Маленькая Леночка. Роман. Глава 1

         Город сиял и переливался неоновыми огнями, настойчиво посылая новогодними гирляндами сигналы в мозг о неизбежном грядущем празднике и вступая в конфликт с хозяйничающими там призраками из прошлого, которые были преступно безразличны ко всему происходящему. Они то прятались под коряги настойчивого нежелания общаться с искрящимся настоящим, то спускались назойливыми улюлюкающими мартышками по лианам Лениных воспоминаний в самое уязвимое и незащищенное место в душе, закопченное невеселым другом под названием ОДИНОЧЕСТВО, воткнувшимся своей ахиллесовой пятой в сердечный центр Лены в ожидании педикюра. Все попытки стереть с его уродливой физиономии скорбное выражение, лицемерность которого выдавал насмешливый оскал, потерпели фиаско, сколько бы байтов информации о ценности и полезности этого состояния Лена не заталкивала в свою бестолковую голову. Даже мощная фраза, слетевшая однажды с уст чернобородого джентльмена из бездонных глубин интернета и с эмоциональной джигитской выразительностью прилетевшая в её грустные уши: «Одиночество – это когда тебя никто не понимает, а свобода – это когда тебе на это наплевать», не убедила её, а лишь вызвала очередной фонтан слёз, потому что выяснилось, что Лена ещё и не свободна…
          Она ехала по знакомым улочкам небольшого городка, в котором родилась пол века назад и где пустила глубокие, как у саксаула, корни, навечно воткнув себя в неизменные географические координаты, надоевшие Лене не меньше, чем она им. В тяжёлой голове, словно в центрифуге, крутился один единственный вопрос: неужели этот гадкий и назойливый сон всё же сбудется? Когда он в первый раз распотрошил её ночь, будто железные когти Фредди Крюгера, десять или двадцать лет назад? Лена в гордом одиночестве сидит за новогодним столом под бой курантов, задумчиво разглядывая вытянувшуюся по струнке бутылку шампанского в золотом колпачке, такую же одинокую, как и она, а та, в свою очередь, торжественно выпятив свою стеклянную грудь, насмешливо спрашивает: «Ну что, старуха Изергиль, допрыгалась? Откупоривать собираешься, или так и будем таращиться друг на друга до утра?» Сегодня ночью Лена снова проснулась от хлопка вылетевшей из бутылки пробки, а утром воспоминания о сновидении уничтожили последние остатки её сдержанного оптимизма, заставив мурашки табуном пробежаться по больной Лениной спине от недоброго предчувствия. Встретить новогоднюю ночь в одиночестве - всё равно, что встретить в лоб танк на своей дорожной полосе: не менее страшно и неожиданно. Возможно, леденящий душу сон остался бы без внимания, если бы не завидная регулярность, с которой он наведывался к Лене в гости, как Винни-Пух к Кролику, распухая от её ужаса и застревая в мозгах на целый день. Тем более, что имелся у него один закадычный приятель ещё с тех времён, когда герои Лениных сновидений медленно превращались из небесных ангелов в земных обитателей. Горячо любимая мамочка, самый драгоценный человек, без которого маленькая Леночка не мыслила своего существования, мама, которой никогда не было много и по которой она постоянно скучала, стоит наверху длинной лестницы во дворе их дома и машет рукой. Внезапно мамина нога начинает дергаться и подгибается, встревоженное лицо искажается от боли, и мама падает и катится по бесконечным ступенькам вниз… Маленькая Леночка бросается к ней навстречу, крича от ужаса и отчаяния, и её детский голосок срывается и превращается в писк комара…
