Небо в заплатках

ОЛЬГА СЕВОСТЬЯНОВА

Рассказ опубликован в сборнике "Вавилон". Антология литературного авангарда. Перископ-Волга. Волгоград. 2026 


НЕБО В ЗАПЛАТКАХ

1.
– Всё не так!
– Что всё? – спросила она.
– Всё!
– И что теперь?
– А что? Начать сначала ведь невозможно?
– Родилась – и всё сразу не так? Когда-то же это «не так» началось?
– Сначала… Что было сначала?
– Промотать надо жизнь назад – и посмотреть, -– предложила она.
Я пристально на неё взглянула.
– А так разве можно?
– Здесь можно.
– А ты вообще кто? – вдруг опомнилась я.
– Не узнаёшь? – усмехнулась она. – Мы ведь с тобой часто видимся.
– Не помню, – неуверенно ответила я.
– Считай, что я твой проводник здесь, – ободряюще улыбнулась она.
– Экскурсовод, что ли?
– Что-то вроде, – она снова улыбнулась.
– Ну тогда давай, мотай, что ли… жизнь мою…
– А ты смотри…
– Смотрю…
– Ложись!
– Куда?
– На траву!
Я улеглась.
– Всю жизнь мечтала так полежать. Трава мягкая. Небо над головой синее. А что это оно такое странное? Будто в заплатках?
– Ш-ш-ш-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ш-ш… – таинственно зашипела плёнка
– Никакие это не заплатки, а картинки из твоей жизни, – сказала она.
– И теперь их увидят все? – ужаснулась я.
– Небо для всех открыто.
– А плёнка зачем?
– Плёнку я для понта придумала, специально для тебя. Чтоб как в кино. Так тебе привычнее смотреть будет.
– Ишь какая заботливая… Это намёк, что ли, что я такая древняя? Тогда уж лучше бы фильмоскоп заготовила…
– Ага! И простынку на небе накинуть вместо экрана, – засмеялась она.
– Не смешно, – помрачнела я. – Не хочу никакого кино. Мы так не договаривались…
– Поздно… Смотри…
Небо засветилось, одна «заплатка» дёрнулась – и картинка ожила.
– Действительно, прям кино, – удивлённо сказала я, вглядываясь в изображение.
«– Раскладушки эти… – услышала будто внутри себя свой недовольный голос. – Кто их только придумал? Тряпка под тобой провисает, железяка в бок впивается. И скрипит ещё. О-хо-хо… Не выспалась совсем… – чертыхаясь, запихиваю её в кладовку и, позёвывая, плетусь на кухню. – А чего это я на раскладушке-то оказалась? Я же обычно на диване в большой комнате сплю. А в этой маленькой только и помещается, что кровать бабушкина да эта чёртова раскладушка».
– Вот уж надо было именно это вспоминать… – опомнившись, выдохнула я. – Зачем? Сто лет назад это было. Выключи ты это паршивое кино!
– Оно не отключится, пока этот эпизод не отыграется.
Да уж… Эпизод… Совершенно нелепый. И с чего это я тогда с родителями повздорила? Теперь уж и не вспомнить. Осадок только остался. Очень неприятный. Помню, они всё талдычили мне, какая я стала невыносимая эгоистка. И я на них так разозлилась, что к бабушке на раскладушку эту из принципа ушла, чтобы они прочувствовали свою чёрствость. «А кто не эгоист-то? Все эгоисты! – запальчиво кинула я им прямо в лицо. – Мне помощь нужна, а не ваши бесконечные нотации». Папа развернулся и ушёл, слушать даже не стал. «Эгоистку вырастили», – буркнул. А мама отвернулась, пряча слёзы. Но мне их не было жалко. Сами виноваты. Мне себя жалко. Другие-то родители детей своих так любят, что жизнь за них готовы отдать. А меня только воспитывают, задолбали уже объяснять, в чём я не права и в чём сама виновата. Надо, мол, ценить то, что у тебя есть, никому не завидовать. Надоело! Мною все пользуются, предают меня, и я ещё и виновата.
Ну зачем?.. Ну правда…. Наверняка из-за какой-то ерунды случилась тогда эта нелепая ссора… Мучительно стыдно теперь смотреть на ту себя, когда родителей давно уж нет. И так жалко их теперь. Прям до слёз!
