Эрнст Экштейн. Девушки из пансиона

    Эрнст Экштейн
    Девушки из пансиона

    Перевод с немецкого - ИИ, в моей редакции.




    ****

    Воспитанницы пансиона Хольгер, восемь румяных девиц от четырнадцати до семнадцати лет, сидели за послеобеденным кофе, увлеченно болтая. Начальница, фройляйн Адельгунда Хольгер, со вчерашнего дня находилась в соседней резиденции для улаживания важных деловых вопросов. Мисс Джоббингтон, учительница английского, в очередной раз слегла с ужасной мигренью. Так и случилось, что молодые особы, в виде момента исключительного, были предоставлены сами себе. Впрочем, по мнению либерально настроенной страдалицы-британки, это обстоятельство можно было во внимание не принимать, поскольку внутри пансиона им не грозило никакой опасности, а Жозефина, старшая из воспитанниц, пользовалась у них своего рода материнским авторитетом, благодаря чему неплохо заменяла отсутствующую наставницу. Дело в том, что Жозефина была помолвлена — по-настоящему и вполне официально. От невесты справедливо ожидают определенной твердости и решительности в характере. И ни одну девушку, чье сердце и рука еще свободны, не унизит надзор со стороны помолвленной невесты.

    Жозефина, Элали, Роза, Марта, Идуна, Лоренция, Аста и Виржини сидели, образуя прелестную группу за кофейным столом, когда на пороге показалась престарелая экономка и неожиданно объявила, что какой-то молодой знатный господин настоятельно желает говорить с начальницей пансиона.

    Девушки обменялись взглядами, полными недоумения и любопытства.

— Что мне ему сказать? — спросила старуха Барбара, поправляя рукой сбившийся передник.

— Ступайте к фройляйн Джоббингтон! — сказала Жозефина.

— Англичанка заперлась на задвижку и никого видеть не желает, — возразила экономка.

— Тогда скажите, что дома никого нет, — живо воскликнула черноволосая Аста.

— Как нелюбезно! — заметила аристократичная Виржини. — Ведь господин уже слышал, что Барбара разговаривает с нами.

— Он вполне может войти сюда и сказать, чего хочет, — заметила Роза.

— А вдруг это касается дел, которые… которые не стоит выставлять перед всеми? — краснея, прошептала пепельная блондинка Лоренция.

— Мы должны предоставить ему самому решить, хочет он посвящать нас в это или нет, — сказала стройная Роза.

— Боже, а вдруг это Отто, — шепнула Элали на ухо рослой Идуне… — Он пришел, чтобы сказать фройляйн Хольгер, что любит меня и что она должна вернуть мне свободу…

— Или это Фердинанд, жених Жозефины, — отозвалась Идуна. — Он всегда так по ней тоскует! О, уверяю вас, она мне иногда такое рассказывает…

— Ну так что мне ответить господину? — с нетерпением спросила почтенная экономка.

— Попросите его войти! — с достоинством произнесла Жозефина.

    Барбара ушла. Полминуты спустя в дверях показался элегантно одетый господин и с очаровательной грацией раскланялся. Его тщательно причесанные на пробор волосы превосходно сочетались с длинными белыми пальцами правой руки, в которой он держал блестящий цилиндр, в то время как левая рука, обтянутая шафраново-желтой лайковой перчаткой, была изящно опущена на панталоны в крупную клетку. Слегка поскрипывающие лакированные сапоги и белокурые шелковистые бакенбарды довершали образ настоящего джентльмена.

— Прошу прощения, сударыни, — начал незнакомец, оказавшийся вовсе не Отто и не Фердинандом, приятным, хотя и несколько манерным голосом, — я ведь не ошибся, это пансион фройляйн Адельгунды Хольгер?..

— Да, сударь, — ответила Жозефина.

— Эта женщина там, в прихожей, кажется, меня не поняла…

— Она немного туга на ухо, — вставила Марта.

— Что вы сказали? — спросил незнакомец.

— Она плохо слышит, — повторила Марта, в то время как ее лицо залилось румянцем.

— Ах, вот как! В общем, она, кажется, не так меня поняла. Я вообще-то ищу…

— Не угодно ли вам присесть? — любезно предложила Жозефина.

— О да, пожалуйста, присаживайтесь, — воскликнула Роза, девушка со стройной фигурой.

— Ах, сударыни слишком добры…

Рослая Идуна, желая превзойти подругу в радушии, выпалила:

— Можно предложить вам чашечку кофе?

— Право, я не знаю…

— О, он совсем не крепкий, — воскликнула черноволосая Аста.

— Да, совсем не крепкий, — подтвердила Идуна. — Вы вполне можете выпить чашечку, даже если уже пили его сегодня.

