История Коли Ширшова

Весело жил Коля Ширшов. Если бы вы увидели его, то скорее всего махнули рукой или сказали бы только одно слово: непутёвый. Но я так не смогу. Я уверяю, Коля был не непутёвым, а весёлым, хотя если по правде — веселиться Коле было не с чего. Начать хоть бы с детства. «Вот с одной стороны, вы скажете: ну что ты сразу про детство», — а я вам на это скажу: читайте доктора Фрейда, он вообще-то утверждал, что все проблемы родом оттуда. И, между прочим, выделял пять стадий, но они нам сейчас не нужны, а вот детская амнезия — это то, что нам надо.

Ну оторвали его от груди рано: молоко у матери закончилось, едва появившись. Другие бы обиделись, а Коля даже не понял. Ну вместо молока стали давать каши — ну и подумаешь, проблема какая. Есть не хочет — уже порядок. Плакал он мало. Даже когда бабка его уронила, не плакал: боль чувствовал, а не плакал. А что плакать? Бабка-то слепая была, шла с ним с кухни, чтобы кашей накормить, и в коридоре подскользнулась — ну и Коля упал. Ударился, конечно. Бабка ахнула, шарит вокруг — где внук? А Коля лежит, смотрит в потолок и вдруг как засмеётся. Ему показалось, что он летел. Прямо как птица, только без крыльев. И бабка эта — она же не со зла, она по ошибке. Кого за это винить?

Вы спросите: да откуда я знаю, что там с ним случилось в пелёнках?
А я отвечу: он сам мне и рассказывал, хотя помнить этого не мог и не выдумывал, он же правдивый был, никогда не врал. «Так не бывает», — скажете вы, я врун. А нет, не угадали. Я не врун. Вот Святой крест. Всё, что я говорю, это мне Коля сам рассказал. Ну, он, конечно, мог и запутаться, перепутать. Но это не для красоты, а потому что он так устроен.

На всё про всё у Коли было оправдание, и чем ситуация хуже, тем ему было веселее.
Вот вы скажете: ненормальный. А я вам скажу: ну и что? Смех дешевле слёз, сил не тратит, а окружающим спокойнее. Сами понимаете: слёзы-то от хорошей жизни не текут, а смех — он и есть смех, говорят, жизнь продлевает. Но не суть.

Рос, значит, Коля и улыбался. Падал — смеялся, вставал — смеялся, шишка вздулась — не беда.
Дальше — больше. В ясли пошёл. Там дети как дети: ревут по мамкам, игрушки делят, кроватки метят. А Коля утром проснётся, в стенку посмотрит и говорит: «А это трещина похожа на зайца». Никто не видит зайца — все видят трещину. А Коля улыбается и гладит зайца пальцем.
Заяц, между прочим, с ним разговаривал. Все спят, а Коля с зайцем разговаривает и смеётся.
Других детей будит.
Воспитательницы сначала думали — отсталый. Повели к неврологу. Невролог сказал: «Мальчик здоров, только странный. Безусловные рефлексы в порядке, а условные — в своём порядке». Что это значит — никто не понял, но Колю оставили в покое.
А он и рад.

Однажды в группу пришёл психолог. Стал детям картинки показывать — грустные и весёлые. На грустные все хмурились, на весёлые — смеялись. А Коля на грустную картинку (там мальчик без шапки в снегу стоял) сказал: «А он, наверное, закаляется». Психолог записал что-то в блокнот и больше не приходил.

И знаете что? Коля не обижался. И даже не гордился. Ему было весело. Не потому, что жизнь хорошая — она-то как раз была не очень. А потому, что сам Коля так устроен. Как перевёрнутая лодка: сверху дождь, а внутри сухо.
Про лодку ему старый рыбак Фёдор рассказал, а Коле понравилось, он потом и отвечал на вопрос «как жизнь»: «Как, — говорит, — в лодке: чем больше волны, тем больше качает». И ещё поговорку придумал и любил её говорить, к месту и не очень: «Мир как лепёшка, и цена ему трёшка». Впрочем, это вообще не об этом.

