Сокол у портала -9. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА

ГЛАВА 9


Обнажённые по пояс, с саблями в руках, мы стояли лицом к лицу. Ахмед был огромным неуклюжим громилой с телом, испещрённым шрамами от множества подобных столкновений, да и размах его рук значительно превосходил мой. И единственная моя надежда заключалась в том, чтобы измотать его своей большей ловкостью и навыками самообороны. Рыдая, девушка закричала мне…
 
 
ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ПИСЕМ В:
Дорогая Лия,
Я не знаю, получишь ли ты когда-нибудь это письмо – но я должна с кем-то поделиться, прямо сейчас – я должна рассказать кому-нибудь о нём – а рядом нет никого, кроме Гора, и он не очень-то отзывчивый слушатель, особенно учитывая, что мы вчера вечером выгнали его из комнаты – а профессор и тётя Амелия не вернулись, и в любом случае я пообещала, что подожду его, чтобы мы могли рассказать им вместе. Прошло меньше часа с тех пор, как он меня оставил. А кажется – дни. Как ты смогла перенести те бесконечные недели и месяцы, когда вы с Давидом были разлучены? Особенно в то ужасное время, когда боялись, что никогда не будете вместе?
Звучит так, будто я совершенно сумасшедшая? Да, так и есть! Влюблённая по уши – безумно, безрассудно, страстно! Возможно, то, что я пишу, прояснит мне голову. Надеюсь, что ты сумеешь прочитать эти слова. Моя рука трепещет так же, как и сердце.
Всё это устроил Перси. Разве не странно? Ты в жизни бы не подумала, что человек, которого я ненавидела так, как ненавидела Перси, сможет стать причиной такого блаженного счастья!
Вчера днём я сидела в нашей гостиной, и тут появился Перси. Тёте Амелии и профессору предстояло провести ночь в Каире – она предавалась «дружескому общению» в «Шепарде», а профессор совещался с кем-то в Немецком институте – а Рамзес отправился в Атию, чтобы поговорить с Селимом о припасах, необходимых профессору. Перси не ждал, пока о нём сообщат – он немедленно прошёл в гостиную, а Фатима семенила вслед за ним. Единственным предупреждением стал резкий стук. Когда я увидела, как он позирует на пороге, а бедняжка Фатима у него за спиной высказывает ему своё возмущение и извиняется передо мной, у меня возникло искушение бросить в него чернильницу.
Почему я этого не сделала? Потому что была трусливой дурой. Трусливой – потому что боялась того, что скажет Рамзес, если когда-нибудь узнает, что я его предала, дурой – потому что верила, что Перси обладает хоть какими-то инстинктами джентльмена. Всякий раз, когда мне приходилось сталкиваться с ним, возникали многозначительные взгляды, лёгкие кивки в знак понимания и общая атмосфера взаимной конфиденциальности – довольно неприятная и тревожная, но не угрожающая. Я не верила, что Перси действительно скажет правду и посрамит дьявола (то есть самого себя); а то, что он использует угрозу саморазоблачения для шантажа, казалось мне слишком нелепым, чтобы даже вообразить подобное.
Я сказала Фатиме, что она может идти, и предложила Перси стул. Широким жестом он предложил сесть мне – на диван. Он был одет с той экстраординарностью, что производила впечатление ошибки – ни к одной детали нельзя придраться, но в целом их многовато.
Я осталась стоять.
– Я действительно очень занята, Перси. Что вам нужно?
– Уютная небольшая беседа. – Он ухмыльнулся мне, и тогда я поняла, что он пьян. Не настолько пьян, чтобы шататься или невнятно произносить слова, но достаточно, чтобы ещё больше ослабить его мозг.
Я окунулась в свою коллекцию клише.
– Вы не в том состоянии, чтобы находиться в обществе леди.
– Немножко пьяной удали (258), – пробормотал Перси. – Не сердитесь, Нефрет. Я выполнил свою часть сделки, не так ли?
– Я не помню, чтобы заключала сделку. Вам лучше уйти, пока Рамзес не вернулся. Я жду его с минуты на минуту.
Ещё один просчёт с моей стороны – но, сказать по чести, кто бы мог подумать, что он будет достаточно глуп, чтобы дважды повторить одну и ту же ошибку? Он несколько раз грубо обругал Рамзеса и бросился на меня. Он заключил меня в неуклюжие, но временно эффективные медвежьи объятия, прежде чем я успела ускользнуть. Я раздражённо потребовала:
– Отпусти меня.
– Ты хочешь вовсе не этого. Все пылкие женщины – такие, как ты – одинаковы; на самом деле вы желаете мужчину, который сможет повелевать вами.
Мне удалось избежать его неуклюжих попыток поцеловать меня, одновременно я освободила одну руку и перенесла свой вес на левую ногу. Я пыталась решить, в какую часть Перси нанести первый удар, и тут дверь гостиной открылась.
Я солгала Перси – я не ожидала, что Рамзес вернётся так скоро. Его вид парализовал меня, и Перси удалось поцеловать меня в губы. Следующее, что я помню – своего рода беззвучный взрыв. Он оторвал Перси от земли и заставил его перелететь через стул к стене. Я отшатнулась назад и потеряла бы равновесие, если бы Рамзес не схватил меня за воротник.
И тогда я смогла как следует разглядеть его лицо.
Я бросилась к нему и вцепилась обеими руками. На секунду-другую я испугалась, что он слишком разозлился, чтобы беспокоиться о том, что причиняет мне боль. Затем пальцы, сжимавшие мои рёбра, расслабились, и он сказал:
– Отпусти меня и выйди. Я не знаю, сколько ещё я смогу здесь продержаться.
Я не знала, сколько смогу продержаться я сама. Ледяной голос меня не обманул. Я ещё крепче схватила Рамзеса за рубашку и сильнее притиснулась к нему. Я не осмеливалась поднять даже голову, прижатую к его плечу; у меня появилось ощущение, что, если я хоть немного расслаблюсь, он оттолкнёт меня в сторону так же безразлично и эффективно, как если бы я была предметом мебели, и я не осмеливалась думать, что он после этого сделает с Перси. Я слышала хрипы и стоны Перси, но пострадал он не сильно; когда он, наконец, удалился, то буквально рысью. Его шаги затихли.
Рамзес поднял меня с ног – с его ног, я стояла на них. Придерживая меня одной рукой, он подошёл к двери и захлопнул её.
– Отпусти меня, – произнёс он. – Не пытайся притвориться, что вот-вот упадёшь в обморок; ты порвала мою рубашку, и мне кажется, что эти острые точки на моей шее – твои зубы.
– Тогда опусти меня.
– Ой. Извини. – Он опустил меня на пол.
– Нет, это не зубы. – Я подняла голову и осмотрела его горло. – Крови нет.
– Не желаешь попробовать ещё раз?
– Прекрати! – Я положила руки ему на плечи и попыталась встряхнуть. – Разве ты не можешь хоть раз в жизни признать, что ты – человек, с человеческими чувствами? Ты хотел убить его. Ты бы убил его. Мне нужно было помешать тебе, любым доступным способом.
– Зачем?
От этого вопроса у меня перехватило дыхание. Я неуклюже пыталась разобраться в своих чувствах – словно неловкий слуга, роющийся в ящике комода. Когда я поняла – или подумала, что поняла – то отступила и замахнулась на него. Моё запястье врезалось в его поднятую руку.
– Я полагаю, это можно воспринять как ответ. – Его взгляд переместился с моего лица на шею. Моя рубашка была разорвана почти до пояса. Я и не заметила.
– Это сделал Перси? – спросил Рамзес.
– Думаю, ты. Когда расшвырял нас в разные стороны. – Это могло быть правдой.
– Извини.
– Пожалуйста, не надо.
– Извиняться? – Он приподнял брови и скривил уголки рта. – Как скажешь. Ты всё ещё немного взволнована. Присядь, я принесу тебе стакан бренди.
– Пока нет. То есть... – Я не могла смотреть на него. Эта пародия на улыбку заставила меня похолодеть. Я стянула края рубашки. – Я собираюсь переодеться. Ты останешься здесь? Не уйдёшь?
– Я буду здесь. – Он подошёл к окну и встал ко мне спиной.
Тебе ведь известно, как иногда наши глаза обманывают нас – как группа фигур и теней может принимать одну форму, а затем превращаться в другую? На самом деле все было не так; в нём не произошло никаких физических изменений, он был таким же, каким и всегда. Я знала каждую линию его длинного тела и каждый локон на его растрёпанной черноволосой голове. Я просто никогда его раньше не видела. Понимаешь, что я пытаюсь сказать, да? Перемена в сердце.
Должно быть, я издала какой-то звук – вздох, бессловесный вздох. Он повернулся, и всё возвратилось. Черты лица, которые я знала лучше, чем свои собственные, остались такими же, но теперь я увидела нежность, которую пытались скрыть эти упрямо сжатые губы, и изысканную очерченность висков и скул, и его глаза – впервые широко открытые и беззащитные; вся оборона рухнула.
Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя на меня. Затем протянул руку.
– Подойди, – промолвил он.
Я не могла пошевелиться. Мне казалось, что я стою на голове, а не на ногах. Мир вывернулся наизнанку и перевернулся.
– Слишком поздно, знаешь ли, – произнёс он тем же приглушённым голосом. – Слишком поздно для меня, что бы ты ни решила. Можешь хотя бы шагнуть мне навстречу?
Я не помню промежутка между этим вопросом, разбивающим сердце вдребезги, и моментом, когда его руки прижали меня к себе и его губы коснулись моих.
Почему я не знала? Как я могла быть так глупа? Почему мне никто не сказал? Когда я спросила об этом, он рассмеялся надо мной. Мне нравится видеть, как он смеётся, Лия. Всё его лицо меняется, глаза загораются, а рот смягчается, и... Я же говорила тебе, что влюбилась по уши.