– Не буду смотреть… – демонстративно закрыла я глаза и уши, дожидаясь, пока плёнка прокрутится до конца.
– Тогда тебе всю жизнь придётся пропустить, – не удержалась она от ехидного замечания.
– У вас тут что, вся моя жизнь записана, что ли? – подскочила я с травы как ужаленная. – Какой ужас!
Она опустила голову.
– А ты ещё масла в огонь подливаешь… – продолжала я орать на неё. – Что ты всё крутишь тут мне? – топнула ногой. – Я же говорю… Всё не так сделала. Одни ошибки. И не исправить уж ничего… Не у кого прощения теперь просить…
– Почему же? Исправляться никогда не поздно… И просить ещё есть у кого…
– Это что, сон? – вдруг догадалась я.
– Смотря что считать сном…
– Действительно, я часто путаюсь, где сон, а где реальная жизнь.
– Ещё кино посмотрим?
– Нет! С меня хватит! – рявкнула я и снова топнула ногой. Земля подо мной вдруг дрогнула, перевернулась – и я, от ужаса зажмурившись, полетела куда-то вниз головой.
«Всё! – мелькнула мысль. – Фильма конец…» – шмякнулась на что-то мягкое, вздрогнула – и открыла глаза. По потолку бродили предрассветные тени. «Все-таки это был сон», – вздохнула с облегчением и снова закрыла глаза.
– Куда ты исчезла? –-бежит она мне навстречу. – Я тебя обыскалась.
«Вот привязалась, – мрачно смотрю на неё. – Сгинь!».
Но ей хоть бы хны. Она так искренне радуется встрече со мной, будто мы с ней сёстры родные.
– Куда мы идём? – нервно спрашиваю. – И где мы вообще?
– На небе, – удивленно отвечает она.
– А это тогда что? – показываю вверх.
– Тоже небо, – отвечает. – Оно же большое, многослойное, – она смотрит вниз. Перехватываю её взгляд и опускаю голову. Под нами пышной периной лежат облака.
– Мы на нижнем небе, – объясняет она.
Я подозрительно смотрю на неё, озираюсь по сторонам, потом поднимаю глаза и вглядываюсь в беспредельную синеву.
– А там, значит, верхнее? – спрашиваю. – Как это говорится? Почувствовала себя на седьмом небе от счастья! А это, значит, нижнее, здесь не до счастья?
– Да, это нижнее, – устало повторяет она. – Здесь мы с тобой встречаемся во сне. Здесь всё записывается. Потом можно просмотреть пройденное за день – и понять, как исправить жизненную ошибку.
– А что же я тогда их не исправила?
– Не знаю… Невнимательная была… Или не захотела… Или не сумела… Что нам обычно мешает? Иллюзии наши о себе. Мним о себе слишком много. Всех подряд осуждаем, а себя оправдываем. Кричим о любви, а сами любить не умеем… – продолжала она зудеть у меня над ухом. – Самолюбие…
– Да хватит уже! – нетерпеливо оборвала я её. – Я всегда хотела стать лучше! Когда узнала, что Бог есть, что в церковь надо ходить… как в баню…чтобы душу очистить, я очень старалась! Так здорово с каждым днём становиться всё лучше и лучше!
Я так увлеклась своей безудержной похвальбой, что не заметила, как она погрустнела.
– Как говорил писатель, самое важное – это «убить в себе дракона»! – продолжала я разглагольствовать, не заметив перемены в её настроении. – И мне это удалось! – горделиво закончила я рассказ.
Она сочувственно погладила меня по руке.
– Давай присядем… – сказала мягко.
– Нет! – заупрямилась я. – Больше никаких воспоминаний.
– Ш-и и-с, ш-и-и-с, ш-и-и-с, ш-и-с… – неожиданно зашелестела плёнка – и я снова кубарем покатилась куда-то вниз. На этот раз глаза не закрыла – и передо мной замелькали облака, дома, деревья… Я плавно опустилась на дорогу. Это был привычный маршрут на работу. По пути машинально забежала в гастроном – и, поражённая, остановилась на пороге. Магазин был абсолютно пуст. Прилавки и стеклянные витрины, за которыми раньше красовались сыры и колбасы, были чисто вымыты.
– Мяу! – мягкой тенью выскользнула из-под прилавка кошка и потёрлась о мои ноги.