Дальше школа, дальше двойки, дальше соседи, которые вздыхают: «Отец бы тебя ремнём…» Но отца нет, и, соответственно, ремнём было некому, да и Коля бы, честно говоря, не заплакал. Улыбнулся бы. Потому что боль он чувствовал, а жалость к себе — нет.
В школе друзей так и не нашёл — ну, слишком уж вёл себя не так, как все.
Все на переменах бегают, а Коля встанет у окна и молчит и улыбается.
«Ворон считает», — говорили дети. Ну кому такой друг нужен?
И вот за это его и звали непутёвым. Не за лень, не за глупость, а за то, что он был не таким: ударят его или ещё что — он всё улыбается, не унывает. А что делать человеку, который не ноет, в мире, где нытьё — единственное доказательство, что ты живой? Мы же вот как живём и всё чему-нибудь да недовольны: то соседями, то погодой, то телевизором. А Коля был доволен. Не потому что ему нравилось, а потому что по-другому смотрел на мир.
— Мир как лепёшка, цена ему трёшка.

Выучился кое-как, с горем пополам, а там армия. Забрали Колю. Попал он к чёрту на кулички, ракеты охранять, в тайге. Зимой холод лютый, летом комар злой. Он ходит и улыбается. К нему деды:
— Чего ты, дух, такой весёлый ходишь? — ехидно так спрашивают. — Чего лыбу давишь?
— Так а чего горевать-то?
Ну, так-то оно так, сообразили деды и сказали, чтобы этого дебила нагружать сильнее. А то жизнь ему мёдом…
Ну ничего. Коля терпит. Кровь из кирзовых сапог выливает и терпит, ночью, когда душу пробивают, — терпит и улыбается. Плюнули: дурак он и есть дурак. Чего с дурака-то взять? Тут-то и дембель подоспел. Коля даже удивился, когда командир ему сказал, что пора домой. Но он не переживал, улыбнулся, командиру руку пожал, а его сослуживцы даже песню ему спели: «Улетают в родные края дембеля». Коля сидел на обшарпанной табуретке, слушал и улыбался. Зуб ему там в армии выбили, передний, ну и теперь улыбка у него стала беззубая, а так нормально. Поезд стучал по рельсам, увозя Колю домой, а там выяснилось, что бабушка умерла, а мать-то ещё раньше от них ушла да сгинула где-то при невыясненных обстоятельствах, как участковый сказал. Ну, значит, там ей и лучше, думал Коля.
И пошёл он на завод — то ли токарем, то ли слесарем. Что-то прикручивал или откручивал — не важно. Рабочий день бригада начинала со стакана. В первый же день бригадир, увидев щербатую улыбку Коли, пригласил его принять «губатого», как он выразился, а улыбку Коли воспринял как знак согласия. Но Коля не пил. И он с этой же щербатой улыбкой объяснил бригаде, что не пьёт.
— Не пьёшь — значит, стучишь, — подытожил бригадир. — Людей не уважаешь, Ширшов. Так не пойдёт.
Но Коля уже считал ворон. Так что с работой тоже не совсем сложилось. Потом была ещё бригада, потом ещё, а потом Коле ногу отдавило. После больницы главный инженер уволил Колю за несоблюдение техники безопасности. А Коля-то был не при чём — трос лопнул, и тяжёлая болванка упала ему на ногу. Так он потом месяц в гипсе, а в больнице сёстрам улыбался.
А они ему:
— Коля, ты бы хоть завыл, что ли. Человеку ногу отдавило — положено страдать.
А Коля сидит на койке, культю в одеяло укутал и смеётся.
— Чего ты смеёшься, окаянный? — спрашивает сосед по палате, у которого палец порезанный болит, а он уже третью медсестру обматерил.
— Да я вспомнил, — говорит Коля, — как в детстве летел. Бабка меня уронила, а мне показалось — птица. Ну вот теперь я без ноги. Летать-то легче будет. Меньше весу.
Сосед плюнул, отвернулся. А сёстры Колю полюбили. Он никогда не жаловался, не звонил в колокольчик, не требовал обезболивающего. Боль чувствовал, но улыбался. Главврач на обходе сказал: «Уникальный пациент. Никакой патологии, а радость — нечеловеческая». Коля услышал и уточнил:
— А вы видели, как кот на горячую крышу садится? Ему больно, а он орёт. Он же не от радости орёт, а от жизни. Вот и я так. Только не ору, а улыбаюсь. Экономичнее.