          Этот регулярный ночной кошмар занял лидирующее положение в коротком списке Лениных вещих снов. В шесть лет ей уже приходилось  провожать сильно хромающую маму на работу и встречать оттуда вечером, в десять лет Лена помогала маме-инвалиду передвигаться по дому, а в тот роковой день, когда убитая горем десятиклассница вернулась из больницы после операции, о которой до сих пор вспоминала с содроганием, она застала беспомощно лежащую женщину в кровати, откуда той уже не суждено было подняться до самой смерти, в течение долгих семнадцати лет…
          Лена встряхнула головой и попыталась переключиться на другие мысли. У неё было обычное питерское настроение: попеременно хотелось то кофе и поэзии, то выстрелить с Авроры и побежать с матросами куда-то. Надо сказать, что Лена относилась к разряду особо эмоциональных и чувствительных эстетов, способных расплакаться от трели весёлой пташки или запрыгать утром у окна от восторга, глядя на восходящее пылающее солнце в оранжевом ободке. Волнующее нерукотворное творчество матушки-природы, изящно создающей изменчивые дивные пейзажи: горящие лиловые закаты и пробуждающие первобытную радость золотистые восходы, бирюзовые волны морей и игристая сочная зелень шелестящих резной листвой деревьев восхищало и вдохновляло Лену не меньше, чем ваяния рук человеческих. Незатейливая в своей простоте или, напротив, величественная и гордая архитектура; пышные или не претендующие на роскошь убранства зданий; изогнутые или натянутые в воздухе, как струна, мосты; пушистые ковры сочных газонов и радующий глаза благоухающий бархат аккуратно посаженных цветов… Упасть в пёструю клумбу и любоваться небом, раскинув руки в стороны и втягивая в ноздри ароматный лепесток, наклонившийся к носу, вспоминая слова Иоанна Кронштадтского: «Целую руку, тебя создавшую», было давней Лениной мечтой. Даже составляя маршруты из точки А в точку Б на своём стареньком авто, Лена делала акцент на «вид из окна», а про выбор отеля на время отпуска и говорить не стоит. Он должен был располагаться исключительно в самом райском уголке, где жар-птицы роняют свои волшебные перышки на белые барашки синих волн, бьющихся о Ленино окно и уносящих из Лениного не очень толстого кошелька не очень большие финансовые возможности в бездонное лазурное море… Но самое главное и важное, перед чем меркло всё остальное и о чём так много и развернуто размышлял Шопенгауэр – музыка, прекрасная музыка, которая объединяет всех, кроме соседей; «только в которой гармония есть», апофеоз свободы, бессознательная мудрость, легкое счастье, за которое не надо долго и надрывно бороться, его надо просто слушать и слышать. Как не повезло людям, страдающим музыкальной ангедонией и воспринимающим музыку лишь как набор ненужных и отвлекающих звуков! Каким камертоном настраивают они звучание своей души? Кстати, не этот ли философ считал одиночество прекрасной возможностью избегать «создаваемую дураками суету» и «увидеть в себе то, что ты есть на самом деле»? Что Лена видела в себе? Потерянную и никому не нужную стареющую женщину? Ну уж нет, как бы не так, вовсе не стареющую, а бесконечно взрослеющую… Но вот остальное, похоже, видела. И эта грустная картина потерянности заслоняла собой всё остальное содержимое Лены, почему-то до сих пор не проявленное… В ней точно что-то было, неуловимое и пока неосязаемое, но уже разбуженное внутренней, неподвластной Лене стихией, и оно пыталось расшевелить свою хозяйку, однако Лена в отчаянии сидела на верхнем этаже многоквартирного человейника и никак не могла понять, кто и зачем грохочет ей по батарее снизу, если она не шумит и тихонько плачет в уголке, поджав колени… Неужели она затопила своих нижних соседей слезами???