Лишь когда Фатима поскреблась в дверь и спросила, когда мы будем ужинать, я поняла, сколько времени прошло. Мы сидели в темноте. Он снова поцеловал меня и осторожно отстранил.
– Я скажу ей – десять минут. Этого времени будет достаточно?
– Да. Нет. Скажи ей... Скажи ей, что мы не хотим ужинать. Скажи ей, чтобы она уходила.
Я перестала писать, потому что услышала лай Нармера и надеялась... Но это был не он. Я не могу здесь больше оставаться; я пойду ждать его у дверей. На несколько шагов ближе, на несколько секунд раньше... Я положу письмо в конверт и оставлю на столе вместе с остальной почтой.
Надеюсь, ты не думаешь, что я прервалась в самый интересный момент для литературного эффекта или потому, что мне стыдно признаться в том, что случилось. Я не стыжусь. Я и не знала, что можно быть такой счастливой! Если ты уже не находишься на борту корабля, то пропустишь свадьбу; я не буду ждать ни одного дня даже ради тебя, моя дражайшая подруга. Не то чтобы меня волновали эти условности, но профессор возмутится, а тётя Амелия примется читать нотации – они не понимают, они принадлежат другому миру – а мой любимый бедняжка так ими восхищается, что может запереться в своей комнате и отказаться открывать дверь. Тогда мне придётся залезть в окно! И я это сделаю, чтобы быть с ним. Слава Богу, я заставила Ибрагима навесить ставни!
Вчера вечером он ничего не мог с собой поделать, это всё моя вина... в основном моя вина... Когда я вспоминаю, мне кажется, что мои кости плавятся. Но это не единственная причина, по которой я так его люблю, Лия. Он делает вид, что презирает джентльменский кодекс своего сословия, но он – такой, какими представители этого сословия себя называют (хотя крайне редко таковыми являются): нежный, сильный, храбрый и благородный.
 
 
ИЗ РУКОПИСИ Н:
Рамзесу не нужно было спрашивать Али, кем был посетитель. Лошадь вспотела, виднелись белки глаз. Лошади Перси всегда выглядели так, будто их гнали во весь опор, причём обращались с ними скверно и неуклюже. Он задержался лишь настолько, сколько требовалось, чтобы приказать конюху вымыть и обтереть коня. Во дворе никого не было. Он почти бежал, когда свернул по коридору к их комнатам. Даже в детстве в Перси было нечто такое, что вызывало у Рамзеса мурашки по коже – чувство, более сильное, чем неприязнь, и более странное, чем отвращение. То, что он узнал о своём кузене несколько недель назад, делало невыносимым саму мысль о том, что тот находится наедине с Нефрет.
Он не сомневался, что она сумеет позаботиться о себе, но, когда он увидел её в грубых объятиях Перси, чистая убийственная ярость вытеснила все остальные мысли и ощущения из головы.
Это было прекрасно.
Давление её тела и ногти, впившиеся в кожу, вернули Рамзеса в чувство. Её лицо было бледным. Медленно и осторожно он убрал руки с её талии. Он надеялся, что не причинил ей вреда. Он не хотел.
Перси ударился о стену с силой, достаточной, чтобы сбить с ближайшей полки несколько фотографий, и теперь стоял на коленях, прижимая руки к животу. Несколько тщательно подобранных слов заставили его вскочить и вылететь за дверь. Ему хватило здравого смысла сохранять молчание, но взгляд, брошенный на Рамзеса, был довольно красноречивым. Что ж, получилась довольно симпатичная картина, подумал Рамзес: падающая в обморок девушка цепляется за своего спасителя, золотистая головка прижата к его груди, а твёрдая рука мужчины поддерживает спасённую. Вероятно, Перси был не в состоянии заметить, что рука, обнимавшая Нефрет за талию, на самом деле не обнимала, а поднимала девушку. Так что та стояла на ногах у Рамзеса.
В любом случае она достигла того, чего хотела. Он не сломал Перси шею. Наверное, и к лучшему. Она знала, что он склонен волноваться из-за убийства людей, а убийство члена семьи – неприятный факт для всех, кого это касается.
Очень мило с её стороны. Теперь, если бы она только ушла и прекратила говорить, и перестала прикасаться к нему, и дала ему шанс взять себя в руки... Она сказала, что не хочет бренди. Она попросила его подождать, пока переоденется. Её волосы растрепались, губы дрожали, а платье было разорвано. Новая волна убийственной ярости затуманила ему взор, и он подошёл к окну, не в силах смотреть на Нефрет.
Затем он услышал странный тихий звук – то ли писк, то ли всхлип – и повернулся. Когда он увидел её лицо, его дыхание замерло. В этом взгляде нельзя было ошибиться; он достаточно долго ждал, чтобы его увидеть. Рамзес знал, что, если он подойдёт к ней сейчас, она без сопротивления бросится ему в объятия, но заставил себя сдержаться. Ещё один шаг, последний, должна совершить она. Её выбор, её желание столь же велики, как и его собственные.
Когда, наконец, она двинулась, то шагнула торопливо и неуклюже. Они встретились на полпути.
В тихой темноте перед восходом солнца, когда она лежала в его объятиях, он почувствовал влажную каплю на своём плече и спросил, почему она плачет.
– Я чувствую себя, как Синухе.
Он коротко рассмеялся и притянул её ближе.
– Не для меня, ты же знаешь.
Лёгкий ответный смех согрел его кожу.
– Ты понимаешь, о чём я.
– Думаю, да. Но я бы хотел услышать это от тебя.
– Как изгнанник, который наконец-то вернулся домой.
Затем она заснула, но он лежал без сна, обнимая её, пока рассветные лучи не стали ярче, и она не пошевелилась и не улыбнулась.

 
 
Когда мы с Эмерсоном утром вернулись домой, они ждали за дверью – старик и женщина в чадре с маленьким, очень грязным ребёнком на руках. Я приняла эту женщину за одну из жалких подопечных Нефрет; Она была прилично одета в поношенный тёмно-синий тоб (верхнее платье), без которого ни одна женщина любого сословия не осмелилась бы появиться на публике; но чёрные глаза, видневшиеся сквозь вуаль, были густо подведены сурьмой, а дешёвые украшения на лице и вуали выдавали профессию посетительницы. Мужчина, чья пыльная седая борода пропахла ароматным маслом, был наряжен в шёлковый кафтан с яркими полосками и задрапирован в красочный платок. Либо у них не хватило смелости позвать Нефрет, либо Али отказался впустить их, в чём его вряд ли следовало винить.
Я собиралась поговорить с женщиной, но тут Эмерсон обратился к старику по имени:
– Как ты посмел пачкать мой порог, Ахмед Калаан? Ты знаешь, где находится клиника; отвези её туда.
Женщина отпрянула. Старик схватил её за руку.
– Нет, Отец Проклятий, нет. И не посылай меня на кухню, как если бы я был слугой. Я пришёл как друг, жалея тебя.
– Гр-рр, – прорычал Эмерсон. – Ты мерзкий, презренный старый...
Ему изменил дар речи. На самом деле я была уверена в обратном, потому что это случалось редко, но слова, которые он хотел бы использовать, были слишком уж раздражающими для моего слуха, не говоря уже об ушах невинного дитяти. Несмотря на всю свою браваду, Калаан не желал рисковать, вызывая гнев Отца Проклятий. Пробормотав клятву, он схватил ребёнка, прятавшего лицо на плече женщины. Девочка отчаянно цеплялась за свою мать – я предполагала, что женщина была именно ей – но когтистые руки Калаана оторвали малышку и подняли, чтобы мы могли видеть её лицо. Кожа у девочки была коричневой, вьющиеся волосы – чёрными, черты лица – довольно тонкими и в данный момент почти безумными от страха. Она была типичной египтянкой... за одним исключением
– Смотрите! Смотрите! – пробормотал Калаан.
– Господи Всемогущий, – ахнул Эмерсон. Он взглянул на меня. – Пибоди... что...
Хотя я и была потрясена до глубины души, но привыкла быстро реагировать на кризис. А сейчас, несомненно, был кризис. Я сказала:
– Мы не можем обсуждать этот вопрос на улице. Немедленно в дом. Али, открой дверь.
Лицо Калаана расплылось в ухмылке горгульи. Он сунул девочку в объятия матери и зашагал за мной. Фатима, стоявшая неподалёку, при виде троицы испустила крик протеста:
– Ситт Хаким, куда ты их ведёшь, Ситт? Если они хотят Нур Мисур, она здесь, она желает видеть тебя и Отца Проклятий…
– Рамзес здесь? – спросил Эмерсон.
– Aywa. Он пришёл прямо перед тобой и направился с Нур Мисур в свою комнату. Ты хочешь…
– Не сейчас, Фатима, – отрезала я и закрыла дверь гостиной почти перед лицом бедняжки.
Калаан выбрал самый удобный стул, опустился в него и дерзко улыбнулся мне. Теперь он контролировал положение, и знал это. Он резко указал на женщину, которая подошла к нему, съёжившись, как собака, ожидающая побоев. Её вуаль была сорвана безумной хваткой девочки. Женщина была моложе, чем я предполагала – возможно, даже моложе, чем выглядела, потому что та жизнь, которую она вела, старит быстро.
– Сядь, моя дорогая, – обратился ко мне Эмерсон. Он до такой степени держал себя в руках, что я опасалась за его здоровье. Прежде чем он успел сказать что-либо ещё, дверь гостиной открылась.
Нефрет даже не удосужилась постучать. Она и раньше стучала редко, и у неё не было ни малейших причин полагать, что мы не хотим, чтобы нас беспокоили. Она тянула Рамзеса за собой, держа его за руку – как всегда, когда была чем-то взволнована и хотела поделиться с нами. Оба улыбались.
Старик снова грубо оторвал дочку от матери и поставил её на ноги, держа так, чтобы она смотрела на Рамзеса.
– Салам алейхум, Брат Демонов. Смотри, я привёл твою дочь. Ты признаёшь её?