«Это сон, – догадалась я. – Сейчас она произнесёт что-нибудь человеческим голосом – и подтвердит моё предположение». Но та протянула звучное «Му-у-у-р-р!» – и снова юркнула под прилавок. Сзади послышалось звяканье ведра. Я растерянно оглянулась.
– Рано вы что-то пожаловали, – проворчала уборщица, шаркая шваброй по полу. – Часов в 11 приходите. Обещали талоны на сахар отоварить.
«Какие ещё талоны?» – мысленно удивилась я и тихонько ущипнула себя, чтобы понять, сон это или явь. – «Больно вообще-то, – машинально потёрла бок, пробормотала себе под нос: – Не понять ничего…» – и вышла на улицу.
2.
В редакции царила утренняя суета. Быстро привести себя в порядок – и на летучку. Опаздывать нельзя. Это потом уже можно будет немножко шалтай-болтай и бесконечный чай, а утром дисциплина прежде всего. Мы уселись за стол во главе с редактором. Перед нами лежал новенький, только что вышедший номер газеты. Первая полоса была абсолютно пустой. Ну, то есть шапка: название газеты… дата… август… 1991 год… – всё было на месте. И больше ничего! Это, конечно же, сон. Таких газет, с пустой первой страницей, в реальной жизни не бывает. Я улыбнулась и снова незаметно ущипнула себя за бок. Больно вообще-то. Странно… «Это всё твои происки?» – мысленно обратилась к ней. Но она, как ни странно, промолчала. Я вслушалась в слова редактора. Он говорил что-то о невозможности определиться в сегодняшней политической ситуации… о том, что мы на переднем крае… что всё непредсказуемо и надо быть бдительными… в общем, идите работайте.
Жизнь и вправду в мгновение ока перевернулась с ног на голову. Всё давно устоявшееся на глазах рушилось и трещало по швам. Невозможно было понять, что нас ждёт завтра вместо давно обещанного и незыблемого до той поры светлого будущего.
Доходило до абсурда. Сегодня городской совет народных депутатов принял решение о введении карточек на водку – и занялся их распределением. Мы сразу на это небывалое событие отреагировали статьёй под ехидным заголовком «Депутат, ты меня уважаешь?». А как же? Недаром редактор наш сказал, что мы должны быть на переднем крае.
Вообще-то даже много положительного появилось. Нам наконец-то разрешили говорить, что Бог есть. И мы в церковь побежали, чтобы у Него всё просить. Только добрыми надо стать. Людей полюбить. Помогать друг другу. Так мы и помогаем. Это святое. Вот, к примеру, одной рукой я статью про водку пишу, а другой помощь благотворительную людям раздаю. Протестанты нам в редакцию консервы рыбные пожертвовали. Им их из Америки прислали для бедных русских. Рыбные консервы – это хорошо. Потому что в наших магазинах только какая-то кукумария с морской капустой продаётся. Откуда только взялась? Раньше мы про неё и не слыхивали – а теперь едим. Ничего, съедобная.
Достаю из коробки жестяную банку с толстолобиком в томате – и подаю её ближнему. Он её возвращает. Банка помятая. Да, вижу, помятая слегка. На выходных с детьми своими в Москву на электричке ездила. Там продукты в магазин иногда не по карточкам «выбрасывают». Вывозят в зал тележку с наваленными в неё консервами, толпа на неё бросается – и вмиг расхватывает. Пустая тележка остаётся. Мы втроём на неё охотились. Одну банку, последнюю, одновременно и схватили. Её никто не взял, потому что она помятая оказалась, на эту похожая. Ну, мы её всё равно купили. Пусть лежит. Может, и пригодится. Запасов-то у нас ещё полно… из прошлой жизни. Но всё равно берём, что дают. Макароны эти чёрные по талонам, банки помятые, подсолнечное масло слегка прогорклое… Пусть будет. Мама так страшно про своё голодное детство рассказывает, что просто ужас. Прибежала она, мол, как-то с прогулки, в темноте в сенях жижу какую-то из миски выпила, а утром оказалось, что это помои были. Не дай Бог! Наши дети теперь тоже ведь страдают, бедняжки. Хоть и не помои едим, но конфет-то нет! И тортов не купишь. Можно испечь, конечно… Но лень…
Ладно. Сегодня вот масло сливочное кто-то принёс на продажу. Целый килограмм взяла. Под запись. Если зарплату дадут. Дома какао в него добавлю из старых запасов, сахарком талонным посыплю, на хлеб намазывай – и ешь. Чем не торт? Нормальная жизнь у нас. Главное, что мы всё добрее и добрее становимся. Если что, то и куском хлеба с ближним поделимся. Как в блокаду. А как же?
