Козья гора

Давным-давно был на свете охотник Иван. Матушка его померла от хвори, а батюшка сгинул на войне. Много горя выпало на его долю, потому любил он всем сердцем милую жену свою и трёх своих сыновей. Жили они в согласии, надеясь на свет и удачу.
В один год хлеб не уродился. И прикручинились жители селенья. Всего и припасов, что сушёные корешки да хилая татарка. Дети малые недоедали, а про родителей-то и говаривать стыдно. Пытались местные ловить рыбу – так и с неё толку мало: то мелочь, то тухлая, то вконец ничего не добыть – косяк переселяться вздумал далече-предалече.
Настало время для дела охотничьего, Иванова. Собрался он и пошёл в горы снедь добывать.
«Смотри только, – напутствовали старики, – козий след не выуживай». Считалось в те времена в тех местах, что козерожая смерть – проклятье рода.
День, когда вышел на охоту Иван, выдался облачный, но бездождливый. Горы местные по-над морем высились. Обитали там дикие козы.
Позабыл, значит, пришлый завет стариков: беда с харчами затуманила память. «Чохом как садану, – думал Иван, – и харчей на дюжину дней запасёмся».
Шёл он усторожно, потому как знал местность хорошо: кое-где и сгинуть можно незнайцу. Минув тонкую гряду скал вдоль берега, подошёл Иван к едва ль не плоской впадине. Впадина та глубокой расщелиной зияла.
– Вот и Ухо земли! – заключил охотник и посмотрел в расщелину.
Там ничего не было видно: мрак исходил еле заметным паром, а приноровив чуткость, можно было услыхать снизу, будто из центра земли, не то стон, не тошум чего-то бурного, дикого, неизведанного... Это было далече от путника настолько, что пугало своей животностью, тайностью и огромной стежиной в незнамну глубину, всю иссиня-чёрную. Иван знал, что немало жителей его селенья пропало тут. С опаской прошёл он мимо этого загадочного провала. Окаймлён тот был вроде вытянутой каменной язи, словно ушная ракушка.
Наконец учуял охотник след живности. Здешние козы имели обычай по камням да скалам садать, вроде пляски устраивать такие. «Попрыгуньи горныя» – называли их часто давние. Только и дивуешься, как они в пропасть не падают, держатся на чесслове, на самом крутом склону, на копытах своих, но так держатся, что скорее человек, занеможив-де, рухнет, ально опоясанный мотузкой, чем эта тваринка косорогая.
Ну, пошёл Иван след выискивать. Набрёл на дуб величавый у оползня, покосился уж, но держится. А под дубом старик сидит. Глядь: сухенький он, гунявый, борода сивая у него, длинная, по ветру колышется, а бельма зелёные, то ли мудрые, то ли хитрые – не разберёшь.
Иван, конечно, опешил: не ожидал он тут никого встретить.
– Добра тебе, отец! Что сиживаешь под деревами, кого жаждешь? – обратился к старцу охотник.
Тот помедлил, щёлкнул языком и говорит, медленно-медленно:   
– Почто же ты землю нашу егоз лишать-то собрался, мил человек?
Нехорошо сделалось Ивану сразу. Странная какая-то на пути оказия… Отвернулся он, сплюнул по ветру и начал было отвечать:
– Дитять кормить надобно…
И тут враз тебе! А старика уж нет так нет.
Выдохнул тревожно Иван, перекрестился. Бывает же такое! Обошёл дуб со всех сторон, вдаль поглядел, к обрыву подошёл, взоры пустил вниз. Не сгинул ли старче? Нет. Просто исчез, как марево. Чудеса!
И пошёл дале по следу козьему.
Не шибко долго охотнику и тужить пришлось: видит – на скальном уступчике коза стоит. Аршинов с полсотни до неё. «Вот я тебя и подловил, животинушка», – промелькнула мысль охотничья. Довольный стал Иван. Хвать – достал из сумы за спиной лук и стрелу с железным наконечником.
Стал Иван приседать и тихонько целиться, а взоры его увидели не козу одну, а маленьких козлят подле неё. Вздрогнул Иван, отмахнулся от сомнений. Смотрит: одна коза, без дитять. Опять прицелился. И вдруг на конце сошника увидел матушку свою. По спине холодком так и пронизало его. Эко дело! Сидит, мол, матушка, и козу ту доит. Повернулась она к нему и головой качает с укоризной. Рука задрожала у охотника. В пот кинуло. Сел он, лук опустил. Зажал уши, посидел чуток, приходя в себя.