         А за окном мелькала настоящая предновогодняя сказка, отчего губы у Лены невольно растянулись в блаженной улыбке, и пуховая шапка защекотала щёки. Вот её любимый весёлый дом… Нет-нет, не весёленький, где всем весело, пока доктор не опечалит укольчиком, а где окна танцуют разноцветными бусами гирлянд, каждое на свой лад: где-то окошко плачет от счастья синим дождём, а где-то подмигивает яркими огоньками под воображаемую музыку. Сейчас будет её любимый балкон, с неоновым зоопарком… Лена притормозила и помахала рукой светящему оленёнку, казавшемуся бриллиантовым и поэтому очень притягательному, а потом – переливающемуся перламутровыми блёстками белому мишке, протянувшему свои пухлые лапки к Деду Морозу, словно выпрашивая у него бочонок мёда. Следом за сказочным домом проплыл печальный дом, жильцы которого забыли о приближающемся празднике, и потому он выглядел, как чёрная космическая дыра среди мерцающих звёзд Вселенной, и казалось, что вот-вот мохнатая лапа зелёного Гринча, укравшего Рождество, выставит в окно свою волосатую фигу. Это мрачное здание прямо-таки возмутительно омрачало атмосферу предновогоднего возбуждения и однозначно нуждалось в «выручай-человеке», как покупатель в «выручай-карте». Скорее бегите к своим новогодним закромам, зазевавшиеся обитатели загрустившего домика!  Срочно доставайте гирлянды из пыльных коробок с новогодними игрушками, поднимайте тяжёлые веки заспанных глаз своих окон, пусть они подарят людям, упорно верящим и не верящим в счастье, свой весёлый новогодний блеск и надежду на то, что в этот раз всё точно сбудется! Выручайте свой дом и остальных обитателей земного мира, потому что печалью в сердце отзывается ваш намёк на то, что праздник скоротечен или, что ещё хуже - и вовсе нет никакого праздника… 
          Мурчало Ленино любимое «Монте Карло», фаворит среди радиостанций, которые она слушала за рулём, и Лене внезапно захотелось включить музыку на всю катушку и открыть окно машины, чтобы поделиться своим настроением с улицей.  Воображая, что она подпевает, Лена загнусавила: «Sunny, yesterday my life was filled with rain». Да, чем только не была наполнена её жизнь ещё вчера! Но сейчас нестерпимо хотелось узнать: а чем наполнится её жизнь завтра? И будет ли, наконец, долгожданная вишенка на торте? До наступления Нового года оставалось ещё четыре недели, и шансы на то, что негодник сон останется с носом, пока существовали. Слабенькие, конечно, но были… И её желания еще успеют обалдеть от её возможностей… Лена попыталась отмахнуться от мысли, что в последний год всё стремительно менялось в её жизни, словно ворвавшаяся из непонятной пока сказки, то ли доброй, то ли страшной, волшебная сила уносила всё, что входило в привычный уклад Лениной бурлящей жизни, и освобождала место для неведомого и пугающего своей неопределенностью будущего. Казалось, что жизненный сценарий Лены был впечатан в жёсткую матрицу, которая чётко, с математическим подходом, в пятидесятилетний юбилей своей пленницы решила круто снести Тунгусским метеоритом две тысячи квадратных километров дремучих лесов жизненных событий, выращенных Леной за полсотни лет, а заодно и их последствий. Двадцатилетний сын Егорушка на следующий день после празднования её юбилея покинул родные пенаты и начал вить гнёздышко со своей девушкой самостоятельно, на прощанье клюнув Лену в центр материнской привязанности и оставив там глубокую дыру. А тридцатилетняя дочь получила наследство, и Лена-бизнесвумен, убедившись, что большая Катюшина семья теперь точно wealthy and healthy, деликатно отстранила свою любимую дочь от бизнес-партнерства, так как совместная деятельность мамы с дочкой в несомненную пользу последней уже давным-давно вызывала у обеих нервную изжогу и душевную отрыжку. Для полного хэппи-энда к Лене-риэлтору вернулась долгожданная удача и принесла много сделок с недвижимостью, что позволило Лене-репетитору сократить ежедневное количество учеников по английскому языку с четырех до двух. Да, такую разноплановую деятельность приходилось ей осуществлять, эквилибристически уравновешивая содержимое своего кошелька, энергетических ресурсов и серого вещества в голове. Данная перемена довольно благоприятно сказалась на далеко не могучем Ленином рюкзаке здоровья, висящем на хрупких плечах, потому