— Ну что ж, в таком случае… я позволю себе…

Идуна подняла кофейник. Незнакомец сел, пристроив блестящий цилиндр под столом.

— Вам побольше молока или поменьше? — спросила цветущая Геба, грациозно улыбаясь.

— Пожалуйста, как получится… Вы слишком добры… Да, так вот… Спасибо, спасибо… Да, так вот, женщина в прихожей, кажется, совершенно меня не поняла…

— О, в этом несовершенном мире нас так редко понимают! — вздохнула Лоренция.

— Почти никогда! — прошептала Элали с мечтательным вздохом.

— Господин совсем не то имел в виду, — вмешалась Роза. — Вечно вы витаете где-то в облаках.

— Не хотите ли булочку с маслом? — спросила Идуна, потянувшись за ножом.

— Весьма вам признателен, но право же…

— Да?

— Нет, нет, это означало бы злоупотреблять вашей добротой. Искренне благодарю!

— Ну хоть самую маленькую… а? Вы, должно быть, проделали долгий путь…

— Но, Идуна, если господин не хочет! — укоризненно заметила Лоренция.

— Собственно… так вот… — замялся незнакомец, — я, по правде говоря, ищу директрису пансиона, фройляйн Адельгунду Хольгер…

— Ее нет дома, — сказала Жозефина.

— В самом деле? Весьма сожалею, искренне сожалею, а вы не знаете, когда она вернется?

— Не раньше вечера, — ответила невеста с решительностью, внушающей почтение.

— Вот как… Извините… я ведь думал, что женщина в прихожей просто не так меня поняла… Стало быть, госпожи действительно нет дома… В таком случае не смею более вас беспокоить, сударыни… Завтра утром я ведь наверняка смогу застать фройляйн Хольгер?

— Лучше всего вам прийти между одиннадцатью и двенадцатью часами, — сказала Аста с пленительной улыбкой.

— Но как же, вы действительно хотите уже уйти? — любезно спросила Роза.

— Я не смею, — отозвался незнакомец, — долее испытывать ваше терпение…

— О, мы вовсе не так нетерпеливы, — воскликнула Аста со всем пылом внутреннего убеждения.

Незнакомец тем временем был уже на ногах.

— Действительно нескромно оставаться дольше… Вы так добры…

— У вас, должно быть, какие-то важные вопросы к нашей начальнице? — спросила Аста.

— Как невежливо! — шепнула Лоренция чопорной и немногословной Виржини.

Виржини насмешливо улыбнулась и едва заметно пожала плечами, словно говоря: «Чего еще ожидать от такой девицы, как Аста?»

— Да, действительно, — пробормотал незнакомец, — я пришел по делу, которое… которое, безусловно, представляет интерес для вас всех … То есть, я хочу сказать, смотря по тому…

— Как он изящно выражается! — шепнула Лоренция.

Виржини согласно кивнула головой.

— Ну, раз уж вы так хотите покинуть нас после столь короткого визита, — проговорила Идуна не без досады, — то допейте хотя бы свой кофе. Вы ведь и пол чашки не выпили.

— О, простите… Разумеется, ваш кофе… совершенно превосходен… Моя рассеянность…

— Он рассеян, — вполголоса шепнула Виржини Лоренции. — Это о многом говорит!

    Незнакомец взял чашку, выпил глоток, а затем откланялся с той вкрадчивой учтивостью, которую мы уже успели в нем оценить.

— Сударыни, — проговорил он с улыбкой на своем певучем литературном немецком, — имею честь всепокорнейше служить вам.

— До свидания! — хором отозвались девушки, скромно опуская глаза.

— До свидания! — прозвучало отдельно из свежих пунцовых губ красавицы Асты.

    Как только незнакомец исчез, кофейное собрание было объявлено закрытым, и все отправились в сад, где принялись прогуливаться парами.


  ****

— Виржини, — начала пепельная блондинка Лоренция после долгой задумчивой паузы, — ты знаешь, что праздные мечтания не принадлежат к числу моих слабостей…

— Подобные ребячества мы предоставим другим, — отозвалась благородная Виржини.

— Например, Элали, которая при каждом удобном случае грезит о победах.

— Смешно!

— Я со своей стороны придерживаюсь правила: познай самого себя. Тот, кто переоценивает свои достоинства, заслуживает, чтобы даже его действительные успехи не признавались. Видишь ли, Виржини… я… я не красива…

— Ты и не дурнушка, напротив…

— Нет, нет, я не красива, тебе незачем мне льстить. Но я верю… не обманывая себя и не будучи нескромной…

Она запнулась.

— Выскажись же откровенно, Лоренция, — снисходительно произнесла Виржини. — Ты ведь знаешь, я твоя подруга.

