Броня и сердце Александра Твардовского

Броня и сердце. Александр Твардовский между окопом и «Новым миром»

Есть поэты, чьё творчество — громкое эхо войны, и есть те, кто остаётся голосом тихой, домашней правды. Александр Твардовский был и тем, и другим. За образом сурового батальонного комиссара и создателя бессмертного Василия Тёркина скрывался человек удивительной душевной тонкости. Его военная лирика — это броня, а стихи о любви и многолетняя битва за «Новый мир» — живое, кровоточащее сердце поэта, которое он пронёс сквозь пламя эпохи.

Любовь в поэзии Твардовского лишена пафосной парадности. Она соткана из быта, тепла и той щемящей нежности, которая рождается не в пылу страсти, а в испытаниях разлукой и временем. Она аллегорична — как та самая печь, становящаяся символом семейного спасения в стихотворении «Мы на свете мало жили…». Здесь пламя — это свет, возвращающий любовь, а «настоящие слова» рождаются не из упрёков, а из простого, почти ритуального действия. Именно в умении «затопить печь» — то есть преодолеть гордыню ради близкого человека — и заключается для поэта мудрость любви.

Его возлюбленная — не эфемерный образ, а живая женщина, «росшая на жёсткой земле». В стихотворении «Не стареет твоя красота…» женская красота не увядает, а «разгорается только сильнее», ибо закалена трудом и горем. Она идёт по земле — и травы зеленеют, и рожь кланяется. Это почти языческий образ женщины-земли, родной и всепобеждающей. Поэт ценит в любимой не внешний лоск, а «добрую науку», трудолюбие и чуткость. В его мире любовь — не отдых от жизни, а сама жизнь в её высшем проявлении, требующая терпения, благородства и самоотдачи.

Но если в лирике Твардовский был архитектором домашнего очага, то на посту главного редактора «Нового мира» он стал строителем целого литературного ковчега. Он дважды стоял у руля издания — с 1950 по 1954 год и, после возвращения, с 1958 по 1970-й. Это были шестнадцать лет, когда журнал под его началом превратился в островок свободы среди застойных вод. «Новый мир» Твардовского стал самым последовательным проводником идей оттепели, борцом с фальсификацией истории и, по сути, легальным изданием, оппозиционным действующей власти.

Редакторская позиция Твардовского была той самой «правдой жизни», которую он воспевал в стихах. Он публиковал то, от чего отказывались другие, — лейтенантскую прозу, «деревенщиков», мемуары и даже тех, кого власть числила диссидентами. На страницах журнала печатались Ахматова и Пастернак, Солженицын и Гроссман. Он рисковал должностью, дважды был уволен, но оставался верен принципу: литература должна быть честной, а не героизированной и бесконфликтной. Журнал стал ковчегом для лучших литературных сил, а редакционная этика его держалась на священном для Твардовского понятии — правде.

Однако величие поэта не в отсутствии изъянов, а в умении нести свой крест, зная о них. И здесь портрету Твардовского недостаёт объёма — той самой «живой» правды, за которую он ратовал. Самый ценный голос в его защиту принадлежит, как ни парадоксально, идейному антагонисту — Ивану Бунину. Эмигрант и нобелевский лауреат, Бунин был, пожалуй, самым строгим ценителем русского слова в XX веке. Узнав «Василия Тёркина», он дал оценку, ставшую для Твардовского высшей наградой: «Совершенно восхищён талантом Твардовского. Какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всём и какой необыкновенный народный, солдатский язык — ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого слова!»

Бунин пророчески предвидел, что советские критики назовут «Тёркина» частушкой, но настаивал: это «настоящая поэзия и редкая удача». Услышать такое от Бунина, яростно критиковавшего почти всё советское, дорогого стоило. Сам Твардовский, боготворивший Бунина и в 1965 году пробивавший публикацию статьи о нём в «Новом мире», с горечью и гордостью заметил: «Триста лет дворянской крови меня признали!»

Но триумф «Тёркина» не снимал с Твардовского-редактора обвинений в эстетической глухоте. Парадокс: борец за правду жизни, он сам оказался заложником этой правды. Варлам Шаламов, чьи вещи Твардовский печатал, был беспощаден: «Твардовский пытается зачеркнуть двадцатый век русской поэзии, и от того-то поэтический отдел «Нового мира» так беден и бледен». Это упрёк в литературном консерватизме, в непонимании модернизма. Критик Юрий Кублановский развивает эту мысль: Твардовский «мало пекся о собственно эстетическом, недопонимая, что словесности необходим элемент культурного аристократизма». Его прямая, нравоучительная поэзия на фоне новаций Серебряного века сегодня воспринимается как архаичная. Он лобово решал смысловые задачи, черпая вдохновение из бытия, а не из культуры, и это сужало горизонты его поэтического мира.

Самый горький упрёк — в излишней ангажированности. Кублановский пишет о драме поэта, «слишком тесно сошедшегося с идеологией, ладно внешне, но и внутренне недостаточно дистанцировавшегося от неё». В этом — главная трагедия Твардовского: он был голосом правды внутри системы, но оставался её частью. Его борьба за «Новый мир» была подвигом, но он не был диссидентом. Даже смелая поэма «За далью — даль» с критикой шаблонов вызвала обвинения в святотатстве. Сама система воспитала его и дала ему власть, против которой он восставал. Твардовский и сам это чувствовал: в 1943-м он жаловался жене: «Трудно писать, то и дело озираясь на строчки, которые могут быть поняты не так. Я уже боюсь, что начинаю следить за собой».

Твардовский не был безупречным эстетом или абсолютным бунтарём. Его упрекали в отсутствии «культурного аристократизма» и в излишней близости к власти. Но именно эта внутренняя борьба между комиссаром и поэтом делала его живым. Он был сыном своего жестокого века — и, в отличие от многих, пронёс сквозь него не холодную идею, а горячее сердце. Он топил печь «Нового мира» в холоде эпохи, чтобы согреть литературу; его любовь к женщине и любовь к слову были едины: и там, и там он искал не внешнего блеска, а внутреннего огня, тепла и стойкости. И если его поэзия порой кажется архаичной, то его поступки как редактора и человека остаются уроком гражданского мужества, который не стареет. Как та берёза из его стихов, правда, которой он служил, горделиво и вольно росла даже на самой жёсткой земле.