Опять посмотрел в сторону уступчика. Там, как прежде, коза стоит, а рядом никого. Собрался с силами Иван, поднялся с земли, стал красться всё ближе и ближе…
И тут коза ему человеческим голосом проблеяла:
– Не стреляй в меня, охотник. У меня детушки малые. Не лишай их матери, окажи милость.    
Иван сперва опешил, но ответ держал быстро:
– Голодно моей семье, выбирать не приходится. Я кой ни чай, а всё ж таки охотник!
А та по-старому блеет, всё за своё:
– Не стреляй в меня, охотник. Потом жалеть будешь… Не стреляй.
Рассмеялся Иван и пустил стрелу в животинку. Сорвалась она с уступчика и упала в море.
Иван стоял, стоял. Смотрел, смотрел вниз. Понял: дело пустое. Зазря убил козу. Помаялся, почесал затылок и пошёл ещё удачу испытывать. Только ни одной козы он в тот день боле не встретил.
Дома его ждала плохая весть: старший сын осьми лет захворал. В жар кидает его. Мать ему лубок да примочку делает, водицы подставляет, словно заговор чистое сказывает. Ничто не помогает.
Вот жена и попросила Ивана на Глыбу съездить. Глыбой большое поселенье величали. Вёрст за сто, поди. Там, говорит, и знахарь есть Михей. Привози его со снадобьями всеми. А не то быть беде большой, чую.
Сел верхом Иван и поскакал.
В Глыбе ему выдалось быстро найти знахаря. Обещался охотник тому человеку ножами возблагодарить. «Поедемте, коль дело тако стало», – грустно сказал Михей.
Вечер близился уж, сутёмки с гор спустились, когда оне воротилися в селенье. Сыну Тимке всё хворее и хворее. Стал знахарь травку какуй-то растирать. Попросил у хозяйки соли, воды, вытиральника. Помолился – и к работе. Натёр перси сынове три раза снадобьем. Дал попить отвара приготовленного заранее. Час минул, второй… И вроде Тимке полегче стало. Заснул он тихо. И мать с отцом довольные пошли Михея ужином почивать. После дитяток других тоже упочивали и сами спать легли. Так прошла ночь.
А наутро старший сын Ивана помер.
Плакали все целый день. Только самый мелкий – Оська, девяти месяцев от роду, не плакал, потому как не разумел ничего. Только зирками хлопал да хлопал: смотрел-от на всех с удивленьем, неначе хотел сказать людям что-то, но не мог. В нём, казалось, сила должна перемочь тугу...
Прощаясь на дворе, Иван вручил один нож знахарю.
– Да почто ж ты мне это?.. – начал было Михей.
– Молчи! Всё равно тебе от меня поклон. На всё воля Божья.
Подарок гость в суму схоронил и очи смочил в горести.
Ну, вышли оне в стойло, коня знахарь стал скоро готовить в путь.
Долго-долго смотрел за скакуном Иван. Когда Михей превратился в еле заметну точку вдалеке, отец усопшего запер дверь, обнял жену, дабы покой вернулся в их семейный очаг.
Так десять лет изошло.
Снова голод прызастиг их землю. Так тяжко стало, что хоть в поле вой. Позабыл уж Иван тот случай на уступчике в горах. Стал на охоту собираться. И сына старшего, Прокопа, зовёт, значит: «Пригребай чего надобно – и в путь-дорогу. Сказано: голод не тётка, пирога сама не сунет». Прокопу уж шесть над десятком годов: статный, высокий, взор соколиный. Сложили оне всё нужное и вышли утром в горы.
Иван всё указывал дорогу: знать, там вот можно животину найти. Сын спрашивал, откуда в здешних местах козы, почему в долину к людям не спускаются. «Да жить хочуть!» – с усмешкой отвечал отец.
В этот раз зашёл охотник далече. Смотрит: одна гора выше всех гряд воздвигается. Блестит на солнце, как кольчуга. А на ней уступчиков – море на океяне. И коза тут как тут! Пострыбала, пострыбала и затихла, будто почуяла что.
– Тсс! – протянул Иван сынове. – Чуток далече пройдём.
Коза словно и не боялась людей. Но пришлым всё казалось, что животинка их-то и не почуяла.
«В самый раз, – думал Иван. – Не по-над морем уступчик. К нам в руки прямёхонько и ляжет».
Покрались они поближе.
– Натягивай, – приказал отец Прокопу.
Коза начала подёргивать ушами. И в тот момент, когда тетива лука была готова к стремнине стрелы, горная косорожка повернула голову в сторону двух замерших фигур, и оне уловили её взор.
– Давай! – почти крикнул Иван.
Прокоп резко отпустил тетиву, и стрела взмыла в небе с незнамым звуком лёгкого и неотвратного полёта.