— Ах да… и это так приятно моему сердцу, так приятно…

Она обвила руками шею Виржини и поцеловала ее.

— Ну так в чем же ты уверена? — спросила подруга тоном изысканного участия.

— Я верю… Но прежде я должна услышать твое мнение по одному важному вопросу. Как ты считаешь, кто такой этот господин, чей визит нас так удивил только что?

— Ну, я полагаю, на этот счет не может быть двух мнений.

— Не правда ли, это совершенно очевидно? О, мое вещее сердце меня не обмануло! Благородный лоб… свободный, открытый и вместе с тем сладостно-мечтательный взор, звук его голоса… Виржини! Подобный голос может исходить только из уст поэта!

— Ты думаешь? — сдержанно спросила Виржини.

— Я уверена в этом так же глубоко и непоколебимо, как в истинах Евангелия. Разве ты не заметила, что он часто обращал взор к небесам?

— Не припоминаю!

— А я видела это и поняла эти восторженные взгляды! Когда он вновь опускал свои прекрасные загадочные очи, его взгляд встречался с моим… Ах, Виржини… Я вся трепетала под этим пламенным взглядом!

— Возможно, — возразила Виржини, — однако подобные взгляды свойственны и другим. Почему он непременно должен быть поэтом?

— Мое чутье, моя интуиция не обманывают меня; это чувство нашего духовного родства. К тому же у меня есть неоспоримые доказательства.

— Например?

— Он выпил чашку, которую налила ему Идуна, лишь наполовину. Это равнодушие к материальным наслаждениям, эта благородная рассеянность отличают служителя муз.

— Возможно, он нашел кофе слишком слабым, — заметила Виржини. — Люди высшего света привыкли к вещам получше, нежели наше пансионное варево…

— Такое толкование кажется мне притянутым за уши.

— Оно на поверхности.

— Я остаюсь при своем мнении. Но даже если предположить, что ты права, у меня остается еще одно доказательство, которое ты, надеюсь, признаешь.

— Какое же?

— Когда Идуна спросила его: «Не хотите ли также и булочку?», он ответил: «Весьма вам признателен, но право же…» Этот решительный и в то же время деликатный отказ от прозаического предложения, это полускрытое негодование… Виржини, так изъясняется только поэт! Поверь мне, это он, он, чьей идеальный образ я уже так давно ношу в своей восторженной душе!

— Да кто же, наконец?

— Ну как же! Кто, как не Эвальд Зильберфлут, Эвальд, певец «Заброшенного горного замка» и «Песен лесного ручья», которые вот уже несколько недель печатаются на страницах «Всеобщего вестника». Все его существо представляется мне чистейшим, совершеннейшим воплощением этих стихов, овеянных ароматами, играющих переливами света…

«Шумят потоки в долах сонных,
и ветер соснами шуршит;
зарей вечерней озаренный,
дитя мое, твой лик горит!
Как бьется сердце молодое,
власы колышет ветерок!
Люблю тебя, дитя благое,
мой храм — твой тихий уголок».

Почувствуй же, какая буря чувств кипит в этих ритмах, попытайся вкусить полноты этого восторга — и затем представь себе человека, который только что пил с нами кофе. Виржини! Если ты и после этого не воскликнешь вместе со мной: «Это он!» — значит, поцелуй Мельпомены никогда не касался твоего чела.

— Я думаю, что твоя восторженность туманит ясность твоих суждений. Но ты хотела сделать признание. Ты сказала, что не красива…

— Да, Виржини, я не красива! Мои щеки слегка бледны, губы недостаточно полны, руки… Но к чему утомлять тебя перечислением моих недостатков? Нет, я не красива — но… у меня прекрасная душа. Видишь ли, Виржини, душа поэта — это сладостная, сокрытая завесой тайна. Кто разрешит ее противоречия?.. Виржини, ты не поймешь меня превратно, если я скажу тебе: я чувствую, что произвела на Эвальда безусловное впечатление.

Подруга ничего не ответила.

— Да, Виржини, — продолжала Лоренция с нарастающим восторгом, — вот уже четверть часа, как я более не принадлежу к суетному круговороту этой жизни! Я люблю и любима в ответ! Тысячи эфирных крыльев уносят меня в чистые сферы счастья, блаженства и восторга! Я парю, я баюкаю себя в воздушном океане неописуемого упоения! Виржини! Тебе нет еще и пятнадцати, поэтому ты не можешь чувствовать, что значит любить и быть любимой!.. Но и для тебя когда-нибудь пробьет час откровения. И в тот момент, когда весь мир вокруг тебя растает в тумане, когда ты станешь вдыхать атмосферу более священного, духовного, небесного бытия — тогда вспомни обо мне, Виржини!

