Ну и козлы...

I. Голубые дали

Осенние костромские дали прекрасны только из окна купейного вагона, когда они проносятся мимо, подернутые благородной дымкой, под мерный стук чайной ложечки в подстаканнике. Но если вы умудрились оказаться внутри этих далей, они стремительно теряют свой метафизический лоск, оборачиваясь чавкающей жижей под мокрым снегом, в которую намертво садится маршрутный автобус.
 Мобильная связь здесь не ловила в принципе — здешнее пространство вообще неохотно принимало любые сигналы цивилизации. Водитель глухо матюкнувшись, ушел «за трактором» в сторону невидимого села и растворился в тумане.
Пассажиры сгрудились у окон, кто-то играл в "дурака", кто-то читал, кто-то ворчал и ругался.
Громче всех это делал  Толян — плотный, бритоголовый мужчина в тяжелой кожаной куртке. 

II. Векторы ярости

Толян страдал монументально. Его распирала праведная, государственного масштаба злость, которую он крупными порциями выплескивал наружу.
— Нет, ну каков козёл, а? — гремел Толян на весь салон, обращаясь к притихшим бабкам. — Водила этот! Он же видел, куда прет! Куда ты суешься на лысой резине, чучело? Контора их — шарага помоечная, под суд всех! А где дороги, я спрашиваю? Губернатора сюда посадить в эту грязь! Суки, всё разворовали!
Толян транслировал агрессию вовне с упоением профессионального обличителя. Мир вокруг состоял исключительно из вредителей, дураков и заговорщиков. 
Лев Самуилович, интеллигент в третьем поколении, слушал этот монолог, прижавшись лбом к холодному стеклу. Потом он глубоко вздохнул, отошел в самый конец салона и начал тихо, но виртуозно, с использованием сложных синтаксических конструкций, бормотать. Он тоже матерился. Но вектор его ярости был направлен строго в противоположную сторону.
— Идиот, — отчетливо шептал без пяти минут доктор филологических наук, кривя губы. — Хрестоматийный, клинический кретин. Ну какого черта тебя понесло на этот автобус? Тебе же русским языком сказали на вокзале: поезд надежнее... Пятьдесят лет прожил, дурак, седина в бороду, а всё как институтка — надеешься на русский авось. Тряпка интеллигентская. Сам, своими руками привел себя в это болото. 
Он проклинал свою уступчивость, свой идиотский оптимизм. Это была жестокая, но необходимая гигиена ума.

III. Философия гигиены

Толян, устав орать на губернатора, прислушался к бормотанию профессора. На его лице отразилось искреннее изумление.
— Слышь, отец, — Толян подошел ближе, шурша курткой. — Ты чего себя-то костеришь? Я не понял. Это ж они козлы! Дороги — говно, водила — мудак. Ты-то тут при чём? Ты пассажир, ты бабки заплатил! Ты потерпевший!
Лев Самуилович медленно повернул к нему бледное лицо и грустно улыбнулся.
— В этом-то и заключается наша главная трагедия, молодой человек, — мягко сказал профессор. — Понимаете, дурак всегда невиновен. В его мире всегда виноват кто-то другой — Госдеп, ЖКХ, водитель или плохая погода. Именно поэтому дурак обречен наступать на одни и те же грабли до конца своих дней. Он же ни в чем не виноват, зачем ему меняться? А адекватный человек в момент катастрофы материт себя. Потому что только признание собственной глупости даёт шанс больше в неё не вляпаться. Мат в адрес самого себя — это единственная доступная нам форма ответственности. Я пустил этот хаос в свою жизнь, значит, я и должен сделать выводы.
Толян завис, пытаясь переварить услышанное, но в этот момент снаружи раздалось спасительное уханье.

IV. Непостижимая система

Наконец автобус, не без помощи сельской спецтехники выбрался из хваткой жижи на разбитый асфальт. Толян, довольный собой, бодро хлопнул профессора по плечу:
— Видал, дед? Додавил я их! Если б не орал на всю ивановскую — хрен бы водила пошевелился. А ты всё себя пилил. Нельзя так.
Лев Самуилович ничего не ответил. Он чувствовал себя абсолютно очищенным, почти святым после четырех часов безжалостного самоанализа. Он переиграл судьбу, признал ошибки и сделал выводы.
Когда дребезжащий пазик наконец дотащился до райцентра, профессор твердым шагом направился к кассе автовокзала. Всё. Эксперименты с местным транспортом окончены. Сейчас он возьмет билет на ночной поезд, ляжет на чистые простыни купе и спокойно доедет до Москвы, оставив хтонические просторы за окном.
— Будьте добры, один купейный до столицы, — максимально вежливо улыбнулся он кассирше сквозь мутное стекло.
Женщина с начесом цвета перезрелой сливы посмотрела на него как на докучливое насекомое, зевнула и глухо рявкнула:
— Поезда отменили. Пути на ремонте. Только автобусы ходят. Следующий — через десять минут...
— Какой автобус?
— Тот на котором вы приехали.
Лев Самуилович замер. Воздух застрял в его горле. А за спиной, хрустя новой пачкой чипсов, вырос сияющий Толян:
— О, ништяк! Опять вместе едем! 
Профессор медленно повернулся к стеклу кассы. В его глазах отразилась вся безвыходность отечественной географии, помноженная на цикличность истории. Он вдруг понял, что все его многочасовые проклятия в собственный адрес, вся его тонкая интеллигентская рефлексия не стоили ровным счетом ничего перед лицом нечто великого и непостижимого. Мир не был хаотичным — мир был издевательски, монументально системным. И никакая гигиена ума тут помочь не могла.
Лев Самуилович глубоко вздохнул, расправил лацканы промокшего пальто, посмотрел прямо в глухие, подведенные голубыми тенями глаза кассирши и отчетливо, с безупречной петербургской дикцией, произнес на весь вокзал:
— Ну и козлы!
Затем подхватил свой потрепанный чемодан и твердым, уверенным шагом пошел штурмовать знакомый автобус. Он наконец-то стал абсолютно адекватен моменту.