Коан Безымянного Диалектический пердимонокль

Лето стояло над городом, как стоит над плитой кастрюля с недоваренным компотом — вроде и тепло, и сладко, и пар поднимается, а всё равно чувствуется какая-то недоведённость до ума. Вечер был ранний, тягучий, пахнущий тополиным пухом и шаурмой из ларька у перекрёстка. Солнце, уставшее от собственного великолепия, лениво сползало за хрущёвки, раскрашивая асфальт в оттенки абрикосового варенья.

Безымянный шёл по улице без цели — что, впрочем, было его обычным состоянием. Цель, как он давно понял, это форма насилия над настоящим моментом. Руки в карманах застиранной куртки. Чётки из гаек мерно позвякивают в такт шагам. Губы тихонько, почти беззвучно, выдыхают мантру: «Ом мани падме ***».

И тут — встреча.

Из потока прохожих, из мельтешения лиц, из самого вещества вечернего города выплыл человек. Прилично одетый. Не крикливо, не брендово, но с той особой опрятностью, которая бывает только у людей, смотрящих на одежду как на социальный инструмент, а не как на тряпку для прикрытия бренного тела. Светлая рубашка. Брюки со стрелками. Ботинки начищены ровно до той степени, когда начинаешь подозревать наличие идеологии.

Безымянный узнал его не глазами — нутром. Где-то глубоко, на уровне аджна-чакры, которая у него располагалась примерно в районе гаечного ключа в рюкзаке, что-то щёлкнуло. Триллионы кальп назад. Другая вселенная. Может, они вместе сидели в одной песочнице. Может, вместе штурмовали крепость в какой-нибудь прошлой жизни. Может, просто пили пиво в гаражах, когда миру было на двадцать лет меньше.

— Как сам? — спросил мужчина дежурную фразу, и она вылетела из его рта ровно так, как вылетает пробка из бутылки советского шампанского — автоматически, без усилия, в силу привычки.

— Жив, относительно здоров, — ответил Безымянный зеркально, возвращая дежурную фразу обратно, как возвращают теннисный мяч, когда не хотят играть, но правила велят.

Они замедлили шаг. Оба. Синхронно. Это был опасный момент: по всем законам социальной механики через восемь секунд они должны были кивнуть, сказать «ну, бывай» и разойтись на веки вечные до следующей случайной встречи в следующей вселенной. Механизм был отлажен эволюцией. Он работал безотказно.

— Чем занимаешься? — мужчина продолжил диалог, всё ещё не нарушая протокола.

— Тружусь. А ты?

И вот тут произошёл сбой.

— Я стал марксистом, — сказал мужчина.

Просто так. Без предупреждения. Без подготовки. Как будто сообщил, что купил дачу или завёл хомячка. Слова повисли в летнем воздухе, и Безымянный физически ощутил, как восьмисекундный таймер их прощания треснул, осыпался стеклянной крошкой и рухнул на асфальт.

— Пойдём присядем, — сказал Безымянный, кивая в сторону сквера, где под старым каштаном сиротливо стояла лавочка. — Расскажешь.

Они сели. Мужчина набрал в грудь воздуха, явно готовясь к долгому, обстоятельному повествованию — видно было, что лекция уже стояла у него в горле, как трамвай на стрелке, ожидая зелёного сигнала. Он открыл рот.

— Тсс, — прервал его Безымянный.

Мужчина замер с открытым ртом.

— Мне похуй, — объяснил Безымянный ровным, спокойным голосом, каким объясняют детям, почему нельзя совать пальцы в розетку. — На марксизм мне похуй. Расскажи, что ты с этим делать будешь теперь.

Повисла пауза. Не из тех неловких пауз, что заполняют пустоту между репликами, а из тех, что заполняют пустоту между мыслями. Каштан над ними шелестел листьями. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то ещё дальше, возможно, рушилась мировая буржуазия, но звук не долетал.