Рамзес покачал головой.
– Нет, – прохрипел он.
Но лицо выдало ложь. Краски покинули его, заставив побелеть под сильным загаром.
Маленькая девочка выскользнула из лап старика и побежала к Рамзесу, протягивая ручки и что-то крича высоким дрожащим голоском. Она была слишком маленькой, чтобы говорить внятно. Я поняла только одно слово. Арабское слово «отец».
Рамзес непроизвольно отшатнулся, и это остановило её так же жестоко, как удар. Она прижала покрытые ямочками грязные руки к лицу и съёжилась, присев на корточки, будто зверёк, пытающийся уменьшиться в размерах, когда ему угрожает опасность. Но прежде чем девочка закрыла лицо, Нефрет увидела то, что мы увидели раньше: широкие тёмно-серые глаза необычного оттенка и причудливой формы – такого же оттенка и такой же формы, как мои собственные.
До этого момента Нефрет не двигалась и не произносила ни слова. Звук, вырвавшийся из её приоткрытых губ, был бессловесным: резкий вскрик, похожий на вопль раненого животного. Её сверкающие голубые глаза переместились сначала на женщину в потёртой одежде, потом снова на ребёнка. Она не отпустила руку Рамзеса – она отшвырнула её и, спотыкаясь, выбежала из комнаты.
– Нефрет, постой! – обернулся Рамзес.
Девочка, должно быть, подглядывала сквозь пальцы. Она тихонько захныкала.
У меня не очень-то развит материнский инстинкт, но я больше не могла этого выносить. И рванулась бы к девочке, если бы рука Эмерсона не удерживала меня. Его немигающие глаза были устремлены на Рамзеса.
Старик рассмеялся.
– Видишь? Ты говоришь – нет, но кто поверит тебе, если увидит её лицо? За цену – очень небольшую цену – я найду для неё дом среди её собственного народа, где она всегда будет любима, желанна и навсегда скрыта от глаз инглизи.
Возможно, девочка не поняла невысказанное обещание в злобном голосе – я молилась, чтобы она не поняла – но оно было ясно всем нам. Я думала, что Рамзес не сможет стать ещё бледнее, но ошибалась. Он упал на одно колено и взял девочку за руки. Его голос был ровнее, чем у меня:
– Не плачь, птичка. Нечего бояться. Я не позволю ему забрать тебя.
Она обняла его за шею и уткнулась лицом в плечо. Держа её, он встал.
– Я заявляю на неё свои права, – официально произнёс он. – Она моя. Уходи, Калаан, пока можешь.
Калаан облизнул губы.
– Что ты говоришь? Ты понимаешь, что говоришь? Ты опозорил эту женщину, мою… э-э… мою бедную дочь. Дай мне денег, и я…
– Нет, – мягко перебил Эмерсон. – Думаю, если ты прямо сейчас начнёшь передвигаться, причём очень быстро, то успеешь выбраться из комнаты, прежде чем я выйду из себя.
Старый злодей знал этот мурлыкающий тон. И бросился к дверям, обходя Рамзеса стороной. Женщина поплелась за ним. Ни она не взглянула на Рамзеса, ни он на неё. После их ухода Рамзес сказал:
– Прошу простить меня, матушка и отец. Я скоро вернусь.
Он вышел, неся малышку, которая цеплялась за него, как обезьянка. Эмерсон уселся рядом со мной, взял меня за руку и похлопал по ней, но никто из нас и звука не произнёс, пока Рамзес не вернулся.
– Я оставил её с Фатимой, но пообещал, что вернусь вовремя, чтобы присмотреть за ней во время ужасов ванны, – объяснил он. – Что вы хотите узнать?
– Она не твоя, – промолвил Эмерсон.
– Нет.
– Тогда кто... – Я не закончила вопрос. В Египте существовал только один мужчина, от которого девочка могла унаследовать глаза моего отца. – Возможно, он не знает, – продолжила я. – Мы не должны сказать ему?
Рамзес рухнул в кресло и потянулся за сигаретой.
– Он не несёт никакой юридической ответственности. И вы всерьёз считаете, что он согласится на что-либо другое?
– Хм-мм, – промычал Эмерсон. – Пибоди, дорогая, позволь мне угостить тебя виски с содовой.
– Нет, ещё слишком рано. Но я могла бы попробовать сигарету. Я слышала, курение успокаивает нервы.
Рамзес приподнял брови, но передал мне сигарету и зажёг ее. По крайней мере, это отвлекло. Когда я наконец-то освоилась и перестала кашлять, то с готовностью выслушала объяснение Рамзеса.
– Как-то раз она подошла ко мне на суке, дёрнула за куртку и попросила бакшиш. (259)  Бросив на неё взгляд, я увидел... Вы тоже. Ошеломляет, согласны? Когда я пришёл в себя, то попросил её отвести меня к ней домой. Она думала, что я хочу... – его ровный голос сорвался. Затем он продолжил: – Её мать придерживалась того же мнения. После того, как я её разубедил, мы побеседовали. Она утверждала, что не знает, кто отец. И возможно, говорила правду. Её клиенты не так уж часто представляются по имени.
– О Господи, – прошептала я.
– Бог не имеет к этому никакого отношения, – покачал головой Рамзес, предлагая мне очередную сигарету. – Описать её жилище невозможно – единственная комната, по щиколотку заваленная мусором, кишащая мухами и прочими паразитами. Я не мог оставить её там. Я перевёз их в в более благоприятное место и стал еженедельно платить Рашиде определённую сумму при условии, что она… э-э… оставит свои занятия. И взял себе за обыкновение заходить время от времени, чтобы убедиться, что она сдержала  обещание. Когда Сенния стала называть меня отцом, у меня не хватило духу прекратить это. У других детей, с которыми она играла, были отцы; она знала это слово и была слишком мала, чтобы понимать, и...
– Ты полюбил её, – завершила я.
– Я не совсем невосприимчив к нежным чувствам, матушка. После того, как она научилась доверять мне, были моменты, когда она жестикулировала или смеялась так, что напоминала мне… кого-то другого. – Он улыбнулся, и его лицо стало таким молодым и уязвимым, что мне захотелось плакать.
– Почему же ты не сказал нам? – воскликнула я.
– Неужели я должен бежать к матери при любой трудности? Нет, в конце концов я бы рассказал тебе, но у тебя и без того было достаточно поводов для беспокойства, и ты не несла за девочку бОльшую ответственность, чем я.
Было бы странно, если бы он поступил иначе, подумала я. Он никогда не имел привычки просить о помощи.
– Интересно, каким образом в это вмешался Калаан, – задумчиво протянул Эмерсон.
– Он не более дед Сеннии, чем ты, – ответил Рамзес. – Сам знаешь, что он из себя представляет. Но этот хитрый старый свинтус хорошо подготовил почву. Те тряпки, которые она раньше носила, сменились одеждой, которую я купил для неё, и я не видел её такой грязной уже несколько недель. Что касается того, что он надеялся получить...
– Деньги, конечно, – хмыкнула я. – Без сомнения, он предполагал, что мы захотим уладить положение без лишней шумихи. Хотя — как кто-нибудь, даже такое мерзкое создание, как Калаан, мог предположить, что мы бросим это дитя... любого ребёнка... чтобы...
– Всё в порядке, любовь моя, – взял меня за руку Эмерсон.
Рамзес затушил сигарету и встал.
– Я должен вернуться. Она пыталась не плакать, но и так ясно, что она испугана.
– Я пойду с тобой, – сказала я. – Присутствие женщины может успокоить бедняжку.
Рамзес посмотрел на отца, который быстро проговорил:
– Куда делась Нефрет? Она прекрасно ладит с детьми, и захочет извиниться за неверное суждение о тебе, когда узнает правду.
– Вы тоже не знали правды, – отрезал Рамзес. Его лицо стало жёстким, а в голосе появилась нотка, которую я никогда раньше не слыхала. – Но полностью поверили мне — ещё до того, как я объяснил, что не был ни лжецом, ни трусом, ни… Благодарю вас. Это очень много значит для меня.
И вышел из комнаты, не дожидаясь ответа.
– О Боже, – охнула я. – Эмерсон, иди к Нефрет. Она будет рада узнать, что ошиблась, и постарается загладить свою вину перед ним.
А сама поспешила в ванную комнату, откуда доносились отчаянные вопли. Фатима умыла руки; она просто стояла и наблюдала, ухмыляясь во весь рот, пока Рамзес тщетно пытался убедить девочку позволить ему погрузить её в ванну. Вода капала с его подбородка и оставляла тёмные пятна на одежде.
– Она и раньше купалась, – защищаясь, объяснил он. – Должно быть, её пугает размер ванны. Послушай, птичка, это всего лишь вода – вот смотри, я просто опущу твои ножки... Нет? Нет... – Он вытер лицо рукавом. – Матушка, у тебя есть какие-нибудь идеи?
– Так, а это что такое? – Эмерсон стоял в дверном проёме, положив руки на бёдра, и строго смотрел на нас. – Что за рёв! Здесь лев? Где он? Где он прячется?
Он начал открывать дверцы шкафа и швырять полотенца на пол, а девочка смотрела на моего мужа широко раскрытыми глазами.
Для меня совершенно необъяснимо, почему маленькие дети реагируют на таких мужчин, как Эмерсон. Логично было бы предположить, что такой низкий голос и такая мощная фигура должны напугать их до истерики. Вместо этого Сенния хихикала, пока Эмерсон громил ванную в поисках воображаемого льва, но, когда настал момент погружения, она повернулась именно к Рамзесу. С моей помощью Эмерсон вышвырнул льва из комнаты и закрыл дверь, чтобы тот не вернулся.
– Моя дорогая девочка, – улыбнулся он и обнял меня.
– Я не собираюсь плакать, Эмерсон. Ты же знаешь, что я совсем не сентиментальна. Просто я видел, как ласков он был с ней, и как она цеплялась за него. О Боже...
