Шекспир в провинциальной Италии

Несколько заметок о фильме Паоло Соррентино «Друг семьи»

Вернулся к «Другу семьи» Паоло Соррентино. Сначала мне показалось, что передо мной очередная вариация на тему Достоевского. Многие критики, кстати, так и считают. Но чем больше я думал о прихрамывающем ростовщике Джеремии, тем настойчивее мне вспоминался совсем другой персонаж…

Некоторые фильмы заканчиваются вместе с финальными титрами. Посмотрел, поразмышлял — если было над чем, — пожал плечами и перевернул страницу.

С «Другом семьи» итальянского режиссёра Паоло Соррентино получилось иначе.
Буквально в первые десять-пятнадцать минут фильма меня царапнула одна любопытная догадка. Не мысль даже, а скорее ощущение. Такое иногда бывает, когда читаешь умную книгу или смотришь хорошее кино: ещё ничего толком не произошло, сюжет только начинает разворачиваться, а где-то на периферии сознания уже возникает смутная ассоциация. Ты пока не можешь её объяснить, но она упорно не исчезает.
Впрочем, об этом своём предположении скажу немного позже. Сперва — несколько общих впечатлений о фильме.

Думаю, что это самая мрачная и, пожалуй, самая жестокая работа Соррентино из тех, что довелось увидеть. В «Последствиях любви» есть меланхолия. В оскароносной «Великой красоте» — поэзия. Даже когда режиссёр рассказывает об одиночестве, старости или утраченных надеждах, он обычно оставляет зрителю хотя бы намёк на эстетическое утешение. Красота не спасает его героев, но хотя бы позволяет им дышать.

В «Друге семьи» воздуха почти нет.

Главный герой фильма, ростовщик-уродец Джеремия де Джеремеи, превращает человеческую жизнь в цепочку финансовых сделок. Хромой горбун бегает по провинциальному городку и покупает не вещи, а людей. Их слабости, их отчаяние, их будущее. Он словно чувствует беду раньше других и появляется именно там, откуда человеку уже самому не вырваться.

Но, пожалуй, больше всего меня поразило пространство фильма.

Джеремия живёт — точнее, проживает — со странной мамашей в каком-то тесном, дурно пахнущем логове, которое трудно назвать домом. Там всё кажется уменьшенным, перекошенным, сдавленным. Комнаты напоминают норы, заставленные затхлой мебелью. Стены будто надвигаются на человека. Трудно вспомнить другого персонажа у Соррентино, который жил бы настолько убого, хотя денег у ростовщика куры разве что не клюют.

В какой-то момент подумал, что «Друг семьи» — это своеобразная анти-сказка. В сказках Красота спасает. В сказках чудовище может оказаться заколдованным принцем. В сказках любовь наделена силой преображения. В городке Джеремии ничего подобного не происходит. Любовь не рождается. Появившаяся было Красота не спасает, а, напротив, обманывает и, если точнее, жульничает.

На одну очень любопытную деталь меня навёл давний приятель,тезка. Он любит и очень хорошо знает Италию, много раз там бывал. Олег обратил внимание на оригинальное название фильма — L’amico di famiglia. Звучит певуче, почти как менуэт. Мягко, по-домашнему.

Для итальянца «друг семьи» — человек почти свой. Тот, кого знают много лет. Кому доверяют. Кого пускают в дом. Кто посвящён в семейные дела. Это может быть адвокат, врач, иногда финансовый посредник.

Джеремия входит в дома именно так — как не чужой. Он не просто кредитор. Он хранитель слабостей. Знает, кто разорён, кто боится будущего, кто готов унизиться ради денег. Он паразит внутри семьи.

У Соррентино слово «друг» звучит мягко, но ощущается… как пассатижи. Друг, которого нельзя выгнать.

То самое смутное ощущение, возникшее в первые минуты фильма, не исчезало. Через несколько дней я пересмотрел «Друга семьи» и, как водится, полез в интернет читать чужие мысли. Любопытно же проверить собственный домысел, возникший буквально в первых кадрах фильма.

Многие серьезные критики называют эту картину «самым достоевским фильмом Соррентино».

Очень любопытно.