что пожар от напряжения в уже не молодой головушке, который неизменно начинался на третьем ученике, больше не вспыхивал. Не новым за этот год было лишь то, что её четвертый муж, он же третий, вечно молодой и вечно пьяный, очаровательный и страшно привлекательный мужчина, на двенадцать лет моложе Лены, в очередной раз был выставлен из дома за любовь к огненной воде и все вытекающие из этого любовного треугольника последствия. С тех пор прошло уже полгода, но что-то останавливало Лену от развода: то ли она выжидала самопроизвольной развязки, то ли ей уже опостылило махать дирижерской палочкой, заставляя их семейный оркестр играть то Свадебный вальс Мендельсона, то Похоронный марш Шопена. Более того, Лена изрядно вымоталась за четырнадцать лет от бесконечно повторяющихся сценариев, суть которых идеально выразили бы слова Гегеля: «История повторяется дважды – сначала в виде трагедии, потом в виде фарса». В своих вечерних и утренних молитвах она просила, чтобы её супруг, который, как Карлсон, всегда возвращался после очередного цикла отчуждения, встретил положительную молодую женщину с банкой соблазнительного лечебного варенья под мышкой, притягивающей к ней Виктора и отпугивающей от Лены. Отшлифовывая свою формулировку внесением небольшого уточнения: Виктор должен полюбить эту женщину так, что станет способным больше работать и меньше пить, а та, в свою очередь, захочет подарить ему наследника или наследницу, Лена вешала их три счастливые рожицы на пушистую елку  нового безоблачного будущего, и радостный игрушечный Дед Мороз под зелёными еловыми ветками протягивал набитый перспективами подарочный мешок, ослепляя всех многообещающей улыбкой. Ведь теперь о Викторе не скажешь, что мужчина без денег – мужчина бездельник, и от того, что «любовь здесь больше не живет», водка, наконец, потеряет свое свойство превращать душевную боль в головную и стартанёт в космическую высь, дотла сгорев в стратосфере. Лена же, мудро и основательно, как и положено зрелым девочкам в её возрасте, найдет достойного мужчину со всеми дополнительными опциями и грациозно поплывет по морю счастливых любовных отношений, переходя с кроля на брасс, а с брасса на баттерфляй…
           И в самом деле, почему бы не рвануть, стирая лопатки, навстречу мечте? Разве не было в её удивительно «замороженной» внешности, практически не меняющейся на протяжении последних двадцати лет, намёка на скрытый Божественный план, который должен был осуществиться с большой задержкой по каким-то только известным Богу причинам? Например, по причине её отчаянного нежелания набираться ума и мудрости? Лена выглядела довольно свежо и молодо, была стройна и подтянута, и встречаясь с женщинами своих лет, всегда испытывала непреодолимое желание обращаться к ним на «Вы», потому что дамы буквально давили на кнопку её восприятия свой зрелой солидностью и казались выше званием по старшинству. К ней же иначе, как «девушка», никто не обращался, и Лена давно привыкла не реагировать на вытянутые от удивления лица людей, когда те вдруг узнавали, что Ленино потомство представлено не только детьми, но и внуками. Если же в глазах недоверчивых граждан начинало предательски просвечивать подозрение в её размножении в пубертатном периоде, Лена отшучивалась: «Я безнадёжная тугодумка, и старею со скоростью своей черепахомысли!». Иногда фраза: «Не может быть, вам нельзя дать больше тридцати пяти лет!» её даже обижала. Дорогие мои, у меня через раз в магазине просят показать паспорт, когда я покупаю бутылочку красного сухого вина! Правда, увидев в паспорте фото, заслуживающее похвалы самого талантливого абстракциониста, продавцы отказывались верить, что глупое расплывшееся лицо с расположенными на нём по диагонали круглыми глазами, уставшими ждать вылетающую птичку, и разбежавшимися от неожиданности в разные стороны носом, челюстью и бровями, покинувшими голливудскую матрицу, когда птичка наконец вылетела, - что вся эта сборная солянка принадлежит улыбающейся женщине, протягивающей свой документ, и требовали предъявить что-нибудь ещё. И Лена предъявляла своё лицо, представляя кассира объективом камеры и тут же превращаясь в точную копию фотографии в паспорте, с трудом при этом сдерживаясь, чтобы не высунуть язык и не спросить: «Всё, уродина опознана?»
