Глава 1 костяная маска

– Нина, Ниночка… Прошу, услышь меня! Открой свои прекрасные глазки, умоляю! Пожалуйста, живи! – душераздирающие крики наполнили больничную палату, заставляя всех сотрудников резко замолчать. Виктор, склонившись над своей женой, безуспешно пытался хоть как-то завладеть её сознанием, вернуть в реальность, вытащить из комы… – Ниночка, ну пожалуйста, очнись! Я всё что угодно сделаю…

Голос его срывался, в горле стоял колючий ком, а перед глазами всё плыло от слёз. Он гладил её неподвижную ладонь, такую бледную, с синими прожилками вен, и не верил, что всего два дня назад эта рука сжимала его плечо, а губы шептали что-то тёплое и смешное. Теперь же Нина лежала на белоснежной простыне, совершенно чужая, отстранённая, будто уже не здесь, а где-то там, за тонкой гранью, куда он не мог дотянуться. Капельница мерно стучала, в окно бился серый свет, а в углу противно гудел кондиционер, выдувая ледяной воздух, от которого стыли пальцы.

– Виктор Дмитриевич, сейчас это бесполезно. – Молодая медсестра положила руку на плечо мужчины, заставляя того вздрогнуть от прикосновения и голоса. – Нина в коме. Сейчас ей нужно время и покой.

– Я лучше знаю, что ей нужно! – резкий удар по ладони девушки, и та испуганно отдёрнула руку, оставив на его пиджаке едва заметный след от крема. – Ей больно и страшно. А от того, что ваш хваленый персонал не может вытянуть её из этого ада – не моя проблема! Я сам верну себе свою Ниночку так, как считаю нужным. Не лезьте не в своё дело! – Холодные капли падали на пиджак, пол, белую простынь, заставляли задыхаться от собственного бессилия и боли, ненависти к судьбе и жизни. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но даже эта острая боль не могла заглушить ту, что рвала грудь изнутри. Палата качалась, белые стены давили, и только тонкий запах лекарств, смешанный с её духами – теми самыми, с ноткой ванили, – держал его на плаву.



  ***

– Ну вот и всё. Последние чемоданы погружены, осталось их лишь довести до нового жилища. – Виктор выпрямился, из-за чего его спина слегка хрустнула. – Ох, старость не в радость…

Он потёр поясницу, чувствуя, как затекли мышцы после часового перетаскивания коробок с книгами и старых пледов, и с тоской окинул взглядом фасад дома – облупившаяся краска на ставнях, покосившееся крыльцо, кусты сирени, которые уже начали желтеть. В горле запершило от поднявшейся пыли и от чего-то более горького, что комком застряло в груди.

– Да какая тебе старость, Витя! Тебе всего сорок, вся жизнь впереди. Кстати о жизни! Ты когда Миру и Сашу в машину сажать планируешь? Нам выезжать так-то скоро уже, потом ещё несколько часов возиться с тем, чтобы вещи раскладывать. – Нина уперла руки в бока, из-за чего её лёгкое летнее платье покрылось небольшими складочками, а ветерок играл с подолом, будто пытаясь её удержать. Она улыбалась, но в уголках глаз таилась лёгкая тревога – она тоже чувствовала этот разрыв, просто не хотела показывать.

– Планирую… – Мужчина слегка замялся, перевёл грустный взгляд на дом.

Вот та полянка, где сын начал делать свои самые первые шаги – неуклюжие, смешные, когда он хватался за травинки и падал, а Нина звонко смеялась и подхватывала его на руки. Качели, на которых дочка сидела вечерами и писала свои стихи или рассказы, а иногда рисовала и напевала тихие песенки, глядя на закат, что разливался над крышами соседних дач. Через полузакрытые ставни можно было увидеть гостиную, в которой они кушали, смотрели фильмы по субботам, закутавшись в один большой плед, и спорили, кто будет выбирать следующую ленту. Казалось, будто уезжая из этого дома, семья оставляет частичку себя в нём, воспоминания и трепетные моменты, каждый из которых отзывался в душе тёплой волной. Хочется растянуть это подольше, однако уже больше нет такой возможности – дом продан, ключи переданы, и обратного пути не будет.

– Вить, тот дом намного перспективнее и больше. Он ближе к школе, нашей работе. И ты же сам предлагал туда переехать под этими предлогами, а сюда решил переселить наших друзей. Мы не оставляем это место, у нас будет возможность его навещать! – Словно прочитав мысли мужа, проворковала женщина, а после слегка обняла его, прижавшись щекой к его спине, и он ощутил тепло её дыхания даже сквозь рубашку. – У нас теперь будет возможность создать новые важные для нас моменты, такие же трепетные, как и тут.

