Вересковое сердце. Глава II

Глава II: Дар, который нельзя взять
               ___________
Тот год был сухим, как пережжённый тост. Небо выцвело до такого белёсого оттенка, что на него больно было смотреть даже в сумерках, а утренние росы, которые раньше серебрили траву до самого полудня, теперь исчезали ещё до того, как первый луч солнца касался земли. Вереск чувствовал, как его корни, всегда такие цепкие и жадные, с каждым днём нащупывали всё меньше влаги, будто земля под ним превратилась в решето, сквозь которое вода утекала в никуда. Его кустарница, некогда гордая и сочная, теперь стояла с поникшими ветвями, и её листья, те самые изумрудные самоцветы, потускнели до цвета старой монеты. Цветы, которые он так любил дарить своему другу, осыпались, не успев распуститься, и лежали на земле сухими хлопьями, похожими на обгоревшую бумагу.

Вереск молчал. Он был из тех созданий, которые скорее сгниют изнутри, чем признаются в беде, потому что признание делало её слишком реальной. Но Ярко, надо отдать ему должное, был проницательнее любого взрослого в деревне. Он видел, как его друг всё реже выбирается из сердца древа, как его кожа-листва сереет, а на лбу, прямо под короной из молочных ветвей, появилась трещина. Она была тонкой, едва заметной, но Ярко знал: такие трещины не появляются просто так. Они похожи на те, что остаются на глиняных горшках после засухи.

И однажды, когда Вереск лежал на опушке и слушал, как жалобно, по-осеннему, шелестит почти мёртвая трава, Ярко пришёл к нему с подарком. Вернее, с тем, что он считал подарком. В его руке лежал камень. Не простой булыжник, а гладкий, серый, с тёплым светом внутри, будто в нём заперли маленькое солнце.

– Я украл его у отца, – выпалил Ярко безо всяких предисловий. – Прости, но я не мог иначе. Он даже не знает, что это такое. Это сердце старого колодца, его дед закопал в лесу много лет назад. Отец нашёл камень, хотел продать заезжим торговцам, а я… я подумал, что он может помочь тебе.

Вереск приподнялся на локтях-ветках, и сразу почувствовал, как камень излучает влагу. Не просто сырость, а настоящую, живую воду, которая пахла мятой и лесом. Кустарница за его спиной вздрогнула, и её корни зашевелились, будто голодные змеи, учуявшие мышь.

– Убери его, – сказал Вереск, и голос его прозвучал острее, чем он хотел. – Сейчас же.

– Но он же может тебя спасти! – глаза Ярко загорелись отчаянной надеждой. – Я чувствую, что он даёт воду. Ты только возьми его, и всё наладится!

– Нет, – покачал головой Вереск. – Этот камень не просто так лежал в колодце. Он держит воду для всей округи. Если ты его забрал, колодец уже высох. Твоя деревня, твоя мать, твой отец, твои сёстры останутся без питья. А я буду жить, зная, что стал причиной того, что они пьют грязную лужу и болеют.

Ярко сжал камень так сильно, что костяшки побелели.

– Мне плевать! – выкрикнул он, и голос его сорвался. – Ты умираешь! Если я не отдам тебе этот камень, ты превратишься в сухую палку, и я никогда больше не услышу твоего смеха. А колодец… мы выкопаем новый. Мы всегда копали колодцы, и ещё один выкопаем.

– Не выкопаете, – тихо ответил Вереск. – Земля сухая, Ярко. Она не даст воды, потому что всё, что было, ушло в этот камень. И если ты отдашь его мне, земля не простит тебя. Она будет мстить, пока последняя трава не сгорит.

Мальчик замер. Он понял, что друг прав, но от этого легче не стало. Потому что правда оказалась горше полыни.

– Тогда что мне делать? – прошептал Ярко, чувствуя, как слёзы начинают жечь глаза. – Я не могу смотреть, как ты угасаешь.

Вереск тяжело поднялся, опираясь на тонкую ветку, которая служила ему посохом. Он подошёл к Ярко и положил свою руку-ветвь ему на плечо. Это было похоже на объятие, только чуть колючее.