— Эм... Ха! — мужчина вдруг громко хохотнул. Хохотнул искренне — так смеются люди, когда внезапно видят себя со стороны и обнаруживают, что зрелище это глубоко комично. — А что делать-то? А *** знает что с этим делать! Блять! ****ец! Реально! Ха-ха-ха!

Безымянный смотрел на него спокойно. С любопытством. Так смотрят на интересный экспонат в музее заблуждений — без осуждения, но с тихим исследовательским азартом.

— А что обычно делают марксисты? — спросил он, явно пытаясь помочь мужчине ответить на свой первый вопрос.

— Ну мы собираемся, — мужчина вытер выступившую от смеха слезу. — Дискутируем. У нас есть марксистский кружок.

— Согласись, собраться и по****еть — это не действие. В онанизме и то больше смысла, чем в вашем марксистском кружке, если это дальше чем собраться и по****еть не приводит. С таким же успехом можно собираться и играть в настолки. Или читать длинные рассказы вслух.

— Нет! Ну как же... — начал было мужчина, но Безымянный продолжил, и голос его был тих, как гул только что починенного холодильника:

— А ты знаешь, мне близки идеи марксизма. Более того, итог моей философии точно такой же, как и в марксизме. Я анархо-буддист. Я хочу, чтобы все люди жили своей головой и называли вещи своими именами. И у меня так же есть теория, как это должно произойти. Но нет плана действий. Кстати, как и у марксистов его нет. Нет понимания, как добиться блага для всего человечества. Потому что ни у кого это ни разу не получилось.

Мужчина молчал. Смотрел на свои начищенные ботинки. Потом перевёл взгляд на рваные кирзовые сапоги Безымянного. Два мира. Две философии. Один и тот же пердимонокль.

— Получается, мы оба... в деморежиме? — спросил он вдруг тихо.

Безымянный усмехнулся в бороду. Усмехнулся с уважением — за метафору.

— Получается так. Только ты бредишь марксизмом, а я — дзеном. Оба симулируем деятельность. Оба знаем, что система гнилая. Оба не знаем, что с этим делать. Разница только в том, что ты веришь в исторический материализм, а я — в то, что перспективы у человечества как у Шарика.

Они посидели ещё некоторое время, молча. Каждый думал о своём. Каштан шелестел над ними, как шелестит время, когда ему нечего делать. Последние лучики солнца уже скрылись за крышами домов. Зажглись уличные фонари — сперва робко, помигали, потом утвердились в своём жёлтом, тёплом свете.

Затем они встали. Одновременно. Не сговариваясь. Два тела, два мировоззрения, одна и та же пустота под ногами.

Мужчины пожали друг другу руки. Ладонь Безымянного — сухая, шершавая, пахнущая машинным маслом и картошкой фри. Ладонь марксиста — мягкая, но не безвольная, с тем особым тонусом, который бывает у людей, много работающих с бумагами и идеями.

— Приятно было поговорить.

— Взаимно.

Так в итоге всё и завершилось — дежурным ритуалом, тем самым, от которого они ушли в начале, но теперь он не был пустым. Теперь в нём что-то звенело. Тихий, едва слышный обертон смысла, родившийся между «похуй» и «****ец».

Они разошлись в разные стороны. Мужчина исчез за углом, растворился в тополином пухе и вечерних тенях. Безымянный направился к своей Honda Gyro Canopy, ожидавшей его у ларька с шаурмой. Трёхколёсный мул терпеливо стоял у бордюра, и в свете фонаря его пластиковый колпак отбрасывал блики, похожие на улыбку Будды.

Безымянный сел на сиденье. Закурил. Выдохнул дым в тёплое летнее небо.

— Благо для всего человечества, — пробормотал он в бороду. — Смешные люди. Даже с самими собой разобраться не могут, а туда же — всё человечество.

Дёрнул кикстартер. Мотор взревел. И вечер поглотил его — вместе с мопедом, мантрой и рваными сапогами.