— Как ты возбуждена! — заметила подруга.

— Возбуждена! Виржини, я люблю, а ты удивляешься, что я возбуждена! Как поет Эвальд Зильберфлут в своем великолепном стихотворении «Сладостные муки»:
«Когда тоски огонь стучит в сердца глухие,
когда прилив тоски бежит по жилам бурно,
как сладко гаснет страсть во мгле ночной стихии!
Как свято дышит грудь под куполом лазурным!..»

Прикажи океану умолкнуть, когда над ним бушует буря, но не требуй спокойствия от любящей души!

— Лоренция, — заговорила наконец Виржини, — мне жаль, что я должна разрушить твои прекрасные иллюзии. Ты моя лучшая подруга, хоть я и не разделяю твоего чрезмерно поэтического взгляда на жизнь… Как я уже сказала, мне искренне больно безжалостной рукой развеять заблуждение, которое, кажется, доставляет тебе столько счастья и восторга… И все же лучше сделать решительный шаг… К чему тянуть время, если разочарование в конце концов неизбежно…

— Заблуждение? Разочарование? — улыбнулась Лоренция с чувством приятной уверенности в своей правоте.

— Да, милая Лоренция, ты находишься в прискорбном заблуждении. Прежде всего я должна заверить тебя, что давешний незнакомец — это не господин Эвальд Зильберштром…

— Зильберфлут, — поправила Лоренция.

— Все равно, Штром или Флут… Я должна сказать тебе, что этот незнакомец — вовсе не поэт из «Всеобщего вестника» и вообще никакой он не поэт.

Лоренция снисходительно улыбнулась. Подруга продолжала:

— Можешь довериться моей проницательности… Я с малых лет вращаюсь в изысканном, благородном обществе. Мужчина с такой поразительной уверенностью в манерах, с таким безупречным светским лоском не может быть поэтом.

— А кем же он тогда может быть? — насмешливо спросила Лоренция.

— Утонченным светским человеком, отпрыском старинного дворянского рода, джентльменом, кавалером — словом, кем угодно, но только не поэтом. Помилуй! Как тщательно он был одет! Ослепительное белье… Прелестные лаковые сапожки… Элегантный галстук… Поэты так не одеваются! Нет, нет, я знаю в этом толк. Он знатного происхождения — быть может, граф, чью сестру собираются определить к фройляйн Хольгер… Было бы здорово, если бы в нашем пансионе появилась графиня. Одно лишь мещанство — со временем это становится утомительным! Так недолго и светские манеры растерять…

— Благородство не в родословной, а в устройстве души! — многозначительно заметила Лоренция. — Да, Эвальд благороден — но не в том смысле, в котором понимаешь ты… Он — рыцарь духа…

— А я говорю тебе, он как минимум барон! Держу пари на что угодно! В его благородной рассеянности было нечто от дипломата! Я склонна считать его посольским атташе. С каким пренебрежением он отнесся к скверному кофе Идуны! Уже одно это обстоятельство служит неопровержимым доказательством.

— О, какое ослепление!

— Вот именно, ты ослеплена! Что же касается второго пункта, его мнимой любви к тебе, то позволь мне заметить, что твоя фантазия кажется мне просто непостижимой…

— Вот как? — колко отозвалась Лоренция.

— Именно так. И если уж здесь зашла речь о каком-то внимании, об особом предпочтении, то, как мне кажется, все говорит за то, что барон — (я называю его так, дабы не переоценить; хотя готова поклясться, что он граф) — все говорит за то, что барон обратил свои взоры на ту, чья осанка и внешность выдают равную ему по положению… Я, право, последняя, кто стал бы кичиться своим благородным происхождением, но уж если тебе непременно хочется это знать, так слушай… Барон сразу понял, что к чему. Мое молчание, мой аристократический вид… Он не был бы кавалером, если бы хоть на секунду остался в сомнении. К тому же я недурна собой, что могу утверждать без ложной скромности… Мне и в голову не приходит после столь мимолетной встречи думать о серьезном увлечении— но то, что он заинтересовался мною, и притом весьма активно, об этом говорит все его поведение. О, я знаю мужчин! У меня есть опыт! Конечно, мне в Рождество только пятнадцать исполнится, но тому, кто вырос в аристократических кругах, нужно меньше времени для изучения света, нежели вам, купеческим дочкам… Вот увидишь, Лоренция, не успеет начаться новый семестр, как я стану его невестой! Так что выбрось эту дурь из головы и приди поскорее в себя. Кое-какие вещи не для всех!

Лоренция рассмеялась.

— Никогда не ожидала от тебя подобных глупостей! — произнесла она язвительно.

— Ты намерена меня оскорбить?..