Эмерсон полез в карман и вытащил платок. Он выглядел таким удивлённым и довольным, обнаружив его там, где платку и полагалось быть, что мы оба рассмеялись, в моём случае – с примесью сырости.
– Ну-ну, – пробормотал Эмерсон, – мы ведь найдём место для этой малышки, не так ли? С ней не будет хлопот.
Мне лично казалось, что она доставит немало хлопот – как и все маленькие дети – но я ответила:
– Конечно, Эмерсон. Но согласись — тебе известно, что угрозы старого дьявола попали точно в цель. Никто не поверит, что это не ребёнок Рамзеса, как бы мы это ни отрицали.
– А какого дьявола мы должны что-то отрицать? – воинственно поинтересовался Эмерсон. Его подбородок выпятился вперёд. – Мы знаем правду. Говорят – кто говорит? – пусть говорят!
– Всё это очень хорошо, Эмерсон, но не пойдёт на пользу репутации Рамзеса. Он и так уже пострадал ни за что.
– Кое-кто из мужчин гордился бы подобной репутацией.
– К сожалению, так и есть, но наш сын — не из их числа. Он этого не покажет, никогда не покажет, но подозрение глубоко задело его. И Нефрет… Где она? Ты её искал?
– Ещё нет. Поискать сейчас?
Нефрет отсутствовала. Мы сидели в её гостиной и читали послание, которое она оставила, когда к нам присоединился Рамзес.
– Она говорит, что уехала  на несколько дней погостить у друзей, – сообщила я. – Должно быть, имела в виду Вандергельтов. Рамзес, не сердись на Нефрет; если бы у неё было время подумать, она бы сообразила, что к чему, но случившееся стало для неё незаурядным потрясением. Ты не отправишься за ней?
Рамзес уставился на записку, которую крутил пальцами.
– Отправишься за ней… – повторил он. – Господи Всемогущий!
– В чём дело? – потребовал ответа Эмерсон.
– Мне следовало понять... Отправиться за ней... Да, я должен. Надеюсь, ещё не слишком поздно...
 

ИЗ РУКОПИСИ Н:
Дом, в который он перевёз Рашиду с дочкой, находился в Маади (260), на некотором расстоянии от старых пристанищ Рашиды и, как он надеялся, от подходящего поставщика гашиша. Это было одно из временных убежищ, которые они с Давидом использовали, когда рыскали по суку в разнообразных экзотических масках для различных незаконных целей. (В то время они были очень молоды; но, вероятно, это не могло оправдать кое-какие их действия.)
Старуха, владевшая этим домом – отчасти благодаря его субсидиям – была пожилой и полуслепой, и её совершенно не интересовали ни их появления, ни их уходы. Однако она была добра, на свой неопределённый лад, и Рамзес платил ей дополнительно небольшую сумму, чтобы обеспечить надлежащий уход за ребёнком. Жизненный опыт исказил материнские инстинкты Рашиды; по-своему она была страстно привязана к дочери, но на женщину нельзя было полностью положиться в том, что она будет в точности выполнять требования Рамзеса. Он знал, что рано или поздно ему придётся представить Сеннию матушке, и думал, что та с большей вероятностью примет девочку, если удастся приучить малышку к купанию, ношению одежды и некоторым изменениям в поведении за столом.
Он снова недооценил свою мать. Ему следовало бы знать, что она придёт на выручку – и ради девочки, и ради него самого.
Старуха сидела на скамейке перед дверью дома, моргая под солнечным светом. Она сказала ему, что Рашида с девочкой уехали рано утром и больше не вернулись. Конечно, он может осмотреть их комнаты. Он ведь за них платил.
Рашида не отличалась особой аккуратностью в ведении домашнего хозяйства, но одного взгляда на комнату, в которой они спали, было достаточно, чтобы понять: нынешний беспорядок достаточно значим. Она явно не собиралась возвращаться. Резная шкатулка, в которой женщина хранила свои немногочисленные сокровища, исчезла, как и горшочки с сурьмой, краской для губ и хной. Поперёк кровати лежал скомканный кусок ярко-розовой ткани – одно из платьиц, которые он купил Сеннии. Он поднял его и разгладил в руках. Без сомнения, он был глупцом, поверив заявлениям Рашиды о благодарности и стремлении исправиться, но она, казалось, была так рада освободиться от той жизни, которую вела, и ещё больше радовалась тому, что выход появился и у дочери.
Он закончил обыскивать комнату. В пепле жаровни наполовину зарылись несколько коричневых окурков со слабым, но безошибочно узнаваемым запахом.
Он ждал час, нетерпеливо расхаживая по полу, и беспокойство неуклонно нарастало, хотя Рамзес и повторял себе, что для опасений нет оснований. Калаан был одним из самых известных сутенёров в Каире. Он мог выследить девушку и заставить её вернуться к нему без каких-либо скрытых мотивов, кроме pour l'encourager les autres (261). Она бы призналась Калаану во всём – ибо слишком долго была в его власти, чтобы сопротивляться его требованиям или отказаться от возвращения к наркотикам, которых лишилась. Мысль о том, чтобы шантажировать её защитника, легко могла бы возникнуть в прагматичном и  грязном уме Калаана. Рашида могла бы даже согласиться пойти с ним в надежде, что инглизи спасут её ребёнка. Рамзес хотел в это верить.
Если бы это было так, он бы вернул Рашиду и тем или иным способом положил бы конец деятельности Калаана. Это его вина, что она снова попала в руки Калаана; не будь он таким упрямым, то сразу сказал бы родителям правду, и такой катастрофы никогда бы не случилось.
Это была наиболее вероятная возможность. Единственное утешение – весьма слабое – заключалось в том, что, если его худшие подозрения оправдались, он никак не мог этого ожидать. А также невозможно ничего доказать, если он не найдёт Рашиду до того, как...
В голову ему пришло единственное место, где ещё стоило бы поискать. В Каире только что наступил полдень; вонючие переулки Эль-Васы кипели от жары, и люди в основном сидели по домам. В лачуге, из которой Рамзес вывел Рашиду с дочкой, жили ещё две женщины. Сначала они приняли его за клиента; выражения, в которых он объяснил им ошибку, заставили их съёжиться в углу, и ему пришлось потратить ещё больше времени, чтобы успокоить их. Они отрицали, что им что-либо известно о Рашиде.
Солнце садилось, прежде чем он признался себе, что поиски тщетны. Возможно, он бы и тогда не отказался от их продолжения, если бы не вспомнил – с опозданием – что у него имеется и другая обязанность.
И первое указание на правильность этого предположения исходило от привратника Али, который стоял на дороге, тревожно оглядываясь по сторонам, и, едва увидев Рамзеса, бросился к нему; ноги в сандалиях вздымали белые клубы пыли.
– Слава Аллаху, ты здесь. Скорее, скорее!
Он знал Али достаточно хорошо, чтобы понять: ситуация чрезвычайная, но не критическая. Однако не был полностью подготовлен к тому, что обнаружил, когда под лай Нармера вошёл во двор. Там были матушка, отец и Фатима. Матушка сжимала стакан виски. На коленях отца лежал небольшой свёрток, закутанный в твид. Лицо, торчавшее из свёртка, состояло из копны чёрных волос, кулачка и пары огромных глаз, серых, как грозовые тучи.
– Слава Богу! – воскликнул отец.
– Не ругайся, – пробормотала матушка (262).
– Это не ругательство. Это молитва от всего сердца. Видишь, – продолжал Эмерсон по-арабски, – разве я не говорил тебе, что он вернётся? Я не вру! Он здесь.
– Она не желает отправляться в кровать, – сказала матушка. Он никогда не слышал, чтобы её голос звучал так беспомощно. – Пришлось завернуть её в твою куртку, чтобы она перестала плакать. Рамзес, сделай что-нибудь.
Рамзесом овладело внезапное безумное желание рассмеяться. Он был напуган, он ужасно волновался, он не смел думать о многом, но почему-то почувствовал себя лучше. Свёрток заёрзал, и появилась ручонка, тянувшаяся к Рамзесу.
– Я не могу прикоснуться к тебе, пока не умоюсь, – отозвался Рамзес, вспоминая, где он был в тот день.
Девочка вынула большой палец изо рта и что-то пробормотала.
– Что? О — умыться? Да. Конечно. Верно, – добавил он.
Для ванны не оставалось времени – ситуация была явно безнадёжной – поэтому ему пришлось довольствоваться мытьём рук и лица и сменить европейскую одежду на галабею. Когда он вернулся, Сенния выскользнула из куртки, спрыгнула с коленей его отца и побежала к Рамзесу. Маленькое смуглое тело было обнажено, за исключением ткани, обернутой вокруг бёдер. Рамзес взял девочку на руки, гадая, что она думает об этом предмете одежды; дети из бедных слоёв общества обычно сидели на земле, где бы ни находились. На её лице и теле не было никаких следов, за исключением царапин и шишек, которые обычно бывают у маленького ребёнка. Он убедился в этом, когда Фатима купала малышку.
Он завернул её в куртку и держал, пока девочка не устроилась на изгибе его руки и снова не засунула большой палец в рот.
– Пора спать, – произнёс Рамзес. – Теперь ты в безопасности. Иногда мне нужно уйти, но я всегда буду возвращаться, и когда меня здесь нет, они будут присматривать за тобой. Ты знаешь, кто они? Моя матушка и мой отец. Мы должны подчиняться им.
Матушка закашлялась.
– И, – поспешно добавил Рамзес, – они могущественные чародеи! Теперь, когда они стали твоими друзьями, никто не сможет причинить тебе зло. Фатима - тоже твой друг. Иди с Фатимой.
Фатима протянула руки. На этот раз Сенния не протестовала, её глаза уже наполовину закрылись.
– Мне очень жаль, – не совсем искренне сообщил Рамзес. Поскольку был до абсурда доволен, что девочка ждала его.