           Однако ничего странного в Лениной моложавости не было. Если существует связь между состоянием мозгов и внешним видом человека, то Лена являла собой её несомненное доказательство. Те неоспоримые закономерности жизни и четкие правила, которые нормальный человек усваивает для себя к тридцати годам, Лена открыла для себя только к пятидесяти годикам и с очень страшным скрипом. Однако, гарантировал ли этот факт, что она дотянет до девяноста лет с благовидным сморщенным, но умным личиком шестидесятилетней старушки, оставалось загадкой. Если вообще дотянет! Но это уже на усмотрение Господа, сама она ещё не определилась, хочет ли такого подарка, потому что, исходя из наблюдения за поведением серого вещества в своей голове в последнее время, это самое вещество открыто намекало Лене, что к её девяноста годам оно уже дважды успеет отпраздновать свой столетний юбилей. 
           Коллеги Лены, озабоченные отсутствием проявления признаков старения у её внешности, занялись изучением беспокоящего их вопроса и стали настаивать на наличии у Лены загадочного гена Мафусаила, который случайно намотался в процессе эволюции на Ленину нить ДНК. Робкое предположение счастливой обладательницы мафусаильного гена о том, что у неё может быть звёздная душа, коллегами не было принято во внимание, потому что данное обстоятельство порождало неравноправие между ними и Леной. А одна мадам очень рассмешила Лену, когда услышала, сколько ей лет, и с неподдельным ужасом воскликнула: «Вы что, ведьма?!» Как православной христианке, Лене впору было бы перекреститься, но она лишь ответила: «Нет, но далеко и не ангел, к сожалению». Своя внешность Лену вполне устраивала, и она с благодарностью к Богу бережно ухаживала за тем подарком, который был дан ей при рождении, ни в коем случае не вменяя его получение в свою заслугу. «Не уповай, душе моя, на телесное здравие и на скоромимоходящую красоту, видиши бо, яко сильнии и младии умирают; но возопий: помилуй мя, Христе Боже, недостойного». Лена подмечала, что с годами её красота становилась более утонченной и мягкой: после множества причесок и окрасок волос, от которых была потеряла треть копны на голове, она уже двадцать лет носила длинные, прямые каштановые волосы, редко убирая их в хвост. Лицо её до сих пор было без видимых морщин, шея упругая, а глаза-хамелеоны меняли свой цвет в зависимости от времени суток и окружения: голубые на улице при дневном свете, зеленоватые на солнце и серые в помещении.  Конечно, Лена имела миллион секретиков, как оставаться стройной, слегка смуглой и гладенькой, но к пластическим операциям и элексирам молодости, накапанным чёрно-белыми магами в алхимический флакончик под нашептывание древних заклятий, это не имело никакого отношения. Слава Богу, что Лена получила небольшие приятные бонусы к бесчисленным житейским проблемам и неприятностям! По всем французским меркам она была настоящей красавицей, ведь по мнению тех же самых французов, в каждой прекрасной женщине непременно должно быть что-то гаденькое. Воплощая это правило в жизнь, природа наградила Лену непропорционально большой головой и крупным носом, который с возрастом, как ни странно, всё меньше бросался в глаза. Похоже было, что он самоотверженно принял решение стать первым органом, с которого начнется физиологическое усыхание его доблестной обладательницы. По прошествии десяти лет с момента воцерковления Лены нечто неуловимо хищное и холодное исчезло