Джеремия действительно напоминает некоторых героев Достоевского. Особенно человека «Записок из подполья». В ростовщике чувствуется та же болезненная смесь унижения, гордыни и обиды на весь мир. Его сознание изуродовано тем же жгучим коктейлем зависти и жажды власти. Достаточно вспомнить достоевскую «мышь в действии».

Джеремия одновременно жертва и хищник. Человек с диагнозом — невозможность любви.

Один из весомых киноведов даже назвал персонажа Соррентино «итальянским человеком из подполья».

Хорошая формулировка. Я почти согласился. Но тут возникла проблема.

Чем больше я думал о Джеремии, тем меньше видел перед собой героя Достоевского. Вернее, Достоевский никуда не исчезал. Его присутствие ощущалось совершенно отчётливо. Но рядом всё время маячила тень другого гения — Шекспира.

Мне показалось буквально сразу, что Джеремия — своеобразная реинкарнация Ричарда III усилиями Соррентино.
 
Возможно, это исключительно моя фантазия. Быть может, Соррентино вообще не держал Шекспира в голове, когда снимал фильм. Но присутствие английского классика в этом провинциальном городке неподалёку от Рима показалось мне слишком настойчивым, чтобы его игнорировать.

Попробую объяснить.

Ричард в пьесе сразу объявляет себя существом, которого вышвырнули из нормального человеческого мира. Он уродлив, искривлён, не создан для любви. И делает вывод: если любовь недоступна — остаётся власть.

У Джеремии почти та же логика существования.

Он тоже изгой. Ему, как и Ричарду, судьба указала на дверь. Он физически неприятен: тоже хромой, перекошенный, с той же почти «сухой» рукой. Социальный маргинал, лишённый возможности быть любимым.

Но Джеремия не герцог Глостерский. Поэтому выбирает другую форму силы — деньги.
Вспомним знаменитую сцену, где урод Ричард убеждает красавицу леди Анну стать его женой. Для театра это почти невозможное чудо манипуляции.

В фильме Соррентино возникает похожая драматургическая иллюзия. Наблюдая, как ростовщик всё глубже входит в жизнь Розальбы, я буквально подпрыгивал от удовольствия. На экране разворачивалось современное прочтение шекспировского сюжета. На какое-то время действительно начинало казаться, что происходит невероятное и Джеремия, подобно Ричарду III, почти завоёвывает сердце красавицы.

Оказывается, уродство можно победить хитростью и настойчивостью.

Но Соррентино резко разрушает эту иллюзию. И здесь начинается самое интересное.
У Шекспира движение к приговору судьбы происходит постепенно. Власть новоиспечённого короля рушится, союзники исчезают, и он остаётся один. У Соррентино крах происходит почти мгновенно — через обман. А если точнее — через жульничество Красоты.

В обоих случаях герои теряют свою власть. И Ричард III, и Джеремия проигрывают. Но поражения эти совершенно разные.

Ричард проигрывает политически — его власть уничтожена.

Джеремия проигрывает экзистенциально — он понимает, что никогда не сможет покинуть свой мир. Ему ни за что не выбраться из своего дурно пахнущего логова.

Финал «Друга семьи» оказался для меня даже холоднее шекспировского. Нет битвы. Нет трагического величия. Есть просто возвращение в прежнюю захламленную пустоту — затхлую и безысходную.

По-моему, шекспировские визуальные и драматургические параллели в фильме читаются довольно отчётливо: физическая деформация, холодный ум, способность манипулировать людьми, иллюзия власти, неизбежное поражение.

Соррентино словно погружает Ричарда III в наши дни — в мир мелких долгов, свадебных кредитов и провинциальных сделок. Именно эта мелочная среда делает трагедию особенно жестокой. Если у Шекспира это король, то у Соррентино — ростовщик из маленького городка. Такой цивилизационный виток через четыреста лет: от гибели на поле брани с мечом в руках — к тихому сползанию обратно в логово мелких финансовых пакостей.
 
Возможно, именно поэтому меня и не отпускало то странное ощущение, возникшее ещё в первые минуты фильма. Я смотрел историю провинциального итальянского ростовщика, а где-то рядом всё время маячила тень Ричарда III. Не короля. Не героя исторической хроники. Просто человека, который однажды решил заменить любовь властью.

За четыреста лет власть изменилась.

Любовь — нет.

Олег Кутуев