Плохое, конечно, тоже есть. Наркоманов страсть сколько развелось. Бандитов не счесть. На машинах чёрных раскатывают. Они теперь все в депутаты метят. Денег наворовали, отщипывают понемножку школам на ремонт, а директора им за это выборную кампанию обеспечивают. Учителя рады. Крыши теперь не текут.
Всё… Статью про талоны на депутатскую водку закончила, домой пора. По дороге в магазин заглянуть надо. Вдруг что-то выбросили. Ого! Когда это у нас такой гастроном шикарный отгрохали? На столичный Елисеевский похож. Утром ещё пустырь здесь был… Бандиты, что ли, раскошелились? Надо зайти, глянуть.
Смотри-ка! Внутри тоже всё на высшем уровне сделано. Прямо как раньше. Только народу страсть как много. К каждому прилавку тянется такой длинный хвост, что не протолкнуться. Надо срочно очередь занять.
– Кто последний? – Молчат все. Последним никто быть не хочет. – Кто крайний, товарищи? Вы, женщина? А что дают? Не знаете? Ну, не важно, ближе подойдём – увидим.
Очередь движется на удивление быстро. Вот уже видно, чем торгуют. Тортами! Да какие красивые! С розовыми розочками! Как раньше! Только отпускают строго по одному куску в руки. Главное, чтобы хватило, думаю я и издалека начинаю считать оставшиеся куски. Потом пересчитываю стоящих передо мной ближних – и успокаиваюсь. Мне точно хватит. Как раз последний кусок мой!
И тут передо мной нагло втискивается какая-то рыжая тётка.
– Я здесь стояла! – верещит она – и тянет руки к моему (!) куску!
Обозлённая, я двумя руками вцепляюсь в её рыжую шевелюру, впиваюсь ногтями ей в лицо. Она тоже не дремлет, все руки мне исцарапала, гадина.
– Это мой торт! Мой! Мой! – топаю я ногами, совершенно забыв, как ещё совсем недавно мечтала делиться с ближним последним куском хлеба.
Вокруг нас собирается толпа.
– Дай ей, дай как следует, за волосы её, чтобы клочья от неё полетели!
– Давай, рыжая, тоже не отставай, ногтями её, ногтями по морде!
И вдруг откуда-то сверху раздаётся ангельское пение. Я замираю, поднимаю глаза – и вижу, как по широкой лестнице в окружении поющих монахинь спускается Пресвятая Богородица в чёрном монашеском одеянии. Лицо у Неё скорбное. Опустив глаза, Она медленно проходит мимо онемевшей толпы и выходит из магазина. Я падаю на колени лицом вниз, успев заметить свои окровавленные расцарапанные руки. Ударяюсь лбом об пол – земля подо мной переворачивается, и я лечу вниз.
– Вставай, – говорит она, помогая мне подняться.
Я с трудом выпрямляюсь, озираясь по сторонам. Потом закидываю голову вверх – и вижу небо в заплатках.
– Значит, это всё-таки был сон, – выдыхаю с облегчением.
– Смотря что считать сном, – говорит она.
– Во всяком случае, на самом деле я не совершала такого гадкого поступка из-за куска торта.
– А какая разница – во сне это случилось или наяву? – говорит она.
– Как это какая разница? – вскидываюсь я.
– Это истинная реакция твоей души на данное обстоятельство. И хотя в реальной жизни ты бы, скорее всего, удержалась от драки, чувства твои были бы такими же: гнев, злость, проклятия.
– Умеешь ты поддержать, – огрызаюсь.
Она гладит меня по руке.
– Больно же, –- дёргаюсь я, с ужасом увидев свои руки, покрытые кровавой драконьей чешуёй. –  Я же думала, что «убила дракона»!
Она с сочувствием смотрит, с каким остервенением я пытаюсь содрать с рук эту чёртову чешую.
– Хватит… – устало говорит она. – Этим ты точно ничего не изменишь.
– А что делать? Фильмы опять твои смотреть? Нет уж! – ору я, падаю на траву и закрываю глаза.