– Ха! – отозвался отец. – Похоже, она унаследовала ещё одну семейную черту – упрямство. А что насчёт виски, мой мальчик? Ты выглядишь так, будто выпить тебе явно не помешает. Где ты был так долго? Разве Нефрет не с Вандергельтами?
– Нефрет… – повторил Рамзес. Единственной положительной стороной безумных дневных поисков было то, что они не оставляли время думать о Нефрет. Он не хотел думать о ней. Было слишком больно. – Я не искал Нефрет.
– А, – кивнул отец. Он потянулся за трубкой. – Ты нашёл... как её зовут?
– Рашида. Нет, я её не нашёл.
Матушка поставила стакан на стол. Она выпила его полностью, но её подбородок был твёрд, а плечи расправлены.
– Очень, – промолвила она, – тяжёлый день. Я прошу прощения за то, что не осознала: благополучие этой несчастной девушки должно было волновать и меня. Нельзя винить её за то, что она не опровергла ложь старого негодяя; женщина в её положении не может позволить себе роскошь нравственности..
– Хорошо сказано, Пибоди, – кивнул Эмерсон, его лицо смягчилось. – Мы найдём её, Рамзес, и я лично расчленю Калаана и развешу фрагменты его анатомии вокруг Эль-Васы. Хотел бы я сделать то же самое с каждым сводником в Каире, но пока существуют мужчины, достаточно презренные, чтобы пользоваться услугами таких женщин, самих этих женщин будут эксплуатировать другие мужчины. Она, вероятно, скрывается. Может потребоваться время, чтобы её найти. Где ты искал?
Фатима спустилась по лестнице. Она улыбнулась Рамзесу и ободряюще кивнула, а затем скользнула по двору, зажигая лампы. Малиновые и оранжевые цветы гибискуса и зелень листьев засияли в мягком свете; контраст между тихой, умиротворяющей красотой дома и местами, где Рамзесу пришлось побывать днём, был почти невыносим. Внезапно он почувствовал такую усталость, что едва мог держать глаза открытыми.
– Комнаты, которые я снял для них, находятся на Маади, – пробормотал он. – Её там не было. Я ждал больше часа – старуха, владеющая домом, пообещала, что пришлёт мне весточку, если Рашида вернётся. Потом я направился туда, где она жила раньше...
– Как давно ты не ел? – перебила матушка. – Ты пропустил ланч — по крайней мере, здесь — и не думаю, что у тебя хватило ума подумать об этом.
– Я не помню...
– Фатима, пожалуйста, скажи повару, чтобы он подавал ужин.
– Да, Ситт. Ужин готов.
Матушка была права. (Как и всегда.) Горячий суп оживил Рамзеса, и к тому времени, когда они дошли до основного блюда, он почти вернулся к нормальному состоянию.
– А как насчёт клиники Нефрет? – спросила матушка; они продолжали обсуждать способы разыскать Рашиду. – Она когда-нибудь была там?
– Нет, – ответил Рамзес. – Она знала о клинике, но говорила, что Калаан запрещает своим девочкам ходить туда. Я вообще-то даже не представляю, где искать дальше.
– Скорее всего, он спрячет её на какое-то время, – пробурчал отец. – Ад и проклятие! Мне следовало задушить старого стервятника прямо утром, когда у меня был шанс. Неважно — мы его выследим, и он расскажет нам, что сделал с ней.
– Надеюсь, – вздохнул Рамзес.
– О чём ты беспокоишься? – спросила матушка. – Невыносимо думать, что она находится во власти подобного человека, но и сама она и многие другие находились в таком же положении раньше. Ты уверен, что он может навредить ей?
Попытки пощадить матушку всегда были пустой тратой времени.
– Я думаю, она может быть в опасности, – признал он.
Фатима зашипела — от отчаяния. После поездки в Англию она стала эмансипированной до такой степени, что не скрывала лицо в присутствии отца или его самого – в конце концов, теперь она была частью семьи – и сейчас пухлое приятное лицо искажалось беспокойством. Рамзес похлопал по коричневой руке, тянувшейся за тарелкой.
– Всё будет хорошо, Фатима.
– Она плохая женщина, – пробормотала Фатима. – Но очень молода, Ра-месес.
Ему потребовалось много времени, чтобы убедить её называть его по имени; но Фатима делала это не часто, а если и называла, то произносила его не так, как другие, а со странным акцентом. Когда Рамзесом овладевала склонность к фантазиям, он задавался вопросом, так ли звучало это имя в тринадцатом веке до нашей эры (263).
– Она неплохая женщина, Фатима — только невезучая, несчастная и очень молодая. Она бы не сделала этого по собственной воле, – продолжил он. – В её характере нет ни коварства, ни злобы, чтобы даже подумать о подобном. Кто-то заставил её сделать это – кто-то, кого она боялась больше, чем доверяла мне.
– Согласен, – кивнул Эмерсон. – Когда в тот день ты пришёл к ней домой, Калаан узнал об этом – безусловно, узнал. Тогда, вероятно, и были посеяны семена этой идеи, и он увидел возможность для шантажа. Ни одно доброе дело никогда не остаётся безнаказанным (264), мой мальчик — никогда не забывай этого. Господи, Калаан, возможно, даже научил малышку называть тебя отцом.
– Кто-то — непременно.
– Я считаю, что твоё беспокойство излишне, – заключила матушка. – Калаан не получил от нас денег, которых ожидал, но у него нет причин сердиться на Рашиду. Она выполнила его требование. Зачем ему уничтожать ценный товар?
Рамзес отодвинул полупустую тарелку. Родители смотрели на него с тревогой, их лица горели беспокойством. Если он скажет им, чего боится, они подумают, что он сошёл с ума. Быть может, на самом деле так и есть.

 

На следующий день пришла хорошая новость – телеграмма от Давида, в которой сообщалось, что они приедут в среду.
Мы с Эмерсоном завтракали, когда Али доставил телеграмму. Хотя я со свойственной мне деловитостью внесла в наше расписание бесчисленные изменения, вызванные событиями предыдущего дня, но всё-таки оставалось уладить несколько вопросов. Рамзес ещё не присоединился к нам. Я знала, где он; проснувшись, я немедленно отправилась посмотреть, как наша маленькая подопечная провела ночь, и обнаружила, что она не спит и требует своего абу (265).
– Нам придется отучить её от этой манеры, – сказала я Фатиме, уложившей малышку рядом с собой. – Но как она должна его называть?
Фатима не имела никакого мнения по этому поводу. Однако имела несколько мнений по другим вопросам, касающимся ребёнка, и мы обсуждали их, когда к нам присоединился Рамзес. Я оставила их втроём и направилась завтракать. Эмерсон, который уже сидел за столом и пил кофе, к тому времени уже достаточно пришёл в себя, чтобы пребывать в сварливом настроении.
– Что они все там делают? – ворчал он. – Я думал, ты принесёшь её с собой. Она проголодается. Где Рамзес?
Я терпеливо объяснила, что ни один из двух детей, независимо от национальности, не может быть приятным собеседником за столом, напомнила, что Рамзесу не разрешали принимать пищу с нами, пока ему не исполнилось шесть лет, указала, что девочке нечего надеть, и добавила, что Фатима позаботится о подходящем завтраке для Сеннии. Появление Али с телеграммой отвлекло Эмерсона от жалоб, коими он явно был намерен разразиться.
– Наконец-то! – воскликнул он. – Долго же они собирались! Вот теперь сможем поработать. Я хочу поскорее отправиться на раскопки. Заканчивай завтрак, Пибоди.
– Я не понимаю, как могу сегодня пойти с тобой, Эмерсон, – возразила я. – Мне нужно многое купить. У девочки нет ни меток на одежде, ни подходящей детской кроватки, ни расчёски — вообще ничего из того, что ей нужно. Мы должны оборудовать комнату под детскую и найти няню; Фатима не может одновременно заботиться о малышке и выполнять другие свои обязанности. Далее, я обязана убедиться, что дахабия готова для Лии и Давида. Я не могу взять с собой Фатиму, так как девочке с ней хорошо, поэтому...
– Не говори мне об этом, Пибоди, – прорычал Эмерсон. – А, вот и Рамзес. Ну как, мой мальчик?
Он выглядел так, как будто глаз не сомкнул. Я вручила ему телеграмму и с удовольствием увидела, что измождённое лицо прояснилось.
– Будет здорово снова их увидеть, – сказал он.
– Было бы здорово, если бы они отправились на раскопки, – фыркнул Эмерсон. – Все эти перерывы превращают мой график в хаос. Вчерашний день прошёл впустую, и сегодня твоя мать планирует провести весь день в Каире, и Нефрет куда-то подевалась, и... Я надеюсь, у тебя нет других планов, Рамзес?
– Нет, сэр.
И больше ничего не сказал. Брови Эмерсона нахмурились – не от раздражения, а от отцовской тревоги. Он знал, что лучше не высказывать этого вслух, и вместо этого попытался сменить тему.
– У меня есть новый план, – объявил он.
Я промолчала. Рамзес ответил: «Да, сэр», — так же вежливо и безразлично.
– Если мысль Вандергельта верна, кто-то пытается выгнать нас отсюда. Это означает – это должно означать – что в Завиет-эль-Ариане находится нечто, и наш парень не желает, чтобы мы это нечто обнаружили. Ну что ж, – торжествующе провозгласил Эмерсон, – значит, мы его найдём. Не путём бессистемных раскопок, не сочинением необоснованных теорий, а с помощью методических изысканий, которые охватят территорию от края и до края, вдоль и поперёк! Ну? Что вы скажете?
– Это будет долгая работа, – заметил Рамзес. Однако немного приободрился.
– Мы наймём столько людей, сколько сможем. Нас четверо, а если прибавить Давида, Лию, Селима и Дауда, от наших глаз ничто не ускользнёт
– Отлично, Эмерсон. – Я наморщила лоб, просмотрев составленный мной список, и добавила ещё один пункт.
