Высеченные раны. Глава 11. Смерть 6

Иллюзия «Если я попробую, всё сразу изменится»

После разговора с Кику прошло три дня. Ая почти не выходила из комнаты, но внутри неё что-то всё-таки изменилось. Она перестала злиться на других, но внутри осталась холодная, трезвая ясность. «Никто не придёт, никто не придёт» — так и крутилось у неё в голове. «Ну хорошо, я уже согласна с этим», — подумала она. Я встану и сама что-то сделаю! Я докажу сама себе, что я жива, что я могу!

И тут она вспомнила, как когда-то ей предлагали сделать выставку в городе. У неё тогда было мало работ, да и веры в себе ещё меньше, чем сейчас. Ей было приятно предложение, но она ничего не сделала, чтобы воспользоваться им. Но вот время пришло!

Она долго стояла посреди комнаты, оглядывая свои картины, рисунки, наброски. Хотела добавить ещё что-то из глины — из неё тоже много красивых поделок. Были работы, которые она рисовала для себя, прятала, никому не показывала. Ей всегда казалось, что они недостаточно хороши, что над ней посмеются, что это баловство, а не искусство. Но сегодня она подумала: «Я всё равно попробую».

Она отобрала рисунки. В них входили и портрет Юки в саду — та самая картина, которую она уже дарила, но сохранила набросок; и вид озера при закате, написанный по памяти после разговора с Фуми; и ещё один — странный, немного абстрактный, где женская фигура стояла на берегу и смотрела вдаль, а вода поднималась до самого неба, и всё почти сливалось друг с другом, и контуры были едва различимы. Ая не знала, кто эта женщина. Может быть, она сама. А может, и нет.

Она упаковала рисунки в ткань и вышла из комнаты. Проходя по саду, она увидела Фуми, сидевшую с книгой под старой сосной. Их взгляды встретились, но ни одна не сказала ни слова. Ая всё ещё не извинилась. Она хотела, но не могла. «Потом», — сказала она себе. Это «потом» длилось уже много дней.

Город встретил её шумом и снующими людьми, смехом детей и запахом приправ. Она шла по знакомым улочкам, но впервые не смотрела на других людей с завистью. Ей было некогда.

На углу, возле лавки старого торговца керамикой, она остановилась. Там, в витрине, висели чьи-то гравюры. Это была не галерея, а скорее антикварная лавка, куда её когда-то приглашали. За прилавком сидел пожилой мужчина с седыми бровями и медленно перебирал какие-то бумаги. Ая вошла.

— Добрый день, — сказала она тихо. — Я не знаю, помните ли вы меня, но когда-то вы предлагали мне устроить выставку моих работ. Я собрала их и принесла показать вам.

Мужчина поднял голову. Он не помнил её — слишком давно это было.

— Показывайте.

Ая развернула ткань. Несколько рисунков легли на прилавок.

Он долго молчал. Брал каждый лист, подносил к свету, щурился, откладывал, снова брал, пытался вспомнить, почему он когда-то предложил ей выставиться. Потом снял очки, протёр их и сказал:

— Красиво. Но это немного не то, что я хотел бы выставить.

— Почему? — удивлённо спросила Ая.


— Потому что нет цельности. Они все абсолютно на разные темы, как будто рваные кусочки чувств, которые не могут соединиться друг с другом. У тебя есть талант, и достаточно большой, но нужно обрести цельность внутри — тогда она будет чувствоваться и в твоём искусстве. Даже боль бывает цельная, а ты как будто застряла между двумя мирами. Подумай об этом, доработай идею, нарисуй ещё серию работ, и тогда мы поговорим.

Ая стояла неподвижно.

— Хм, — сказала она. — Я попробую, но это займёт время… Я, честно говоря, думала, что мы сможем начать хотя бы с этого…

— Нет-нет, — перебил он. — Ты меня не поняла. Дело не в технике. Ты рисуешь то, что нельзя продать, то, что тяготит, а не волнует душу.

Он аккуратно свернул рисунки и протянул ей.

Ая взяла свёрток. Она поблагодарила и вышла. Солнце всё ещё светило, и город всё ещё шумел, но что-то внутри неё остановилось.

Она думала: «Вот сейчас я покажу рисунки — и всё изменится. Кто-нибудь заметит мой талант, оценит, увидит во мне художника. Вот я что-то сделала, пересилила себя — а ничего не изменилось. О-о, за что жизнь так со мной, почему те уродские гравюры висят, а мои картины не взяли!» Она вышла из лавки с парой лишних подтверждений, что её внутренний мир никому не нужен. «Я так и знала! Я же говорила, что жизнь несправедлива со мной!» — думала она. Но почему-то не думала о том, что редко что-то получается с первого раза, что надо пробовать и пробовать, пока не добьёшься своей цели. Она была настолько морально слаба, что ей требовалось хотя бы одно подтверждение, что её страдания когда-то окупятся.

Она шла домой мимо синтоистского святилища, и колокольчики звенели на ветру так же, как в тот день, когда она была счастлива. Ей вдруг захотелось бросить рисунки в воду — пусть бы река унесла их. Но она не бросила. Прижала к груди и пошла дальше.

В комнате она снова развернула их и долго смотрела. Потом взяла один лист — тот, где вода стирала границы, — и повесила на стену рядом с иероглифом «сердце». «Пусть висит и напоминает мне, что я всегда могу уйти и слиться с этим миром, и ждать уже будет нечего».

Она открыла дневник и записала:

«Сегодня я думала, что если я попробую сделать какой-то шаг к своему будущему, то всё изменится. Но ничего не изменилось. Мне даже не очень больно — я получила подтверждение своим мыслям. Это была шестая смерть. Смерть не только иллюзии, но и надежды».