– Тик-так, тик-так, тик-так… – раздаётся где-то у меня над самой головой. На лицо падает луч света.
Невыносимо чешутся руки. Всю ночь их спать не давали. Поднимаюсь с дивана, с закрытыми глазами бреду в ванную и подставляю их под холодную струю воды.
– Ничего себе! – бормочу, разлепив наконец затёкшие глаза и увидев покрытые красными пятнами, до крови расчёсанные руки. – Проклятая аллергия. Врачи говорят, что это от чёртовой кукумарии. И лекарства никакие не помогают!
3.
– Не забудь, после службы – крестный ход, – шепчет мне знакомая прихожанка.
– Да знаю я.
С новым владыкой крестные ходы случаются у нас теперь каждый день. В первой же проповеди он сказал, что это лучшая дезинфекция от всякой гадости. Чтобы тараканов и клопов в квартирах уничтожать, нужна отрава, а от тараканов в наших душах лучшее средство крестные ходы. Скоро город очистится от всякой заразы. Не только тараканов, но и всех драконов наконец-то перебьём!
Оказывается, мы все заблуждались, думая, что человеческой душе для исправления любовь нужна, на самом деле – инсектициды в виде крестных ходов. От этого непонимания у нас теперь голова кругом идёт, всюду ропот, плач и недовольство. Первыми под очистку попали батюшки. Их сначала перетасовали, потом по разным храмам растолкали. Прихожане сами перетасовались, когда вслед за ними кинулись. Воскресную школу закрыли, она тоже вредной оказались. Когда всё это началось, я первым делом себя за бок ущипнула, чтобы убедиться, что сплю. Разве такое наяву может случиться? Больно вообще-то. Не сон, что ли? Конечно, сон! Эй, где ты там со своими душеспасительными фильмами? Отзовись!.. Не откликается. То не остановишь, а то молчит почему-то.
Ноги гудят после крестного хода. Весь город обошли с дезинфекцией. Теперь в сон клонит. Посижу тут на скамеечке, под сиренью, у собора нашего городского. Красивый какой! Трёхглавый. С крестами золотыми! Рядом колокольня устремилась в небо! Трава зелёная, мягкая. Небо синее. Только заплатки на нём раздражают.
– Шуф-шуф, шуф-шуф, ш-у-у-у-ф-ф… – зашуршала плёнка.
«– Не любишь ты меня, – слышу будто внутри себя недовольный голос дочери. – Другие родители жизнь за своих детей отдают, а ты всё морали мне читаешь, как надо жить… – смотрит она на меня злыми глазами – и что-то говорит, говорит, говорит… Я уже не вслушиваюсь в слова, а со страхом наблюдаю, как на её руках всё отчётливее проступает драконья чешуя. Вот где он прячется… А я-то думала, что его победила».
– Не могу на это смотреть, – кричу ей. – Отключай свою шарманку!
– Да всё уже, успокойся.
– Лучше вперёд прокрути!
– Вперёд нельзя!
– Почему это?
– Да у тебя впереди уж почти ничего и не осталось. Экзамен один, на зрелость души. Да и зачем тебе? Что ты хочешь узнать?
– Сама не знаю… Интересно просто…
– Скоро уж и так узнаешь.
– Успокоила. Фильмы какие-то у тебя грустные все. Крутани куда-нибудь подальше…
– В колыбель, что ли?
– Да хоть и в колыбель. Там, наверное, все ещё добрые были.
– Ну, давай попробуем, – засмеялась она. – Ложись!
– А ты рядом устраивайся, – пригласила я её. – Травка такая мягкая. Небо синее.
Она легла рядом со мной, и я искоса на неё взглянула. Кого-то она мне напоминает. Очень знакомое лицо. Очень. Чем-то на моё похожее.
– На моё?.. Почему это на моё?.. – растерянно забормотала я, но додумать не успела.
– Ты вправду хочешь начать всё сначала? – перебила она меня.
– Не знаю… Слишком много времени прошло… Вся жизнь… Как-то это неожиданно всё. Ну ладно уж… Крути, что ли…
Плёнка взвизгнула – и кино дёрнулось.
– Шиз-шиз-шиз-шиз -з-з…
Мне почему-то стало страшно.
– Останови! – завопила я. – Кадр, наконец, остановился. – Где это? – вгляделась я в изображение. – До колыбели тут ещё точно далеко…
– Промотать ещё чуть-чуть?
