Часть V. Возмездие

Глава 46. Переписка с больной матерью

Блок вернулся из Варшавы в Петербург, но на душе у него неспокойно, он страшно тревожится о состоянии здоровья матери. Он пишет ей в Ревель: "За то, что ты делаешь визиты, а Францик тебе это позволяет, я прямо сержусь на вас обоих. Всякому человеку нужно быть, хотя бы до minimum'a таким, каков он есть, существуют черты, которых не преодолеешь. Таковы для нас с тобой (обоих соверш. одинаково) - отношения к "обыкновенным", посторонним "ближним". Я знаю твердо, что если я начну "исполнять обязанности", вроде твоих (хотя бы, по отнош. к родственникам Марьи Тимоф. Блок, или к своим), то я долго не выдержу. Потому я поневоле (по обязанности перед самим собой) должен экономить себя - и ни за что не отдам ни одной части своей души (или "досуга", или времени) таким посторонним людям. В противном случае - я могу сойти с ума без всяких преувеличений... (Ни о карьере, ни о спасении приличий уже не может быть и речи, при условии твоих припадков)".

Уже несколько лет у матери Блока наблюдались припадки эпилептического характера, которые доктора называли "эпилептоидами". Они начинались с с краткого периода блаженного просветления и затем приводили к краткой потере памяти. После чего у нее наступало крайне удрученное состояние; обычные явления жизни получают характер чего-то дикого и страшного, возникает ужас перед жизнью.

Поэт старается в своих письмах ее ободрить и успокоить, но он сам живет в "страшном мире" и тоскует не меньше ее. В январе он внезапно оживляется: к земле приближается неизвестная комета, быть может несущая гибель. "Известно ли тебе, - пишет он матери, - что кроме кометы Галлея (безопасной...) идет другая, неизвестная - настоящая незнакомка? Хвост ее, состоящий из синерода (отсюда - синий взор), может отравить нашу атмосферу, и все мы, примирившись перед смертью, сладко заснем от горького запаха миндаля в тихую ночь, глядя на красивую комету". И через два дня снова пишет о комете: "Я очень оживлен, комета, разумеется, главная причина. Оказывается, можно "опасаться" хвоста кометы Галлея, а о второй еще решительно ничего не известно, кроме того, что она летит со страшной быстротой".

Но надежды на конец света обманули поэта, и он вскоре разочаровался в кометах: "О комете я как-то перестал думать или думаю редко" (письмо от 27 января). Комете Галлея посвящено стихотворение "Комета". звезда "из синей вечности" грозит миру "последним часом", но человек не боится гибели; навстречу комете он посылает своих "стальных стрекоз" - свои аэропланы:

Наш мир, раскинув хвост павлиний,
Как ты, исполнен буйством грез:
Через Симплон, моря, пустыни,
Сквозь алый вихрь небесных роз,
Сквозь ночь, сквозь мглу стремят отныне
Полёт - стада стальных стрекоз.

Блок уговаривает мать скорее бросить Ревель, скорее переезжать в Петербург. По этому поводу он пишет 29 янв.: "Прямо в санаторию ехать не следует уже потому, что тебе нужно "выговориться" со мной..." и 22 января: "Экономить на этом ни в коем случае нельзя, вообще, надо отнестись к этому очень серьезно, а деньги (хотя бы часть) взять у меня, это будет для меня первая настоящая, реальная и приятная трата (кроме Шахматова)".

Мать приехала к сыну в Петербург в начале февраля, а в марте муж увез ее в санаторию доктора Соловьева в Сокольники, подле Москвы. А. Блок продолжал писать матери так же часто и в санаторию, где она пробыла тогда пять месяцев.

Блок хорошо понимает свою мать, ведь и ему свойственны припадки тоски. Видимо он получил их по наследству от матери. С приступами отчаяния он борется по-своему - отправляется в "Яр", на Сестрорецкий вокзал, в Озерки. В "Записных книжках" ряд заметок о "горестных восторгах".
10 января 1910 г. "Сестрорецкий вокзал. После ужина, приехав на лихаче, пью шампанское, поцеловав ручку красавицы. Что-то будет?"
20 января. ""Яр"... Я вне себя уже. Пью коньяк после водки и белого вина. Не знаю, сколько рюмок коньяку. Тебе назло, трезвый! (Теперь я могу говорить с тобой с открытым лицом - узнаешь ли ты меня? Нет!!!)"
1 марта. "На Приморском вокзале в Озерках... И потом произошел вихрь такой, что вот на следующий день я весь дрожу, хотя уже после ванны. Запоминаю косые их взгляды-- вопросительные и испуганные-- я даже их вовлекаю в то, от чего им непривычно сладко и мучительно... Грехи мои так тяжки, что утром пришла мысль об исповеди. Когда умру, все это прекратится".
11 марта. "Во второй раз в "Яре". О, как отрадно возвращаться на старое милое место - опять! (что-то будет?). "Как сладко!" Не знаю, что будет - играет оркестр. Я опять на прежнем, самом "уютном" месте в мире - ибо ем третью дюжину устриц и пью третью полбутылку Шабли. Я пьян, конечно, уже окончательно... А я хочу еще и еще и еще. Боже мой, Боже мой, векую... Да! Я пьян".
21 марта. "Еду в Озерки... "Что-то будет?" Мне кажется, что я давно не пил, и чувствую себя молодым. Еще поборемся. Так резко впечатлительна жизнь. Так много планов и дум. Заря весенняя погасла. Что будет? Вагон качает".
5 декабря. "Всё растущее искушение - не быть один. Что делать и как жить дальше? Всё еще не знаю. Еще никогда не переживал такого унижения ужасным, непоправимым и жалким". Поэт все чаще погружается в темную стихию:
Грешить бесстыдно, беспробудно,
Счет потерять ночам и дням...