— Полно, твои речи поистине детские.

— Лоренция!

— Детские, говорю я!

— Возьми свои слова обратно!

— И не подумаю.

— Невоспитанная девчонка! Вот я пойду и обращусь к фройляйн Хольгер… Я не обязана терпеть подобное от…

— Ну, от кого?..

— От такой глупой, взбалмошной особы.

— Слова безмозглой дуры меня не задевают.

— Сударыня, вы становитесь дерзкой!

— А вы стали такою уже давно.

— В таком случае я предлагаю вам продолжить прогулку в одиночестве.

— Пожалуйста, я вас не держу, милостивая государыня! Бегите за своим бароном!

    Виржини презрительно пожала плечами и поспешила к дому. Лоренция несколько мгновений стояла, погруженная в размышления. Затем она откинула пепельные волосы со лба и в экстазе воскликнула:

— И все-таки он любит меня! Эвальд, мой Эвальд, в мыслях я лечу к тебе!

    Уверенным шагом она направилась в общую спальню и достала свою папку для писем. Затем она села и написала несколько строк:

К Эвальду!
Что создано творца рукой,
О, то сияет вновь и вновь:
Где жизнь остыла под золой,
Там вечно теплится душой
Поэта чистая любовь.
Твой нежный гений, о поэт,
В моей душе оставил след…

    Здесь она остановилась, а поскольку мы ни по закону, ни по совести не обязаны помогать ей преодолевать трудности стихосложения, то оставим ее пока собственной участи.

    В то время как Виржини и Лоренция спорили вышеописанным образом о прекрасном незнакомце, Роза и Идуна в тени раскидистой липы обсуждали тот же предмет.

— Какой восхитительный человек! — с чувством произнесла первая.

— Не правда ли? — отозвалась статная Идуна мягким, трепетным голосом. — Клянусь, он офицер! Во всем его существе есть что-то от гвардейского лейтенанта.

— Об этом мне судить трудно, — возразила стройная брюнетка. — Одно несомненно: я никогда бы не подумала, что юноша смертный может быть так похож на Аполлона Бельведерского.

— Полно, Роза, ты преувеличиваешь!

— Разве он не божественен?

— Перестань! Терпеть не могу подобных выражений. Он выглядит внушительно, очаровательно, любезно, воинственно…

— Ну уж воинственного в нем точно ничего нет! Сложен он прекрасно, но воинственен — нет! Скорее я могла бы представить его в роли первого любовника в какой-нибудь пламенной трагедии — например, Ромео. Ах, Идуна, при таком Ромео я хотела бы быть Джульеттой!

Идуна покраснела.

— Ах, Роза!..

— Ну, что такое?..

— Признаюсь тебе… Это всегда было моим заветным желанием… Ты ведь будешь нема как могила?

— Как кладбище!

— Видишь ли, еще ребенком я находила упоительной мысль стать… невестой лейтенанта!

— Если лейтенант хорош собой, почему бы и нет?

— Все лейтенанты хороши собой!.. Боже, как, должно быть, идет ему эта нарядная форма, если уж в штатском платье он…

— О ком ты говоришь?

— Да о нем же… о прекрасном незнакомце! Ах, Роза… Я кое-что знаю… да, да, я кое-что знаю… Ах, Роза!..

— Ну же, выкладывай…

— Видишь ли, Розочка, я… из всех нас я самая… как бы это сказать… у меня самая пикантная наружность.

— Допустим. И что ты хочешь этим сказать?

— Ну, лейтенанты любят подобных девушек… Видишь ли, Розочка… он все время так смотрел в мою сторону, словно хотел сказать: «Гром и молния! Вот эта мне по душе! Вот это славная девушка!..» Я совсем растерялась от смущения.

— Мне кажется, ты бредишь.

— Это почему же?

— Полно, что за вздор ты мелешь о вкусах лейтенантов и о их взглядах… Он вовсе не лейтенант, и посматривал он, с твоего позволения, исключительно на меня. Он строен, как Феб. Неужели ты думаешь, что божественный юноша станет вздыхать по… по… Ну, я не хочу ничего говорить, но ты и сама прекрасно знаешь, что имеешь поразительное сходство с турнепсом!

— Что? Да ты, я вижу, что-то о себе вообразила!.. Ну уж такая жердь, как ты… Нет, в его здравом уме я уверена! Ты, конечно, очень усердно заискивала перед ним, но ему и в голову не пришло обращать внимание на твою назойливость. Чтобы ты знала: он дважды подмигнул мне правым глазом! Что ты на это скажешь, а? Его вниманием завладела я, и точка!

— Говори себе что угодно…

— Ты просто завидуешь.