Коза склонилась на уступчике на одну ногу. В ней зияла длинная стрела.
Иван мигом всё смекнул. Он натянул стрелу и верным движеньем пальцев направил смертющий выпад прямо в козьину грудь. Пошатнулась тваринка и упала на бок, рухнула туша вдоль уступчика.
А как-де охотники подбежали к ней, увидели оне глаза её горящие красным огнём. И отшатнулись.
– Тятю, что за шайтановы злыдни? – спросил Прокоп, испугавшись.
Помолчал Иван.
И потому ответила сама красноокая коза:
– Меткий глаз да мёртвое сердце… Жалеть будешь, человек.
И издохла.
Ножки козе связали, и Иван на себя её тушу взвалил. Пошли оне домой. Идут, переговариваются. Прокоп дознаваться стал: где это видано, чтоб козы человечьим языком говорили! Отец отнекивался.
И тут набежали тучи грозовые, трахнул раскатистый гром. И полил дождь. Такого холодного ливня Иван не помнил на своём веку. Сын, помогая отцу, вызывался нести тушу, но падал оземь в грязь. Ронял то, что было раньше козой. Отец вызволял его из преисподней земли, размякшей и склизкой. Привязывал ноге к своей тушу, но всё одно падал в эту преисподню, ропша на всё, на чём стоит свет. Не найдя укрытья, мокры до нитки и замёрзши, еле дошли оне до селенья.
Жена дала охотникам чистые вытиральники, затопила печь. Опосля освежевала тушу козы и стала готовить мясо. Кашляя, ели оне спустя час приготовленный харч, утирали рты от жира в радости. Но набить брюхо дело не хитрое, радость сохранить – сложнее.
К вечеру совсем Ивану да Прокопу худо стало. Била лихорадка, разбивал кашель, добивал десятый пот. Жене страшно стало думать-гадать, как быть. «Наутро… за знахарем… пошлёшь. Спаси мя грешнаго…», – выдавил из набитого мясом чрева Иван и, помаявшись, к полной луне сомлел вовсе. А Прокоп трясся полночи, нёс какуй-то околесицу и ересь. Мать от него не отходила ни на шаг.
Так прошла ночь.
А когда дождь всё выдождил, с первыми лучами солнца Прокоп помер. Его нашёл не дышащим отец. И силы его, казалось, оставили даже для прощального рёва…
Иван выжил и состарился. Прошло тридцать лет со дня смерти второго сына. Пришлось ему и жену похоронить.
Бежало время. Ну, значит, пришёл к отцу младший сын Оська однажды и вещает:
– Тятю, стар ты стал, череп голый, борода сивая, горе в думах прячешь. Разреши жить разом: ты, я да жена моя с онуком твоим под сердцем.
Приятно стало Ивану такое слышать. Разрешил всем вместе жить.
А как голод снова прызастиг, Оська отцу ничего не сказал: поутру собрался, лук да стрелы в суму доставил, поцеловал жену и в горы пошёл.
Дед спал и не слыхал ни шороха. Просопел-де до обеда, встал, выпил водицы, пожевал татарник беззубым ртом да и до невестки побратался.
– Мира, а где сын мой Ося?
Посмотрела на него сынова жена и ответила мертвенно:
– Есть нечего. Пошёл в горы. Поохотиться.
Побагровел старик и бросился прочь, туда, где кряж начинался.
Хрипит, хрипит, но не останавливается. Падает, встаёт, словно игрушка чурбанная.
И тут глядь – а по склону Оська в дол спускается.
Пригляделся старик, а тот не один шествует. К руке его привязана мотузка, а по ней шесть али семь малых козляток вплетены одной канвой. Вскинул ладони Иван к небу, упал на колени и стал окликивать его.
А Оська поведал, будто возле самой высокой горы, у дуба над обрывом, встретил он старика сердитого. Ругал тот старик тех, кто егоз-то стреляет, изничтожает, в прах возводит. И дал ему слово Оська, что не будет стрелять в коз никаким делом и никогда. По дороге напал он на след косорожек и вышел к высоким уступчикам, а там козочек – на зависть пуще Китаю. И будто бы одна из них проблеяла охотнику, чего ему надобно подле их горы. Ну, Оська и сказал, мол, есть нечего, бедствуем. А она прыг к нему под ноги и уговор говорит: дескать, не стреляй в нас, мы к вам в службу пойдём. Молока, сыра и всего вкусного вам принесём. И за подмогу таку – крышу дашь и траву носить нам будешь.
Обнял Иван сына своего и заплакал.   
А козы с тех пор перестали быть дикими, у человека жить стали. И только вредкую кто видал на горе Козьей ночью горящие красные лучины. Но и то, казали, выдумки.