В начале февраля 1910 года внезапно умирает Вера Федоровна Комиссаржевская. Блок посвящает ей заметку в газете "Речь" (12 февраля). Он вспоминает "ее легкую быструю фигуру в полумраке театральных коридоров, ее печальные и смеющиеся глаза, ее выпытывающие требовательные и увлекательные речи". "Конечно, - пишет он, - все мы были влюблены в Веру Федоровну Комиссаржевскую, сами о том не ведая, и были влюблены не только в нее, но в то, что светилось за ее беспокойными плечами, в то, к чему звали ее бессонные глаза и всегда волнующий голос". В. Ф. Комиссаржевской Блок посвятил стихотворение: "Пришла порою полуночной", в котором поют струны и плачут серафимы:

Что в ней рыдало? Что боролось?
Чего она ждала от нас?
Не знаем. Умер вешний голос,
Погасли звезды синих глаз.
Поэт обращается к покойной:
Так спи, измученная славой,
Любовью, жизнью, клеветой...
Теперь ты с нею - с величавой,
С несбыточной твоей мечтой.

А через два месяца после смерти Комиссаржевской - новая потеря. Первого апреля умирает художник Врубель. В последние годы депрессивное состояние художника сменилось маниакальным, он стал агрессивным, снова начал сильно пить. Близкие отвели его к известному психиатру Владимиру Бехтереву, который поставил неутешительный диагноз «неизлечимый прогрессивный паралич». Лечить такое заболевание в то время еще не научились. Смена психиатрических больниц и лечащих докторов не помогала. В 1910 года 54-летнего Врубеля не станет.

Блок пишет матери: "Я видел его в гробу, в первый раз. У него - маленькое лицо, все сжатое страданием, - плотно сжаты глаза и рот под белокурыми усами. Последние месяцы он изнурил себя окончательно тем, что решил, что, если он простоит 17 дней, Бог даст ему изумрудные глаза". На похоронах Врубеля, 3 апреля 1910 года, единственную речь произносит Блок. Он не знал лично великого художника, но жизнь его кажется ему сказкой. Имя творца "Демона" уже окружено легендой. "Говорят, Врубель переписывал голову Демона до сорока раз; однажды кто-то, случайно заставший его за работой, увидал голову неслыханной красоты. Эту голову Врубель впоследствии уничтожил и переписал вновь - испортил, как говорится на языке легенды... Сны Врубеля, его бред, его разговоры, его покаяния... Всё для нас разбито, разрозненно: тех миров, которые видел он, мы еще не видели"... 

Статьи, речи, заседания, литературные собрания, вся эта ненавистная поэту интеллигентская суета доводит его до отчаяния. "Я терзаюсь статьями, - жалуется он матери, - мне тошно от рассуждений, хочется быть художником, а не мистическим разговорщиком и фельетонистом..."

В эту весну А. Блоку приходилось часто говорить публично, приходилось выступать печатно: "Я терзаюсь статьями, - пишет он матери, - хочется быть художником, а не мистическим разговорщиком и фельетонистом". Но несмотря на это, он не пропускает ни одного спектакля серии "Кольцо Нибелунга". В эту весну средства позволили ему абонироваться, и он с жадностью слушает и воспринимает музыку Вагнера, сыгравшую роль в его внутренней жизни, повлиявшую на его творчество. Еще в предыдущем 1909 году, прослушав генеральную репетицию "Тристана и Изольды", поэт писал матери: "Музыка - вещь самая влиятельная... Ее влияние даром не проходит..."