— Завидую? Смешно! Я завидую тебе? Нет, пампушка Идуна, плохо же ты меня знаешь. Боже мой, я вовсе не отрицаю возможности, что и в тебя когда-нибудь кто-то влюбится… *De gustibus*, как говорится, да и сама по себе ты вполне мила — но на сей раз ты жестоко ошибаешься. Если бы он дважды не наступил мне под столом на ногу, я бы еще промолчала… но раз так случилось… Нет, Дуня, Польша для тебя потеряна!

— Подумаешь, случайно он задел тебя!.. Впрочем, при твоих длинных ногах всегда есть риск о них споткнуться.

— Не собираюсь больше спорить. Верь чему хочешь!

—  Я так и делаю! Он мне подмигнул!

— Да он, вероятно, едва сдерживал смех, потому что твоя приземистая фигура в этом глубоко декольтированном жакете выглядит презабавно. Ты толкуешь это по-своему, не понимая, как глупо себя позоришь.

— Уж я-то не глупее тебя!

— Турнепс!

Идуна поднялась.

— Вот вернется фройляйн Хольгер, я ей расскажу, как ты себя некрасиво ведешь. Глупая, противная гусыня!

— Турнепс, турнепс! — крикнула ей вслед Роза.

Глубоко оскорбленная Идуна скрылась за купами тисов.

    В это мгновение послышались голоса. Марта, серьезная, бледная Марта, и Аста, живое дитя природы, подошли к Розе и разом с величайшим оживлением заговорили с ней.

    Разумеется, речь снова шла о прекрасном незнакомце.
— Что ты скажешь, Розхен? — с живым любопытством спросила Аста. — Он художник или ученый?
— Наверняка молодой приват-доцент, ведь так? — воскликнула Марта.
— А по-моему, живописец! Только художники бывают так гениально рассеянны. Он ведь даже кофе свой не допил!
— С учеными-то это как раз чаще всего и случается, — заметила Марта.
— Скажи, Розхен, кто из нас прав? — спросила Аста, схватив подругу за руку.
— Боже мой, — ответила Роза, — откуда же мне знать…
— Ах, ты всегда так умна, — наивно промолвила Аста. — Виржини еще вчера утверждала, что ты стреляный воробей и вокруг пальца тебя не обведешь.
— Уф! Неужели она так сказала? Но на сей раз я, к сожалению, ничем не могу помочь…
— Взгляд у него такой одухотворенный, такой философский, — вздохнула Марта.
— Он настоящий художник, истинно говорю! Ах, чего бы я только не отдала, чтобы знать наверняка!
— …Каждое его слово, — прошептала Марта, — несло на себе отпечаток глубокой, всесторонней образованности.
— Ну-ну, — перебила Роза, — не натягивай струны слишком сильно. Он ведь едва с полдюжины слов обронил!
Марта покраснела.
— Это правда, он говорил мало, но то, что он сказал, милая Роза, то, что он сказал…
— Относилось к старой Барбаре, чашке кофе и фрейлейн Хольгер. Нет, Марта, не нужно обманывать ни себя, ни других. Он мил, очень мил, но чтобы он изрек хоть одну по-настоящему глубокомысленную фразу… нет, это чистейшие фантазии восторженной гимназистки. Да и к чему это нужно? От умников всё равно мало толку. Они лишь тиранят нас да обманывают! Красив, статен, пылок — вот каким должен быть мужчина, которому я подарю свое сердце и руку. А чтобы он был высокодуховным умником? Ну уж нет!..
— Ах, — прошептала Марта, — но ведь это так прекрасно — следовать за полетом смелых идей, созревающих в душе мыслителя. Я бы никогда не смогла отказаться от такой возможности!
— А я больше ценю щегольской, беспечный нрав, — заявила Аста. — Мужчина должен быть эксцентричным, бесшабашным, шальным — словом, настоящей творческой натурой! Художники неприхотливы, они довольствуются тарелкой супа и не станут ругаться, даже если он пересолен. Именно с такой стороны незнакомец и произвел на меня впечатление. На нем была всего одна перчатка; вторая, должно быть, порвалась. Какой-нибудь педант пришел бы из-за этого в ярость, а моему художнику и дела не было!
— Скажите-ка, девочки, — начала Марта после непродолжительного молчания, — как вы думаете… как вы думаете, понравилась я господину ученому хоть немного?
— Возможно, — отозвалась Роза.
— Да ну, и речи быть не может, — отрезала Аста. — Ты слишком чопорная и старомодная. Ты ведь даже смеяться не умеешь.
— О, я умею, но считаю неприличным хохотать по любому поводу, как это делаешь ты.
— А художники это обожают!
— Художники?
— Обожают до безумия, говорю тебе.
— Как там сказано у Софокла? «Смеется глупец, даже когда и смеяться-то не над чем».
— Вечно ты со своим Софоклом!
— А у тебя, конечно, нет никакого чутья к классической литературе.
— У меня есть чутьё ко всему разумному. А эта греческая чепуха мне, признаться, претит.
— Ты Софокла и не читала никогда.
— Я как-то раз начала. Боже упаси! Ни единого слова не поняла. Дюма пишет куда более занимательно.
— Дюма! Ты знаешь Дюма?
— А почему бы и нет?
— Слышишь, Роза? Она знает Дюма!
— Полно вам, — вмешалась Роза, — ты ведь тоже не станешь уверять, что твое чтение состоит из одного Софокла.
— Если бы только фрейлейн Хольгер узнала! — воскликнула Марта.
— Нашла кого вспомнить! — фыркнула Аста. — Нам она читает нравоучения, а сама делает всё, что ей вздумается.
— Как немилосердно! — вздохнула бледная Марта, покачивая головой. — Нет, девушка твоего склада… Я же, напротив, вырастаю в собственных глазах. Теперь я убеждена…
— В чем же?
— Что я — единственная, кто в состоянии удовлетворить моральные и интеллектуальные запросы этого высокодуховного молодого человека.
— Красиво сказано! — рассмеялась Роза.
В этот момент по гравию дорожки зашуршало платье; к дискутирующему трилистнику приблизилась Виржини. Вид у нее был необычайно весёлый.
— Девочки, — начала она, — прелестная новость!
— Ну же, выкладывай.
— Прохожу я сейчас мимо жасминовой беседки. И что бы вы думали я там услышала? Элали, кроткая, покорная Элали, плачет на груди у Жозефины!
— Ах! — воскликнули девушки все как одна.
— Да, она буквально плавала в слезах. И знаете почему? Я подкралась к самой решетке и расслышала каждое словечко. Она влюблена!
— Ах! В кого же?
— В того нынешнего молодого господина.
— Да неужели?
— Да, влюблена как безумная, влюблена в кавалера, который, разумеется, никогда и не подумает взять в жены дочь владельца гостиницы, бывшего лакея.
— Ах, так ты его знаешь? Тебе известно, кто он? — спросила Аста.
— Я знаю его, о да, ведь одного взгляда на его изысканный облик достаточно, чтобы распознать его положение в обществе. Ну, представьте себе мое развлечение! Элали признается своей «дорогой Фине», что «мягкий, покоряющий сердце нрав» незнакомца лишил ее сна и покоя. Она чувствует, что может жить и дышать только подле него. Внутренний голос твердит ей: «Он — или никто!» Жозефина утешала бедное дитя, как могла. Мне стоило огромных усилий не расхохотаться в голос.
— Добрая Элали! — задумчиво произнесла Марта.
— Давайте сегодня вечером хорошенько подразним её, — предложила Аста.
— Ни в коем случае, — возразила Марта. — Несчастная любовь — это ведь не преступление.
— Зато глупость, — отрезала Виржини. — Представьте, Лоренция оказалась в точно таком же положении!
— Да ну? Наша возвышенная Лоренция опять воспылала страстью? — рассмеялась Аста. — Ну, теперь снова посыплются стихи как из волшебной торбы.