Эмерсон взглянул через моё плечо и прочитал вслух:
– «Маленькая эмалированная ванна». Хм-мм. Беда с твоей матерью, Рамзес, в том, что у неё практически нет материнских инстинктов.
Я не возражала против того, чтобы стать объектом шуточек Эмерсона, потому что это вызвало улыбку на лице моего сына. Эмерсон сунул в рот последний тост и вышел из комнаты, жестом пригласив Рамзеса следовать за ним. Рамзес остановился у моего стула, согнул своё высокое тело и быстро и неуклюже поцеловал меня в щёку. На самом деле поцелуй угодил в ухо, но, полагаю, он был предназначен для щеки. Когда я повернулась к сыну, он смущённо отступил назад.
– Присмотри за своим отцом, – тихо проговорила я. – Незаметно, конечно. Он совершенно равнодушен к собственной безопасности, но план, который он предложил, скорее всего, чреват неприятностями.
– Я знаю. Я сделаю всё возможное, матушка.
– И позаботься о себе. Будь осторожен. Не рискуй безрассудно.
– Да, матушка. Спасибо, матушка.
– Рамзес?
– Да, матушка?
– Не беспокойся о Нефрет. Я заеду к Вандергельтам и заберу её домой.
– Я не беспокоюсь о ней, – ответил Рамзес. – Она – свободный человек и может поступать по собственному усмотрению.

 

Я и сама расстроилась из-за Нефрет. Мы все симпатизировали её чувствам в отношении мужчин, якшающихся с несчастными женщинами, которым она пыталась помочь, но, на мой взгляд, её поведение отдавало театральщиной. Без сомнения, ей хватило времени переосмыслить ситуацию и устыдиться поспешности своих выводов о брате. Я не возражала против того, чтобы ей стало стыдно. Навестив Вандергельтов, я собиралась убить двух зайцев одним выстрелом, так как мне не терпелось поведать нашим друзьям о случившемся.
Сайрус приказал пришвартовать «Долину Царей» у причала неподалёку от Гизы. Пешком до них было довольно близко, но я приняла предложение Али вызвать экипаж, так как собиралась взять Кэтрин и Нефрет с собой в Каир. Мы приятно проведём утро за покупками для девочки, а затем вернёмся домой на ланч. А Сайрус присоединится к нам попозже или отправится на место раскопок.
Я добралась до пристани за пять минут езды. Один из паромов как раз разгружался, поэтому мне пришлось проталкиваться сквозь толпу туристов к южной части причала, где была пришвартована дахабия. Один из членов экипажа, развалившись на носу, увидел, что я иду, и, конечно, сразу же узнал меня. Он поспешил сбежать по трапу и издал крик, заставивший Сайруса подняться на палубу.
– Ну, знаете, я не ожидал увидеть вас так рано, – заявил он. – Думал, вы отправитесь в Завиет.
– Я надеюсь, что я не de trop (266), Сайрус.
– Вы никогда не мешаете нам, Амелия. Выпейте с нами кофе, мы только что закончили завтрак.
Сайрус жил по-королевски; стол был украшен хрусталём и серебром, и все предметы сервировки – высочайшего качества. Золотые дамасские шторы были отодвинуты от длинных окон гостиной, впуская поток солнечного света, который подчёркивал прекрасные цвета персидских ковров, покрывавших пол. Кэтрин вскочила со стула и обняла меня.
– Как приятно видеть вас, Амелия. Мы собирались приехать сегодня вечером, так как несколько дней не получали от вас вестей.
– Мы были немного заняты, Кэтрин. Без сомнения, Нефрет рассказала вам, что произошло вчера. Где она?
– Как это, Амелия? Я понятия не имею. – Улыбка Кэтрин исчезла. – Почему вы думали, что она здесь? Что случилось?
– О Боже, – охнула я, чувствуя, что у меня перехватило дыхание. – Вы не видели её?
– Ну-ка, успокойтесь, мои дорогие, – медленно и успокаивающе протянул Сайрус. – Давайте просто разберёмся, что стряслось, и тогда будем знать, что с этим делать. Начнём сначала. Мисс Нефрет сказала, что пойдёт к нам, Амелия?
– Нет. Нет, она сказала – вернее написала – что собирается провести несколько дней с друзьями. Я предположила... 
– Естественно. Но мы — не единственные её друзья, и, возможно, такая юная особа предпочитает общество людей того же возраста. Это было вчера? Хм-хм. Ну, мы её найдём, не волнуйтесь. А теперь расскажите нам, что случилось.
Как позже признался Сайрус, он ожидал «обычные неприятности, в которые попадают ваши люди». Он слушал с дружеским интересом и случайными возгласами удивления, но, когда я закончила рассказ, спросил:
– Никто не мёртв, не ранен и не похищен? Что ж, приятный сюрприз! Я рад, что это несерьёзно.
Кэтрин, будучи женщиной, поняла ситуацию гораздо лучше.
– Мне очень жаль, дорогая Амелия. Извини и Рамзеса. Желая пощадить тебя, он только усугубил ситуацию, но при этом считал, что действует из лучших побуждений.
– Пощадить меня? Даже и не думайте, Кэтрин, что я усомнилась в его словах. Он не способен на такое, и если бы он это сделал – чего никогда не произошло бы – то взял бы на себя ответственность, как мужчина! Он благородно и великодушно пришёл на помощь невинному ребёнку! А теперь, – с горечью добавила я, пока Кэтрин примирительно фыркала, а Сайрус похлопывал меня по плечу, – теперь он из-за этого страдает. Если вы подозреваете его…
– Моя дорогая, и в мыслях не имела! Вы неправильно поняли. Рамзес способен на такое не больше, чем… чем Сайрус. Вы думаете, что отец девочки – ваш племянник?
– Больше некому. Подождите, Кэтрин, пока не увидите её. Сходство просто поразительное.
Кэтрин налила мне кофе. Я глотнула.
– Отличный кофе, – сказала я. – Кэтрин, я еду в Каир, чтобы купить кое-что для ребёнка. И подумала, что вы, возможно, захотите присоединиться ко мне. Сайрус, Эмерсон поехал с Рамзесом в Завиет. Он пришёл к выводу, что ваша идея верна, и полон решимости расчистить участок до самого основания.
– В этом весь Эмерсон! – воскликнул Сайрус. – Скажите ему, что в кустах прячется гремучая змея, и он зашагает прямо к ней. Думаю, мне стоит отправиться туда и посидеть на камне с винтовкой. Кэт, милая, поедешь с Амелией?
– С удовольствием. Будет приятно снова покупать детские вещи. Сколько ей лет, Амелия?
– Подробности обсудим по дороге, – ответила я, допивая кофе. – Думаю, ланч будет в Каире; сейчас позже, чем я предполагала. Вы поужинаете с нами сегодня вечером? Нам есть о чём поговорить.
– Конечно, – пробормотал Сайрус. – Мне осталось только взять куртку.
– А мне – шляпу и сумочку, – сказала Кэтрин. И пристально посмотрела на моё лицо твёрдыми сострадательными зелёными глазами. – Амелия…
– Позже, Кэтрин. Нам с вами тоже найдётся о чём поговорить.
Мужчины по-своему очень хороши, и в некоторых отношениях даже более полезны, чем женщины, но просто не способны понять некоторые вещи. Долгая поездка в Каир дала мне возможность поговорить наедине с женщиной, на чей разумный совет я полагалась. Я не осознавала, как отчаянно хотела довериться подруге. К тому времени, как мы подошли к Муски, я успела охрипнуть.
– Прошу прощения, Кэтрин, – смутившись, заметила я. – Я не хотела так много болтать.
– Вы не могли бы сделать лучшего комплимента, Амелия. Вы – моя самая дорогая подруга; я обязана вам своим счастьем (267). И хотела бы помочь всем, что в моих силах. Трудно видеть детей в беде и быть не в состоянии прийти к ним на помощь. 
– Они не дети; они молодые мужчины и женщины, и сами должны справляться с собственными трудностями. Я сожалею о досадной привычке Рамзеса к сдержанности; он всегда был таким и, вероятно, всегда будет; но строго между нами, Кэтрин — я искренне горжусь им. А злюсь сейчас на Нефрет. Честно говоря, жизнь была намного проще, когда мне приходилось иметь дело только с убийцами и ворами.
Мужчины могут насмехаться – чем и занимаются – но хождение по магазинам и лавкам за покупками воистину оказывает благотворное воздействие. Я никогда не покупала одежду для маленькой девочки; Нефрет было тринадцать, когда она появилась у нас. Процедура оказалась неожиданно приятной. Кэтрин осторожно вмешалась один-два раза, указав на непрактичность одежды, которую я разглядывала, и упомянув о кое-каких полезных деталях, которые мне и в голову не приходили. Мы вернулись в экипаж, нагруженные пакетами, да к тому же часть покупок я распорядилась доставить нам домой.
Мы сидели за ланчем в «Шепарде». Кэтрин увидела, что мои глаза блуждают.
– Вы ищете Нефрет, да?
– Глупо с моей стороны, – призналась я. – Однако мне пришло в голову, что она могла приехать сюда. Знаете, у неё не так много друзей. Они с Рамзесом и Давидом всегда были такими самодостаточными – возможно, даже слишком. Какое облегчение, что Лия снова с нами! Я знаю, что Нефрет разговаривает с ней более откровенно, чем со мной.
– Это естественно, – улыбнулась Кэтрин.
– Да.
– Так вы не собираетесь сегодня днём навестить её друзей?
– Слишком неудобно, Кэтрин. Как я могу обходить их одного за другим и спрашивать, не видели ли они её, умалчивая о том, что она сбежала, и я, проклятье, не знаю, где она? Чёртова девчонка – взбрело же ей в голову так нас обеспокоить! Впрочем, я не обеспокоена. Вовсе нет. О Господи, посмотрите на часы! Нам же ещё нужно заехать на «Амелию»!