– Есть способ, – сказал он, понизив голос до шёпота, будто земля могла подслушать. – Под корнями моей кустарницы есть жила. Она глубокая, древняя, она питала моё древо ещё до того, как молния ударила в меня. Но она запечатана. Если её открыть, хлынет вода. Много воды. Она наполнит низины и затопит нижнюю часть деревни. Люди успеют уйти, но их поля и амбары погибнут.

– Это ужасно, – выдохнул Ярко.

– Это не выход, – согласился Вереск. – Но есть и другой путь. Твоя флейта, та, что я сделал из венка, она связана со мной. Я могу отдать тебе всю свою силу, до последней искры, а ты сыграешь на ней так, чтобы ветер принёс тучи. Если ты вызовешь дождь, я оживу. Но если не получится, я умру. По-настоящему.

– Почему ты всегда предлагаешь варианты, где кто-то должен умереть? – с горечью спросил Ярко.

– Потому что я родился из молнии, – усмехнулся Вереск. – В моей природе – риск. Но я верю в тебя. Ты всегда играл так, что птицы слетались с полей. Теперь сыграй так, чтобы небо сжалилось над нами.

Он протянул руку к флейте. Ярко взял инструмент, и в тот же миг тело Вереска начало таять, превращаясь в облачко золотистой пыльцы. Она оседала на корни, на траву, на руки мальчика, и последним, что Ярко услышал, был тихий шёпот:

– Играй, друг. Играй, пока я сплю.

И он остался один у подножия огромной кустарницы. Вокруг стояла такая тишина, что даже сверчки умолкли. Ярко поднёс флейту к губам и закрыл глаза. Он вспомнил мелодию, которую Вереск учил его на закате – странную, с резкими переливами, похожую на звук капель, падающих на камни. Он заиграл.

Первые ноты вышли робкими, словно у первоклассника на экзамене, но ветер подхватил их и понёс вверх. Вторые – смелее, и где-то за горизонтом небо вздрогнуло, будто его укололи булавкой. Третьи – и тучи начали собираться, медленно, но неумолимо, как стадо испуганных коров, которое гонят к загону. Ярко играл, не останавливаясь, даже когда пальцы начали кровоточить, даже когда слёзы застлали глаза, потому что он чувствовал: каждая нота высасывает из него жизнь, как сухая земля высасывает воду. Но он должен был доиграть. Он должен был.

И когда последняя нота замерла в воздухе, небо разверзлось. Ливень обрушился на землю с такой силой, будто сами боги решили вылить на неё все свои слёзы. Вода заливала трещины, корни, траву, и кустарница, которая стояла мёртвой, вдруг ожила. Её ветви распрямились, листья налились соком, а из ствола полилось мягкое зелёное сияние.

Дождь стих ровно через час. Из древа вышел Вереск. Он был полон сил, его новая корона из молодых побегов сияла, а глаза-цветы горели так ярко, что на них больно было смотреть. Он опустился рядом с Ярко, который лежал на мокрой траве без сил, сжимая в руках флейту, всю в крови.

– Ты сделал это, – прошептал Вереск, касаясь его лба.

– Ты… жив, – выдавил Ярко, пытаясь улыбнуться.

– Жив, – кивнул Вереск. – И я кое-что понял. Ты был готов пожертвовать всем, даже своим домом, даже жизнью, только чтобы спасти меня. Но настоящая дружба не в том, чтобы жертвовать. Она в том, чтобы верить. Ты поверил в меня, я поверил в тебя. И небо ответило.

Он наклонился и поцеловал друга в лоб. На месте поцелуя загорелся крошечный вересковый цветок. Ярко почувствовал, как силы возвращаются к нему, как усталость уходит, сменяясь тёплым покоем.

С того дня они больше никогда не искали лёгких путей. Они знали: если их связывает не выгода, а доверие, они могут свернуть горы. И каждое утро Вереск выходил из своего древа и видел, как Ярко бежит к нему, размахивая флейтой, и в их взглядах читалось: они справятся с любой засухой, с любой бедой, даже с самим временем. А кустарница, омытая дождём, зацвела так пышно, что её аромат чувствовали за три мили. Её цветы пахли не просто мёдом. Они пахли чудом.