Выписался Коля с костылями. Дали ему инвалидность, дали пенсию, предложили протез. А Коля протез надел раз — неудобно. Снял. И пошёл по жизни так: одна нога своя, другая — деревяшка, которую он сам на заводе у знакомого токаря выточил. Расписал её цветочками и ходит, постукивает.
— Гармонично, — говорил Коля. — Раньше я обеими ногами по земле топал, а теперь одна нога деревянная. Зато я слышу, где иду. Каждым шагом.

Поселился он в комнате, где раньше бабка жила. Коммуналка, соседи шумные, пьющие, вечно скандалят. А Коля зайдёт к себе, включит чайник, сядет у окна и смотрит. Во дворе дети в футбол гоняют, собака лает, бабки на лавочке судят-рядят.
— Ширшов, — кричат бабки, — ты бы хоть работу нашёл! Молодой, а сидишь как старый!
— А я работаю, — отвечает Коля. — Я радуюсь. Это профессия такая. Не каждому дано.
Бабки крестятся: «Блаженненький». А Коля не обижается. Он вообще не помнил случая, чтобы обиделся.

И вот однажды зимой идёт он с костылями по улице. Снег валит, метель, холодно — собаки и те по подъездам попрятались. А Коля идёт, улыбается, деревяшкой постукивает. Навстречу ему женщина. Замёрзшая, злая, авоськи тяжёлые.
— Чего лыбишься, псих? — говорит. — Жрать нечего, а он радуется.
Коля остановился, посмотрел на неё внимательно. Лицо у женщины усталое, глаза красные — то ли от ветра, то ли от слёз.
— А вы, — говорит Коля, — возьмите мою палку. Не костыль, другую, запасную. Я себе новую выстругаю. А вам легче будет идти.
Женщина опешила. Палку взяла. Пошла дальше — и сама не заметила, как улыбнулась.
А Коля остался на дороге, без лишней палки, на одном костыле, и думает: «Всё правильно. Мир как лепёшка, цена ему трёшка. А если нет лишней палки — значит, и не надо. Значит, человеку нужнее».

Вот и спросите меня теперь: кто из нас непутёвый? Тот, кто без ноги улыбается, или тот, кто с двумя ногами по жизни ползёт и кряхтит?

Умер он в ковид. Где-то подхватил, кашлял сильно, температура, а он щерится.
Похоронили его. На похоронах только я и был. Мы с ним в парке познакомились. Я гулял, а Коля голубей кормил. Я ему говорю: «Зачем же ты их кормишь? Они грязь разносят, заразу». А он говорит: «Так не я их кормлю — они меня. Видишь, как Господь говорил про птиц: "Вы не гораздо ли лучше их?"» — и улыбнулся.
И что-то во мне ёкнуло, что-то перевернулось в моём сознании — не знаю что. Но я в храм стал ходить, причащаться.
Да вот так и жил. Вроде ничего особенного. Жил и жил. Но ведь не просто так он улыбался?
Вот над этим я и предлагаю вам подумать, прежде чем махать рукой.
И знаете,что я думаю, Коля то не умер. Как-то рано утром, я не спал, я что-то в последнее время тогда рано просыпался, меня разбудил стук в окно.
Подхожу, смотрю голубь, ходит по отливу, я его прогнать, значит хочу, стучу ему, а он не в какую, ну я окно открыл, вспорхнул и сел на шкаф, я ему говорю, чего хочешь? А он круг делает и на кровать и сидит. Ну я тоже сел, мне интересно. Ну я ему международную обстановку, то, сё, так видимо и заснул. А во сне пришёл ко мне Коля, улыбается, весь в белом, свечение какое-то от него мягкое, спокойное, ну и говорит он мне:
– Буду, говорит, приходить к тебе по ночам, а то ты без меня грустный какой. Да и мир тоже как-то погрустнел, а что вы тут грустите, грусть она мозг проедает, да душу мучает.—И улыбнулся.— Душу то беречь надо, она у нас одна. Переверните лодку.