26 марта в Обществе ревнителей художественного слова Вячеслав Иванов читает утонченно-блестящий доклад "Заветы символизма". В ответ ему, 8 апреля, в том же Обществе Блок выступает с рефератом: "О современном состоянии русского символизма". Блок сознает, что русский символизм подошел к концу важного периода своего развития и что наступило время оглянуться на пройденный путь. "Мы находимся, - говорит Блок, - как бы в безмерном океане жизни и искусства, уже вдали от берега, где мы взошли на палубу корабля; мы еще не различаем иного берега, к которому влечет нас наша мечта, наша творческая воля".

Поэт называет свою статью путеводителем по неведомой стране. Для многих он может показаться непонятным; "но, - прибавляет автор, - для тех, для кого туманен мой путеводитель, - и наши страны останутся в тумане". Русский символизм - это не литература, даже не искусство, он - мистическое откровение, соприродное тайному знанию святых (Симеон Новый Богослов, Франциск Ассизский) и теософов (Яков Беме, Екатерина Эммерих, Сведенборг). "Символист, - говорит Блок, - уже изначала теург, то есть обладатель тайного знания, за которым стоит тайное действие".
"Художник,- по словам Блока, - есть падший ангел, прекрасный Демон Врубеля, пророк, изменивший своему религиозному призванию". "Быть художником, - пишет Блок, - значит выдерживать ветер из миров искусства, совершенно не похожих на этот мир, только страшно влияющих на него; в тех мирах нет причин и следствий, времени и пространства, плотского и бесплотного, и мирам этим нет числа. Врубель видел сорок разных голов Демона, а в действительности их не счесть".

В заключение Блок говорит: "Нашему поколению дан выбор между гибелью в покорности и подвигом мужественности. Оно должно выбрать подвиг и начать его с послушания. Мой вывод таков: путь к подвигу, которого требует наше служение, есть - прежде всего - ученичество, самоуглубление, пристальность взгляда и духовная диета... В первой юности нам было дано неложное обетование. О народной душе и о нашей, вместе с нею испепеленной, надо сказать простым и мужественным голосом: "да воскреснет". Может быть, мы сами и погибнем, но останется заря этой первой любви".

Доклад Блока в Обществе ревнителей имел большой успех. Но автор был им неудовлетворен. "Я читал в "Академии" доклад, - пишет он матери, - за который меня хвалили, и Вячеслав целовал, но и этот доклад-- плохой и словесный; от слов, в которых я окончательно запутался и изолгался, я, как от чумы, бегу в Шахматово (12 апреля)".

В эту весну Блок поддерживает сношения с Вяч. Ивановым. У него на дому устраивается спектакль, ставят пьесу Кальдерона 3. Видятся Блоки и с Мережковскими, разногласия между ними продолжаются, но с Зин. Ник. Александру Александровичу как-то легче: "Просто - она живее" - объясняет он. Видятся часто они и с молодым писателем Ал. Толстым.

Часто приходит к нему сестра Ангелина с матерью. Ангелина глубоко религиозна, в жизни ее огромное место занимает церковь, но она тоже "ищущая" и под влиянием брата начинает посещать религиозно-философские собрания. Мать Ангелины сразу приходит в ужас от "вольности" такого направления. Посещения "Общества" приходится прекратить. Ангелина тоже пишет стихи, "очень интересные, но неталантливые", по выражению брата.

В конце пасхальной недели на Коломяжском ипподроме начались полеты аэропланов. Блок говорит о них как о большом событии своей личной жизни. "Мы сейчас (вечер) вернулись с Коломяжского ипподрома, где Латам пробовал летать, но не полетел. Два раза не поднимался, а на третий поднялся, описал круг и опять сел на землю" (письмо от 21 апреля). И через три дня: "В полетах людей, даже неудачных, есть что-то древнее и сужденное человечеству, следовательно, высокое". В стихотворении "Авиатор" с большим лирическим волнением описывается полет и падение авиатора. Поэт вопрошает погибшего героя: почему остановился винт? Почему внезапно прервалось пение пропеллера?

Или восторг самозабвенья
Губительный изведал ты,
Безумно возалкал паденья
И сам остановил винты?
Иль отравил твой мозг несчастный
Грядущих войн ужасный вид:
Ночной летун, во мгле ненастной
Земле несущий динамит?

Наконец, на Фоминой неделе Блоку удается вырваться из Петербурга. Он с увлечением отдается перестройке ветхого Шахматовского дома. Получив огромное отцовское наследство Блок прежде всего выкупил Шахматово. После смерти деда поэта, Андрея Николаевича Бекетова, имение перешло к его жене и дочерям — матери и тёткам Блока. Однако им было сложно ужиться всем вместе, поэтому Александр Блок в 1910 году выкупил долю в имении у своей тётки Софьи Андреевны Кублицкой. Это позволило полностью передать усадьбу в распоряжение матери и его тетки Марии, а также начать ремонт дома.