– Да, думаю, ты права… Надо бы уже выезжать, не время нюни распускать. – тот слегка выпрямился, сглотнул ком в горле и крикнул, стараясь, чтобы голос звучал бодро: – Дети, давайте садиться в машину!

Погода, как назло, стояла пасмурная, туманная. Будто бы вся природа оплакивала разлуку Лебедевых с их родным домом. Низкие облака нависали над верхушками деревьев, мелкий дождь моросил не переставая, и капли, словно слёзы, стекали по листьям, по крыше, по стёклам автомобиля. Хочешь ты или нет, но всё равно тоска будет пронизывать тебя до костей, оседать в каждой клетке и не давать вздохнуть полной грудью.

Саша скучающе смотрел в окно, где холодные капли слегка размывали обзор на мелькающие здания, деревья, машины. Мальчик слегка наклонился к стеклу, а после горячим воздухом подул на него, заставляя слегка запотеть. Небольшой холод пробежался по пальцу, когда младший Лебедев принялся выводить незатейливые узоры – домики, стрелки, какие-то закорючки, – чтобы себя как-то развлечь. Тетрадь с его рисунками, карандаши находились где-то далеко в багажнике, зажатые между старыми подушками и коробкой с игрушками, поэтому приходилось отвлекаться хотя бы так, чтобы не думать о том, что он больше никогда не увидит свою комнату с синими обоями и звездами на потолке.

– Может, хотя бы музыку включим? – нарушила почти идеальную тишину Мира. Девочка не любила такую унылую, давящую атмосферу, когда за окнами всё серое, а в салоне стоит ватная тишина, из которой доносится только шум дворников да редкие вздохи матери. Надо было хотя бы как-то разрядить обстановку, встряхнуть всех, разогнать эту липкую тоску, что обволакивала каждый уголок машины.

– Не надо. – отозвался Саша, не поднимая глаз от стекла.

– Ну почему?

– Кто на похоронах будет включать «Маленький» от «Дайте танк!»? Или «Gangnam style»?

– А разве у нас сейчас похороны проходят?

– Да. Похороны нашей старой жизни. Так что лучше заткнись и просто не мешай нам прощаться с тем, что нам было дорого. – Он наконец повернулся к сестре, и в его глазах блеснула неподдельная боль, которую он так старался спрятать за грубостью.

– Саша, мы не прощаемся со всем этим! Всё же нормально. У нас просто новый этап в жизни, вот и всё. Нужно встречать его с улыбкой и радостью. – Мира подалась вперёд, пытаясь заглянуть ему в лицо, но он отвернулся обратно к окну.

– Вот тебе надо, вот ты и встречай.

– Ну вот и буду! – Она демонстративно натянула улыбку, но та вышла кривой и дрожащей, и она быстро спрятала её, уткнувшись в телефон.

– Дети, не ссорьтесь… ВИТЯ! ТОРМОЗИ! РЕБЕНОК!

Виктор ударил по тормозам, но асфальт был мокрым, и машина заскользила, как по маслу, с противным визгом шин, оставляя за собой чёрные полосы. Что-то маленькое и светлое мелькнуло перед капотом, раздался глухой, тяжёлый удар, от которого содрогнулся весь кузов, а следом, в ту же секунду, ветровое стекло рассыпалось на тысячи осколков, и они, словно раскалённые пули, влетели в салон, царапая лица, руки, разлетаясь по сиденьям. Крик Нины – пронзительный, дикий – смешался с лязгом металла и шумом дождя, который вдруг хлынул внутрь через пустую раму.

– Скорую, вызывайте! Ребёнок… Мертвы? Столб… – до Нины доносились обрывки голосов, чьих-то чужих, будто из-под толщи воды, но оставаться в сознании не получалось. Голова гудела, в ушах стоял непрекращающийся звон, металлический вкус разлился по языку, а перед глазами плыли разноцветные круги. Дышать становилось всё труднее и труднее – лёгкие сдавило, будто тисками, каждый вдох отдавался острой болью в груди. И тут резко тишина… Лёгкая, ненавязчивая, тягучая, как мёд, которая уносила сознание всё дальше и дальше от реальности, в тёплую пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни этого ледяного ветра, хлеставшего в лицо. А вот какое-то падение в мягкую бездну, и последняя мысль, обрывком, уже теряющим смысл…

– Где я?