– Не надо… Как хочешь…Не надо…
– А-а-а… Вот это когда… Лет 13 мне здесь, наверно… Во дворе у одноклассника… Мы с ним за одной партой сидели… Дружили. Это я у него в гостях. Вот их дом кирпичный…. А рядом сараюшка покосившаяся… Там бабушка его жила… Бабушка Ленуца её звали. Старенькая совсем… Жаловалась, что не любит её никто, обижают, голодает она. Мы с ней подружилась, и я тайком к ней заглядывала, то карамельки ей принесу, то пирожки. Она радовалась. Любила меня. Посижу с ней немного, поговорю – и назад бегу, чтобы не увидел кто и не заругали её….
Всё… Фильма конец… Выключайся…
– Да заело её, пленку-то…
– Всё понты твои дурацкие… Останавливай давай…
Плёнка снова взвизгнула и устрашающе зашипела. Заплатки на небе смешались и запрыгали.
– Мы потом с ним поженились, после школы… А когда он меня предал… больно было… – продолжала я рассказ, растревоженная воспоминаниями. – И знаешь, – воскликнула, – я ведь позже у бабушки Ленуцы на небе побывала! Она уж тогда на небе жила. В сараюшке этой же. Я к ней с гостинцами пришла. Карамельки ей к чаю принесла и мешочек муки. Напечёшь, мол, пирожков, старая. Она улыбнулась, взяла у меня этот мешочек и к груди прижала. «Иди, – сказала, – тебе ещё здесь рано». – И знаешь, вместе с этой мукой она мою сердечную муку забрала. Как рукой сняло мои тогдашние горести. Жизнь наладилась. Это уж потом я где-то снова накосячила.
– Да, что-то ты не доделала, подруга, вспоминай.
– Надоели мне уже эти воспоминания. Бесполезно.
– Вот так живёшь, не задумываешься ни о чём, а потом раз – и ты уже у разбитого корыта…
– Вот заладила одно и то же… как попугай… Согласна. Всё сделала не так! И что теперь? Не переделаешь ведь… Всегда боялась этого корыта…
– Сочувствую, – ответила она. – Подумай, что ещё можешь успеть исправить.
– Ничего! Ничего уже не исправить! – взвилась я.
– Как сказать… Смотри, потянется за тобой след… Тяжело идти будет с таким грузом…
– Да что ты всё каркаешь… Тяжело… Тяжело… Да мне легко никогда и не было… Я очень старалась. Но почему-то мои старания всегда заканчивались непониманием и обидами.
– Потому что эгоизм на эгоизм.
– Ты про что вообще? Всё мудришь?
– Эгоизм – это отсутствие любви. Все видят чужой эгоизм, а свой не замечают. Все твердят о любви, но хотят её для себя. А любовь – это не для себя, всегда для других. Но никто не хочет делиться. Да и нечем. Вот обиды и копятся, отравляют людей изнутри, они злыми становятся.
– Да, меня много обижали… – обиженно сказала я.
– Да не про свои обиды надо вспоминать, дурында, а про тех, кого ты обидела.
– Сама ты дурында, – беззлобно огрызнулась я. – Не хочу больше ничего вспоминать.
 – А ты сделай над собой усилие. Преодолей своё нежелание, – настаивала она. – Есть ещё время. Может, хочешь дальше посмотреть? Промотать ещё чуть-чуть?
Я решительно встала с травы, отряхнулась и сказала:
– Нет. Засиделась у тебя. Домой пора.
– Подожди немного, – сказала она. – Я тебя сейчас на самолёте отправлю. А то смотреть страшно, как ты кувыркаешься вниз головой. Иной раз думаю, не долетишь, шмякнешься о землю – и не проснёшься.
– На чём только я не летала. Особенно сюда, на небо. А уж самолёт для меня точно не диковинка, – хвастливо сказала я. – А что за самолёт?
– С небесным десантом, летит на помощь людям. Монахини тут у нас обучение проходили. Вот с ними и полетишь.
– На курсах повышения квалификации, что ли? – съехидничала я.
– Вот-вот, что-то вроде этого, – улыбнулась она и включила кинопроектор.
– Зачем? – спросила я. – Ты же сказала некогда, идти надо… – но плёнка уже резко рванула с места:
– Ш-ы-ы-ы-ы-р-р-р…
«– Я считала тебя подругой, а ты просто беззастенчиво пользовалась мной, – услышала я свой обиженный внутренний голос.
