кто имел больше детей и был старше.
Все делали вид, что всё нормально. Конечно, за глаза шушукались, но люди боялись, что муж отрубит столь нужные им финансовые потоки. А ещё боялись, что им откажут от дома.
Всё было идеально.
И вдруг позвонил Иван.
И вдруг Иван выследил их.
И вдруг Иван сказал, что решил круто изменить жизнь и вернуть своё.
— Твой муж инвалид, не сможет мне помешать, — процедил он. — Я даю тебе неделю. Ты уходишь ко мне, и мы начинаем жить. Или я сделаю всё, чтобы все родственники, все близкие и все знакомые твоего мужа узнали, что это не его ребёнок.
Сказать, что она была в отчаянии?
Да, пожалуй, она была в отчаянии.
Абсолютно не понимала, как подойти к этой проблеме.
Согласиться на условия Ивана?
Неприемлемо.
Поставить свою семью и её будущее на кон и понадеяться, что он не поступит как полный подонок?
Вряд ли.
Вряд ли это было реально…
3.
Вечером в богатой, стильно обставленной квартире раздался дробный телефонный звонок. Хозяйка, оставила мундштук с сигаретой Treasurer в жерле хрустального пса, и скользнула к аппарату.
— Алло, — сказала она, поправляя роскошный пеньюар на еще более чем роскошной груди. — Кто это?
- Он уехал. Девочка. Он уехал и больше не будет надоедать вам.
-Здравствуй, дядя Мордахей. Спасибо большое. Отец всегда говорил: если что-то случится, я могу попросить тебя о помощи.
В трубке раздалось одобряющее молчание.
Женщина вернулась на кухню и представила, как завтра утром поведёт счастливого мальчика на плавание, потом поедет с подружками в кафе и далее, далее, далее…
Ее взгляд задержался на молчаливом телевизионном экране… в серой хмаре всплыл старый советский грузовик одиноко перечеркнувший кадр. Под грудиной стынущего метала лежало тело крепкого, молодого мужчины.
 Череп которого был раздавлен грязным баллоном машины.
Рядом одиноко выла сирена, и спешили домой затурканные судьбой карагандинцы…