Мы так и сделали, и обнаружили, что несколько племянниц Фатимы, в том числе многократно упрекаемая Карима, уже усердно трудятся. Краткая беседа с Каримой убедила меня, что мне почти нечего делать. Я знала, что Фатима будет настаивать на том, чтобы лично осмотреть помещение и добавить последние штрихи, включая бутоны роз в умывальнике и засохшие лепестки между простынями. Даже Эмерсон не осмеливался возражать против этих процедур (хотя я думаю, что в действительности они ему нравились, но он никогда не признался бы в этом).
Я высадила Кэтрин у «Долины Царей», так как она хотела искупаться и переодеться, прежде чем приехать к нам. Рамзес и Эмерсон ещё не вернулись, но дом был полон людей – все женщины. Одной из них была жена Дауда Кадиджа. Остальные, покорно сидевшие в ряд на кухне, оказались потенциальными нянями.
Хорошо, что мужчины задержались, так как они, несомненно, пожаловались бы на возникшую ненужную суету, пока я я оценивала и одобряла помещения, выбранные Фатимой для девочки и её компаньонки, разгружала и разворачивала покупки, опрашивала нянь и приветствовала Кадиджу. Кадиджа была очень крупной, очень смуглой и очень молчаливой. По крайней мере, рядом со мной она обычно молчала. А вот Нефрет настаивала на том, что у Кадиджи незаурядное чувство юмора, и она умеет рассказывать чрезвычайно забавные истории. По материнской линии в жилах Кадиджи текла нубийская кровь (268). От женщин семьи своей матери она узнала рецепт некоей волшебной мази, которой они с Даудом мазали всех, кому требовалось исцеление. Нефрет убедилась в эффективности этого средства, поэтому я перестала возражать, хотя оно придавало коже того, кто им мазался, жуткий зелёный оттенок.
Я была уверена, что с момента моего отъезда этот ребёнок и шагу не ступил по земле. Когда я приехала, Кадиджа несла её на руках, и мне удалось уговорить Кадиджу опустить малышку на землю только после того, как я настояла на том, что девочке необходимо примерить кое-что из купленной мной одежды.
Сенния не хотела носить платье. От тапочек отказалась ещё решительнее. Однако эмалированная ванна была хорошо принята, так как разбрызгивать большое количество воды по комнате – любимое занятие молодёжи. Равно как и возиться с несколькими непонятными предметами, которые я только что приобрела. Мы – Кадиджа, Фатима, я и Басима, гордая победительница конкурса нянек – сидели на полу новой детской и смотрели, как играет Сенния, а затем услышали голоса внизу. Девочка тоже услыхала их. И заторопилась к двери.
– Лови её, Кадиджа, она без одежды! – крикнула я.
Большие нежные руки Кадиджи схватили беглянку и крепко сжали её.
– Теперь, когда ты переехала жить к инглизи, тебе полагается носить одежду, – объяснила она. – Надень красивый халат. Ты ведь хочешь, чтобы он гордился тобой?
Рамзес незамедлительно поднялся к нам, как я и предполагала. Призыв Кадиджи сработал; мы едва успели облачить встревоженное маленькое существо в одно из новых платьев, как мой сын появился в дверном проёме. После того, как он восхитился результатом, Сенния настояла на том, чтобы показывать ему свои новые вещи одну за другой. Каждое платье, каждую деталь нижнего белья, каждую ленту и игрушку следовало проверить и одобрить. Рамзес был весь в пыли и в пятнах от пота, но усталые морщинки на его лице сглаживались, пока девочка бегала взад и вперёд, и когда она затащила куклу к нему на колени, он от души рассмеялся.
– Матушка, что на тебя нашло? Кукла почти такая же большая, как и она сама.
– Ни у одной куклы не было тёмных волос, – неодобрительно ответила я. – Это действительно позорно. Можно предположить, что льняные кудри и голубые глаза – единственно приемлемый стиль внешности. Иди и переоденься, Рамзес. Теперь, когда ты заявил о своём присутствии, я думаю, она позволит тебе удалиться на время.
После того, как он ускользнул, я побеседовала с Фатимой. Она хотела знать, как  «эта никчёмная Карима» справляется с уборкой дахабии, и заверила меня, что сама проследит за окончательными приготовлениями. Осознав, что мне самой не помешало бы малость прибраться, я направилась в свою комнату, где обнаружила, что Эмерсон уже завершил омовение и вышел во двор. Когда я присоединилась к нему, он сразу же протянул мне виски с содовой и повёл к диванчику. Нам было много чего сказать друг другу, но по какой-то причине ни одному из нас не хотелось начинать разговор. Эмерсон подтянул пуфик и поднял на него мои ноги в слипперах. Затем сел рядом со мной и обнял меня. Какие бы трудности ни ожидали нас впереди – а их наверняка было множество – мы будем противостоять им рука об руку, бок о бок и спина к спине.
Я так и заявила Эмерсону, и он ответил:
– Ты снова смешиваешь метафоры, Пибоди, но я полностью согласен с этим мнением. Вандергельт сообщил мне, что Нефрет не с ними; я так понимаю, ты её не нашла?
– Можешь считать, что я не искала её. Я не знала, с чего начать. Эмерсон… нет ни малейшей возможности, что она может быть в опасности, правда ведь?
– Она определённо ушла по собственному желанию. – Эмерсон достал трубку из кармана. – Привратник Али сказал, что у неё был с собой небольшой чемодан. Он спросил, не хочет ли она такси, но она отказалась. И ушла пешком, в направлении трамвайной остановки. Если она не вернётся домой сегодня вечером, мы завтра начнём разыскивать её, но я не могу поверить, что она в опасности. По крайней мере, – добавил он мрачно, – я бы не поверил этому, если бы хоть как-то понимал происходящее.
Вой Нармера возвестил о прибытии наших друзей. Кэтрин не теряла времени зря:
– Платья подошли? Как ей понравилась кукла? Могу я её увидеть?
– Ох, женщины, – прорычал Эмерсон. – Это всё, что вы можете придумать – платья, игрушки и младенцы? Э-э… знаете, я просто пойду за ней.
Я уговорила его подать напитки нашим гостям, и вскоре по лестнице спустился Рамзес с девочкой на руках. Её нарядили в одно из платьев, которое я купила – миленькое белое платьице с едва заметным рисунком broderie anglaise (269) на воротничке – и в красные кожаные слипперы. При виде такого количества людей она зарылась Рамзесу в плечо.
Я села с Кэтрин и Сайрусом, которые тактично удалились на небольшое расстояние, предоставив Эмерсону выставлять себя полным идиотом, пытавшимся убедить Сеннию поговорить с ним. Глубокий рокот его голоса странно сочетался с её короткими, пронзительными ответами. Она действительно походила на птичку. Наконец она снизошла до того, чтобы присесть к Эмерсону на колени, пока он кормил её кусочками печенья.
И только тогда Кэтрин как следует разглядела её лицо. У неё перехватило дыхание.
– Я начинаю понимать Нефрет, – прошептала она. – Сходство невероятное, Амелия. У неё даже ваш подбородок.
– Боюсь, однажды она это поймёт, бедное несчастное дитя. Эмерсон, не надо больше печенья. Они испортят ей аппетит.
– Что вы собираетесь с ней делать? – спросил Сайрус.
– Об этом и говорить не стоит, Сайрус. Даже если Перси признает свою ответственность, он не подходит для того, чтобы взять на себя заботу о ребёнке. Он передаст её случайно выбранной египетской семье, заплатит им небольшую сумму, а затем удалится, умыв руки.
– Ей может быть лучше в египетской семье, – возражал Сайрус. – Вы могли бы с полной уверенностью позволить Селиму, Дауду или любому из них удочерить её.
– Они будут частью её семьи, Сайрус, так же как и моей. Кадиджа могла бы забрать девочку в мгновение ока. Но Сенния – наполовину англичанка, и я не собираюсь мириться с безответственной чёрствостью, которую так часто проявляют англичане мужского пола по отношению к детским жертвам их коротких встреч. Это вопрос принципа.
Сайрус отсалютовал мне бокалом. Его глаза сверкали.
– И определённая доля упрямства? Вы собираетесь отмахнуться от сплетен и послать всех к дьяволу? Мы с вами целиком и полностью, Амелия, но… м-м… а для Рамзеса это не будет тяжеловато?
– Я отдаю себе полный отчёт, безусловно. И знаю, что Рамзес придерживается моего мнения; он ещё более упр… э-э… решителен, чем я. Сейчас её существование невозможно скрыть, и можете быть уверены, что сплетни разлетятся вокруг, что бы мы ни предпринимали. Сайрус, не могли бы вы принести мне ещё виски с содовой? Спасибо. Эмерсон, я сказала – хватит печенья! Я не одобряю подкуп малышей сладостями. Ей пора спать. Растущие дети нуждаются в большом количестве сна. Нет, Рамзес, не бери её, она должна научиться ходить с Басимой.
Это решение вызвало определённый протест. Всё закончилось, когда Эмерсон украдкой протянул Басиме бисквит, и та манила им девочку, уводя её прочь – как ведут осла, приманивая морковкой. Я притворилась, что ничего не заметила.
Кэтрин рассмеялась:
– У неё явно есть сила воли, согласны? Замечательно для ребёнка, который жил в таких условиях, как она. Амелия, что вы собираетесь делать с её матерью?
– Всё не так-то просто, – признала я. – Бедняжка, кажется, исчезла; Рамзес искал её, но пока безуспешно. Если мы сможем её найти, то, конечно, защитим и поможем ей, но... Я не смею думать о том, что это дитя видело, слышало и испытало. Сможем ли мы когда-нибудь искоренить эти воспоминания?
– Дети в этом возрасте быстро учатся и легко забывают, Амелия. У меня такое чувство, что теперь она защищена от худшего. Мать может сделать это – или попытаться сделать это.
Первый муж Кэтрин был пьяницей и избивал жену. Я не сомневался, что она знала, о чём говорила.