из выражения её лица, смягчив его черты, и улыбка всегда выплывала на него из души и сердца при общении с людьми. Лена любила их, по крайней мере, ей так казалось, и старалась относиться к ним с состраданием, ведь все они вместе с ней были частью сложного и редко приветливого мира, где добро и зло тысячелетиями ведут бесконечную борьбу, прекрасно осознавая, что пальма первенства не достанется никому – как дню или ночи, зиме или лету, женщине или мужчине, югу или северу, свету или тьме, потому что одно просто не может существовать без другого. Ибо всё на Земле, отвергая законы троичности, пребывает в линейной иллюзорной дуальности, которая разрывается только вертикалью вечности, когда светлое уносится вверх, а тёмное проваливается вниз, соблюдая неизменный баланс, без которого наполненная жизнью вечность превратится в пустоту. Но и в вечности изменчивость – основа мироздания, и свет, истощаясь, гаснет, а тьма просвещается… 
           Внезапно Лена вздрогнула от телефонного звонка и чуть не въехала в резко затормозившую впереди машину. Больная поясница тут же прислала пламенный привет в виде разноцветного новогоднего фейерверка перед глазами, а высунувшаяся из окна остановившейся впереди машины рука водителя пальцем продемонстрировала символ презрения. Хорошо, что хоть телефон ещё звонит! Значит, она не до такой степени одинока, когда звонит только будильник… Кукольный деревянный голос в трубке с энтузиазмом предложил Лене взять потребительский кредит по пониженной ставке всего лишь двадцать процентов, восторженно намекая, что через пять лет Лене придётся отдать банку, щедро поделившемуся с ней своими денежными ресурсами, всего лишь вдвое больше взятого! Какая невиданная щедрость: дав одну лопатку, у тебя потом заберут всего лишь две, а не пять и не десять!.. Полезное для таких случаев приложение в её телефоне всегда указывало на спам, но, к сожалению, информация о звонившем отражалась на дисплее телефона, а за рулем Лена всегда пользовалась беспроводными наушниками. Если бы звонил не робот, а колл центр, Лена с удовольствием пообщалась бы с диспетчером, прочитав ему нравоучение в своей дипломатично-ироничной манере и закончив выступление просьбой дать номер личного телефона звонящего, чтобы Лена ежедневно, утром и вечером, могла так же вдохновенно предлагать свои услуги, широкий спектр которых раскрывался бы как минимум полчаса…
          Почему бы вместо множества неудобных законов, которые создают для удобства народа, не принять один удобный: приличный штраф за рекламу своей удивительной, пожизненно необходимой продукции, используя номер чужого личного телефона? Лена тут же хмыкнула – новый оксиморон родился: «удобный закон для народа»! Хотя, если убрать «для народа», то от оксиморона останется одна голая правда, ведь законы однозначно придумываются для чьего-нибудь удобства, иначе зачем они нужны? Вопрос в том, кому они нужны! Конечно, для удобства тех, кому на Руси жить хорошо… Как говорится, законы – это паутина, сквозь которые крупные насекомые прорываются, а мелкие мушки застревают. Однако, надо отдать должное нашим законам: ничего плохого в регуляторах общественных отношений они не содержат, плохое заключено в пространстве между их строчек, где умы, имеющие склонность отягощаться жадностью и жаждой лёгкой жизни, достаточно вальяжно разгуливают, отодвигая своей жирной ногой функцию их непреложного исполнения в сторону законопослушных граждан...