    Виржини пересказала свой разговор с пепельно-кудрявой подругой, впрочем, никак не выдав того, что сама думает по поводу этой ситуации.
Тут прозвенел колокольчик.

— Профессор пришел! — вырвалось у девиц в один голос.

    Вскоре после этого все собрались в учебном классе, дабы вкусить удовольствие от лекции доктора Флексбергера по немецкой литературе. Доктор Флексбергер, как мы поспешим заметить в скобках для успокоения проницательного читателя, был тщедушным, хлипким старичком лет шестидесяти, а потому во всех отношениях безопасным. Да и как иначе прекрасный незнакомец мог бы произвести столь внезапный и всеобщий пожар в девичьих сердцах?
    До возвращения начальницы время тянулось для взбудораженных девиц нестерпимо долго.
    На уроке английского языка — мисс Джоббингтон к тому времени уже пришла в себя — Лоренция сочинила любовную песнь в духе Роберта Бёрнса с припевом: «My darling, oh, my dear!»
    Виржини рисовала на своей папке одну графскую корону за другой и набрасывала всевозможные родовые гербы.
    Идуна смастерила из хлебного мякиша шпагу длиной в два дюйма и использовала ее в качестве книжной закладки.
    Марта усердно старалась как можно изящнее скопировать несколько греческих букв.
    Аста вырезала на столе большое слово «Он!» и обвела этот многозначительный слог пылающим сердцем.
    Элали молчала и вздыхала.
    Роза сочиняла пылкое любовное послание, начинавшееся словами: «Стройный, лучезарный юноша-бог!»
    Жозефина бросала на Элали дружеские, полные понимания взгляды.