 

Во время ужина мне пришла в голову идея, которую я хотела бы претворить в жизнь. Я не видела причин излагать её Эмерсону на случай, если ошибаюсь, поэтому просто сообщила ему, что не видела Джека Рейнольдса уже несколько дней и считаю, что не имею права пренебрегать этой обязанностью.
– Раньше всё шло довольно хорошо, но у мужчин часто случаются рецидивы, если за ними никто не следит, – объяснила я. – Кэтрин пойдет со мной — правда, Кэтрин?
Мы отклонили предложения джентльменов сопровождать нас, так как я боялась, что, если мы обнаружим Джека в состоянии опьянения, он может вспомнить свою давнюю обиду и вести себя не лучшим образом. В сопровождении двух наших людей, державших фонари, мы двинулись в путь пешком. Была прекрасная ночь, и Кэтрин заявила, что ей не помешает небольшая физическая нагрузка.
Мы нашли Джека одного, полностью овладевшего своими чувствами. Он находился в своём кабинете, из которого вышел, чтобы поприветствовать нас, неся книгу, которую перед этим читал. Я с радостью увидела, что это не роман с жёлтой обложкой (270), а первый том «Истории» Эмерсона. Гостиная выглядела аккуратнее, чем во время моего первого визита, но не мешало бы смахнуть пыль, и в воздухе чувствовался странный слабый запах.
Даже если Джеку наше посещение и не пришлось по вкусу, оно не помешало ему быть безупречно вежливым. Он предложил нам стулья и закуски, от последних мы отказались.
– Мы вышли на прогулку и решили зайти ненадолго, – объяснила я.
Даже несколько дней без ужасных последствий алкоголя вернули юноше его былую здоровую внешность и интеллект.
– Вы зашли посмотреть, не вернулся ли я к бутылке, – прямо заявил он. – Лечение началось, и вам не нужно бояться, что я снова собьюсь с пути. Как вы сами напомнили мне, у меня имеются обязательства, которые нужно выполнить. – Его челюсть выпятилась, а зубы оскалились. Мне показалось, что я вижу, как мистер Рузвельт возглавляет атаку на Сан-Хуан-Хилл (271).
– Очень рада это слышать, – сказала я, надеясь, что говорю правду. – Тогда не смеем вас дольше задерживать. Джеффри здесь?
– Мне больше не нужна нянька, миссис Эмерсон.
– Вы меня неправильно поняли, мистер Рейнольдс. Я спросила о Джеффри, как спросила бы о любом другом.
– Ясно. Ну, его здесь нет. Он уехал вчера – не знаю, куда. Оставил записку, в которой говорилось, что его не будет несколько дней. Меня не было дома.
– Понятно. Что ж, спокойной ночи.
Он настоял на том, чтобы проводить нас до дверей, и, когда я на прощание протянула ему руку, он задержал её в своей.
– Если я был груб или резок, миссис Эмерсон, надеюсь, вы меня простите. Я навсегда останусь благодарен вам за вашу помощь.
– Что всё это значило? – с любопытством спросила Кэтрин, когда мы двинулись обратно к вилле. – Я нашла его манеры очень странными, Амелия.
– Мужчины и сами по себе очень странные, Кэтрин. Я не могу с уверенностью сказать, что у него на уме. Кажется, я уловила некоторую обиду на Джеффри, но не в силах понять, из-за чего рассержен Джек – из-за того, что друг покинул его, или из-за того, что он незамедлительно пришёл к нему на помощь! Бедным созданиям мужского пола не нравится признавать, что они зависят от помощи других. Должна признаться, что забота о Джеке не была главной причиной, по которой я решила навестить его сегодня вечером.
– Вы думали, что Нефрет могла пойти к нему?
– Скорее, к Джеффри. С некоторыми юношами она дружит лучше, чем с девушками из каирского общества, что и неудивительно, учитывая, что последние – пустоголовые дурочки. Это определённо больше, чем совпадение, что Джеффри исчез, оставив такое расплывчатое послание. Если бы она находилась в бедственном положении – а я считаю, что такое возможно – он бы предложил себя в качестве спутника... ну, куда бы она ни направилась. И он не предал бы её доверия, рассказав Джеку. Да, должно быть, именно так и случилось. Признаюсь, я рада узнать, что она не одна.
– Надеюсь, он не из тех, кто способен воспользоваться своим преимуществом.
– С Нефрет? – Я не удержалась от смеха. – Он – идеальный джентльмен, а Нефрет – не из тех женщин, по отношению к которым с лёгкостью пользуются своим преимуществом. Не сомневайтесь, мы вскоре получим от неё весточку.
И на следующий вечер мы действительно её получили. Письмо, написанное от руки, было доставлено посыльным:
«Надеюсь, вы не беспокоились обо мне. Мы будем дома через несколько дней, Джеффри и я. Сегодня утром мы поженились».


ПРИМЕЧАНИЯ.
258. Дословно – dutch courage, голландская смелость (англ.). Ещё один синоним – храбрость во хмелю.
259. Бакшиш (арабск.) — термин, который имеет несколько значений в зависимости от контекста и культуры. Основные значения: чаевые, пожертвования; благотворительность, пожертвование в пользу нищих; взятка, подарок.
260. Маади — южный пригород Каира с относительно высоким уровнем жизни.
261. Фраза «pour encourager les autres» — французская, её дословный перевод —  «чтобы поощрить других». Однако в современном языке это выражение часто используется иронично и подразумевает, что действие (например, наказание кого-то в качестве примера) предпринято не для того, чтобы вдохновить или поддержать других, а чтобы напугать, предостеречь или принудить их к подчинению. Фраза была введена французским философом и писателем Вольтером (Франсуа-Мари Аруэ, 1694 – 1778 гг.) в его сатире «Кандид, или Оптимизм».
262. Это не оговорка. Речь идёт об отсылке к третьей заповеди — «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно».
263. Напоминаю: сын Амелии получил своё прозвище в честь Рамзеса II (Рамзеса Великого) — фараона Древнего Египта из XIX династии, правившего приблизительно в 1279–1213 годах до н. э. (согласно «короткой» ассиро-египетской хронологии). Он был одним из величайших правителей Древнего Египта, при котором Новоегипетское царство достигло пика могущества.
264. Считается, что эта фраза принадлежит  Оскару Уайльду (1854 — 1900 гг.) — ирландскому и английскому писателю, поэту, драматургу, критику и теоретику искусства. Но в действительности, скорее всего, она гораздо старше. По-видимому, изречение является парафразом следующего суждения папы Иннокентия III  (трактат "О бренности человеческого существования" - «De miseria conditionis humanae», 90-е гг. XII в.): «Nullum malum praeterit impunitum, nullum bonum irremuneratum relinqui» — «Никакое зло не остается безнаказанным, никакое доброе дело не остаётся невознаграждённым». Современник этого папы, английский священнослужитель и писатель Уолтер Мап (1140 — 1209 гг.) переиначил афоризм в одном из своих сочинений («De nugis curialium» - «О придворных безделицах»; в другом переводе - "Забавы придворных"), где мы находим строки: "... Он не оставил ни одного доброго дела безнаказанным, ни одного дурного – не вознаграждённым" - «nullum et bonum impunitura, nullum malum irremuneratum».
Выражение с годами приобрело в Англии такую популярность, что удостоилось чести быть переведённым на английский язык: «Не left no good deed unpunished, no bad one unrewarded». В конце концов, первая часть фразы превратилась в пословицу «No good deed ever goes unpunished» и в таком качестве в начале XX века была внесена в «Оксфордский словарь пословиц».
265. Абу — отец (арабск.).
266. De trop – слишком, чрезмерно; здесь: слишком рано (фр.).
267. См. девятый роман – «Увидеть огромную кошку».
268. Нубийцы — группа родственных народов, проживающих в исторической области Нубия — вдоль реки Нил на юге Египта и севере Судана. Самоназвание — нуба.
269. Broderie anglaise (франц. —  «английская вышивка») — техника рукоделия, которая сочетает элементы вышивки, ришелье и игольного кружева. Она характеризуется узорами из круглых или овальных отверстий (люверсов), которые вырезаются из ткани, а затем связываются обмёточными или петлевыми стежками. Часто узоры изображают цветы, листья, виноградные лозы или стебли.
270. Роман с жёлтой обложкой, жёлтоспинный роман — это дешёвый роман, который издавался в Британии во второй половине XIX века. Иногда их называли «горчичными» романами. Жёлтообложечные книги, появившиеся в 1840-х годах в качестве альтернативы «ужасным книжкам за пенни», позиционировались как развлекательное чтиво. У них были яркие обложки, часто напечатанные методом хромоксилографии, которые привлекали новый класс читателей благодаря распространению образования и железнодорожного транспорта.
«Ужастики за пенни», «Ужасные книжки за пенни» — это дешёвая популярная сериальная литература, выходившая в XIX веке в Соединённом Королевстве. Этот уничижительный термин примерно соответствует выражениям «ужастик за пенни», «ужас за пенни», и «кровавый ужас за пенни». Обычно так называли истории, которые публиковались еженедельно по частям объёмом от 8 до 16 страниц, и каждая из частей стоила один пенни. Сюжеты этих историй, как правило, были сенсационными и рассказывали о подвигах детективов, преступников или сверхъестественных существ. В «пенни-ужастиках», впервые опубликованных в 1830-х годах, фигурировали такие персонажи, как Суини Тодд, Дик Тёрпин, Варни-вампир и Джек-попрыгунчик.
271. Теодор Рузвельт и битва при холме Сан-Хуан связаны участием будущего президента США в сражении 1 июля 1898 года в ходе испано-американской войны. Это сражение стало одним из ключевых в кампании по захвату города Сантьяго-де-Куба на Кубе. Рузвельт, в то время имевший чин полковника, командовал Второй кавалерийской бригадой, которую называли «Мужественные всадники Рузвельта».