– Я считала тебя подругой, а ты просто беззастенчиво пользовалась мной, – будто прочитала я мысли подруги.
– Ты словно забыла, сколько я тебе добра сделала, – подумала я.
– Ты словно забыла, сколько я тебе добра сделала, – подумала она.
И тут я с изумлением обнаружила, что мы думаем друг о друге одно и то же и мысленно предъявляем друг другу одинаковые претензии. И обиды наши друг на друга абсолютно одинаковые. И каждая из нас считает себя недооцененной благодетельницей, а другую неблагодарной эгоисткой. И каждая из нас уверена в своей правоте, и никто не хочет уступить. И мне стало абсолютно ясно, что в наших отношениях не было ни капли любви. И что пути наши разошлись, а обиды легли на сердце тяжёлым грузом».
– Это и есть эгоизм на эгоизм? – спросила я у неё.
Она ничего не ответила, просто взяла меня за руку и сказала:
– Пора идти. Нас ждут.
4.
Грузовой самолёт следовал по маршруту «Седьмое Небо – Земля», а здесь, на нижнем уровне, совершил промежуточную посадку. Я вошла в тёмный салон. На узких металлических скамейках вдоль бортов воздушного судна сидели монахини. Одна из них приветственно кивнула мне головой. Это была знакомая девушка Катенька. Три года назад она окончила школу, собиралась поступать в университет – и, к изумлению родных и знакомых, ушла в монастырь.
Самолёт взлетел, громыхая холодным железным нутром. Его кидало из стороны в сторону. Я совсем замёрзла и закрыла глаза, с благодарностью почувствовав, как кто-то накинул мне на плечи шаль. Я согрелась и задремала. Очнулась от сильного толчка. Грузовой отсек в хвостовой части внезапно откинулся – и я стремительно покатилась вниз, как с горы. В последний момент судорожно вцепилась в железный край – и теперь беспомощно болталась в воздухе. Ещё секунда – и руки мои не выдержат. «Всё! Фильма конец!» – успела подумать. Одна рука соскользнула вниз.
– Держись, сестра! – услышала я голос Екатерины. Монахини стеной стали мне на помощь. Они крепко взялись за руки – и Катенька протянула руку мне.
– Бесполезно… – прошептала я. – Всё равно не смогу забраться назад. У меня нет больше сил.
– Сделай над собой усилие! – строго сказала монахиня. – Спастись можно только через преодоление самой себя, своих иллюзий и страхов. Дерзай, сестра! Держись за меня – и тянись.
Я напряглась изо всех сил, подтянула ноги – и медленно поползла наверх. Втащив меня в салон и закутав в плед, монахини как ни в чём не бывало снова уселись на железные скамьи – и углубились в молитву, перебирая чётки.
Самолёт приземлился прямо на шоссе. Прокатился по нему, остановился возле собора, высадил пассажиров – и вновь взлетел, быстро исчезнув из поля зрения, будто растворившись в воздухе. Пока я за ним наблюдала, монахини успели скрыться в храме. Я так и не успела у них спросить, с какой миссией они к нам пожаловали. Задумавшись, села на скамейку возле куста сирени. Он давно уже отцвёл, но кружевная тень густой листвы ложилась вокруг, прикрывая меня от летнего солнца.
Однако на небе откуда ни возьмись вдруг появились лёгкие облака, а вслед за ними покатили тучи, быстро его заполонив. Резко подул ветер. Вмиг потемнело. Не успела я даже встать со скамейки, как небо пронзила такая ослепительная молния, что от страха я зажмурилась. А когда на голову мне обрушился ужасный раскат грома, а следом хлынули потоки ливня, я вскочила и понеслась вниз по шоссе в сторону дома. Сзади послышался грохот. Обернувшись, я увидела, как за моей спиной рухнула колокольня. Несмотря на обилие воды, раскалённый золотой крест с шипением расплавился, на моих глазах превратившись в слиток.
Откуда-то сверху послышался быстро нарастающий гул, рождая в душе панический животный страх. Пространство вокруг то сжималось, то разжималось. Земля дрожала как в лихорадке, вместе с ней, стуча зубами, тряслась и я. Однако, движимая какой-то непонятной силой, я вернулась к собору. Он будто растворился в серой пелене тумана. Я не знала, куда мне бежать и что делать. Просто стояла и зачем-то пристально вглядывалась в эту в эту клубящуюся серость.