    Начальница вернулась к вечеру и спросила, приходил ли кто-нибудь.
— Да, один молодой господин, — ответила Жозефина.
— Он ничего не оставил?
— Он обещал прийти завтра утром.
— Хорошо!
    На этом дело было закрыто. Никто не осмелился расспрашивать дальше, ибо фрейлейн Хольгер была чрезвычайно строга.
    На следующий день в десять часов утра девушки были снова в саду. Перемена только что началась. В цветущем девичьем кругу не хватало лишь Розы.
— Придет ли он? — прошептала Элали дрожащим голосом.
— Без сомнения, — успокаивала ее Жозефина.
— Ах, если он не придет, это будет моей смертью, Фина! Ты ведь знаешь, что это значит, когда в самой глубине сердца…
— Да, да, знаю, дитя мое! Только возьми себя в руки, чтобы никто не заметил, как сильно ты разволновалась.
— Ох, как мне хочется пойти и все выяснить! — живо воскликнула Аста. — Роза заставляет нас ждать, точно мы здесь круглые дуры! Бьюсь об заклад, он уже давно пришел. Просто она жадничает и не хочет делить его с нами!
— Нет-нет, — возразила Марта. — Мы тянули жребий, Роза должна его подкараулить, и она исполнит свой долг. С самого утра она вся настороже. Стоит карандашу упасть на пол, как она вздрагивает, точно часовой на посту. Из всех нас она самая сообразительная.
— Но ведь вреда от этого не будет…
— Будет, еще какой! Как только фрейлейн Хольгер заметит, что мы интересуемся этим господином, она примет меры предосторожности, и тогда мы вообще ничего не узнаем. Пожалуйста, потерпи, останься со мной.
— Да, да, ты должна остаться здесь, — подхватили Идуна и Виржини.
Прошло четверть часа. Девушки были молчаливы как никогда. Лоренция разглядывала белые облачка, плывущие высоко в лазури, и бормотала невнятно: «My darling, oh, my dear!»…
И вот, наконец! Это она! Роза, Роза, вестница любви! Она еще издали машет платком! Легкая, точно сильфида, она скачет по газону!..
— Сюда, подойдите все поближе ко мне! — задыхаясь, кричит она. — Вот так… Встаньте в круг! А теперь навострите уши!
Девушки исполнили приказание.
— А теперь угадайте!
— Что, что? — лепетали воспитанницы.
— Угадайте, что я узнала.
— Да откуда же нам!..
— Ну так я вам расскажу. Я не упустила ни слова. Я спряталась в алькове, пока старуха вела с ним переговоры.
— Говори же, говори!
— Прекрасный, горячо любимый незнакомец — это…
Затаенное, трепетное дыхание.
— …новый специалист по срезанию мозолей, которого госпожа советница настоятельно рекомендовала нашей старушенции! Девочки, кому нужно полечить ножки?

    Все мгновенно побледнели. Роза покатывалась со смеху. Аста, когда первое оцепенение у нее прошло, тоже сердечно расхохоталась.
— Невероятно! — воскликнула Виржини.
— Она бредит! — отрезала Марта.
— Какое кощунство! — вздохнула Лоренция.
— Даю вам честное слово! В настоящую минуту он занят тем, что облегчает страдания легконогой фрейлейн Хольгер…
— Фу! — раздалось хором.
— И я поспешила уйти, — смеялась Роза. — Ну так что, кто-нибудь из вас желает?..
— Фу, фу, фу! — повторяли разочарованные девицы.
    Элали более не могла сдерживаться. Она бросилась в объятия Жозефины и разрыдалась.
    В тот же самый день Идуна уничтожила свою вылепленную из хлеба закладку, Виржини — изящно набросанные графские короны, Аста — вырезанное имя «Он», а Роза — свое любовное письмо.
    И только Лоренция сберегла свои стихи для будущих случаев, поскольку они, строго говоря, изначально предназначались Эвальду, а вовсе не Исидору Хефентрегеру — как, согласно визитной карточке, именовал себя прекрасный незнакомец.
    Долго еще подруги подшучивали друг над другом, вспоминая таинственного гостя, пока это удивительное приключение не было вытеснено другими событиями. За точность повествования автор ручается самым безусловным образом. Он получил эти сведения из первых рук, ибо — не без некоторого смущения выводит он это признание — одна из семи влюбленных дам со временем стала его счастливой супругой. К настоящему моменту она, слава Богу, вполне охладела ко всяким «прекрасным незнакомцам»! Не правда ли, душечка?


    ****

_