Погода вдруг резко изменилась, гроза прекратилась, тучи исчезли, туман рассеялся – и небо засверкало бесчисленными звёздами. В следующее мгновение они посыпались на землю огненным дождём. Вслед за ними, покачнувшись, рухнул с неба золотой серп месяца, разлетевшись на миллиарды осколков. А на месте луны вспыхнуло огненное слово: ВСЁ!
«Всё… Фильма конец…» – прошептала я пересохшими губами, успев заметить, что у входа в храм нерушимой стеной стоят прилетевшие на помощь людям монахини. Опустив глаза, они молились, сосредоточенно перебирая чётки. Небесный метроном отсчитывал последние секунды земного времени – и я провалилась в чёрную дыру.
– Тик-так, тик-так, тик-так… – застучали где-то над самой головой часы.
Я открыла глаза.
– Очнулась? Как ты? – встревоженно спросила она, обмахивая меня платком.
– Ты кто? – спросила я. – Ангел?
Она улыбнулась.
– Снова не узнаёшь?
– Да нет, узнаю, конечно, – забормотала я. – Просто не ожидала тебя здесь увидеть. Ты не знаешь, куда мне теперь? В ад?
– Почему в ад? Домой возвращайся, на землю, – сказала она.
– Как домой? Ведь конец света…
– Отсрочили… – коротко ответила она.
– Так вот для чего небесный десант к нам прилетал? – обрадовалась я.
Она кивнула. Я с облегчением вздохнула и закрыла глаза. Время рвануло вперёд с такой бешеной скоростью, что плёнка замелькала, будто сейчас оборвётся. И тогда уже точно будет «всё». Но она замедлила бег и неожиданно прошелестела:
– Ш- и-и-и-и-и- ш-ш…
«– Привет, солнышко! – услышала я будто внутри себя свой воркующий голос. –Что тебе на Новый год прислать?
– Брошку.
 – Брошечку хочешь? Какую, солнышко?
 - Дракончика зелёного. У подружки такой. Прикольный.
– Зачем тебе дракон? Они, знаешь, не очень хорошие, злые.
– Что за бред, ба?
– Некрасиво так с бабушкой разговаривать, солнышко…
– А чего такого-то?..
– А почему ты в перчатках, девочка моя? – переключилась я на другую тему, чтобы избежать объяснений.
– Аллергия у меня. Руки чешутся очень. Мама мазью намазала…
О-о-о… Никаких дракончиков. Они и так нас одолели. Неубиваемые твари… Симпатичную брошку ей куплю. Ёлочку. Она тоже зелёная…»

Короткий зимний день стремительно подходит к концу. Что-то беспрерывно бормочет и мельтешит картинками телевизор на стене. Я лежу на диване и думаю о том, что надо успеть сделать, пока ещё есть время. Между тем картинки неожиданно перебегают с экрана на потолок и складываются в сложный калейдоскопный узор. Потом потолок внезапно рассеивается – и я вижу над головой высокое синее многоярусное небо, сплошь покрытое живыми кадрами человеческих жизней. Огромное небо в заплатках людских грехов и пороков, несчастий и счастливых моментов.
– Ш-и-и-и-и-и-ш-ш… – тоненько запела над головой плёнка.
– Полетели? – спрашивает она.
– Ага. Только куда-нибудь подальше. Не хочу больше смотреть твои страшные фильмы. До колыбели мы с тобой ведь так и не долетели… – говорю я, повалившись в траву. Она ложится рядом и берёт меня за руку.
Сердце бешено колотится, время больно стучит в висках – и картинки на небе сливаются в одну бесконечную линию…
Трава такая мягкая. Небо такое синее. Колыбельная такая сладкая. Мамины глаза такие добрые, руки такие нежные. Ангелы такие белые… Вечно бы так лежала-полёживала…
– Тик-так, тик-так, тик-так… – по нарастающей загромыхали откуда-то сверху часы – и вернувшееся время вихрем ворвалось в мой сон, разрушив блаженное состояние.
– Ш-ш-ш -ш… – с едва уловимым шипением коротко мотнулась вперёд плёнка, обозначив начало сегодняшнего дня. Авось не последнего.