          Да, всего лишь каких-то двадцать пять лет назад первые мобильные телефоны были весом и размером чуть меньше кирпича, и их модно было носить на шнурке на шее, причем никого не останавливало появление глубокой вмятины на шее после двухчасового ношения тяжеловесного аппарата, словно счастливого обладателя дорогостоящего груза только что вытащили из петли. Как и не смущал тот факт, что сестрица Алёнушка умудрилась потонуть с грузилом подобного веса на шее в глубоком озере под отчаянное блеяние козлёночка-Иванушки. Свою первую Nokia Лена прекрасно помнила: она купила её у своего коллеги в далёком 1995 году за семьсот долларов, спустя год после того, как на одном из просмотров квартиры на Гражданке она изумленными глазами таращилась на загадочный скворечник с антенной, в который разъяренный агент орал: «Ну, где вы?! Почему вас нет на месте?!! Говорите быстрее, у меня минута стоит восемьдесят девять центов!!!». В те волшебные времена один доллар можно было купить за пять тысяч рублей, то есть за эквивалент нынешних пяти рублей с учетом Ельцинской денежной реформы, произведённой в целях экономии краски на денежных банкнотах и убравшей сразу три нуля, которая с учётом инфляции за тридцать последующих лет благополучно вернула соотношение курса на прежнее место. Но тогда… На свои первые заработанные триста долларов Лена полностью обновила гардероб в Питерском «Пассаже» и целый месяц кормила свою большую семью невиданными заморскими штучками, которые родители с Катюшей, прежде чем отправить в рот, внимательно изучали со всех сторон, словно дикари Папуасского племени, впервые зажарившие белого человека.  Лена хихикнула, представив реакцию окружающих, если бы кому-нибудь в те времена пришло в голову поводить пальчиком по узенькому и абсолютно не сенсорному экранчику телефона, под которым в несколько рядов возвышались крупногабаритные кнопки. И захочешь, да не промахнешься! А сейчас… Попытался смахнуть крошку с дисплея телефона - и тут же заблокировал двадцать пять друзей, купив при этом трактор.
          В удивительное время родилась Лена! Всё так стремительно менялось: политический уклад, научные достижения, информационные технологии… Она успела пожить при развитом социализме (или недоразвитом коммунизме?), при перестройке и, наконец, при демократии. Чего ожидать дальше? Как выразился один известный политик, страна не вынесет еще одной победы демократии. Судя по всему, придется топать к капитализму, хотя, похоже, мы уже давно натоптали капиталистическую площадку размером со страну, только все сделали вид, что не поняли.  Лена побывала в октябрятах, пионерах и комсомольцах, а вот в коммунистическую партию вступить не успела, потому что началась перестройка, и судьба зайчика из анекдота того времени, который вечно куда-нибудь вступал, определяя кучку на вкус, Лену миновала… А ведь могла! В школе она подавала большие надежды и была активисткой: сначала командиром октябрятской звёздочки, а затем старостой класса, умудрившись однажды отчитать свою лучшую подругу на классном часе за какую-то провинность. Вот она, большевистская идеология, которая породила Павликов Морозовых: «Ради красного словца Павлик заложил отца»… Правда, в старших классах Лена задорно съехала со школьной карьерной лестницы по широким школьным перилам, потому что её стали больше интересовать подростковые тусовки и дискотеки, даже отдаленно не  напоминающие нынешние ночные клубы с кислотной музыкой и дурью, от которой голова под утро превращается в огромную бородавку на шее. Тем не менее, Лена даже в то светлое время умудрилась обрасти друзьями, не попадающими в категорию благополучных, и на школьном выпускном вечере получила аттестат почти с отличием и неудовлетворительным поведением, а в её школьной характеристике красовалась шедевральная фраза: «Проявила неординарные способности ко всем школьным предметам, но неадекватна в выборе друзей». Спасибо, что не просто «неадекватна».  Спустя тридцать лет серьёзная мадам в полосатом костюме по имени Жизнь, поправив пенсне на своем строгом учительском носу, также протянула ей бронзовую статуэтку за третье место в конкурсе на неадекватность в выборе мужчин и едко прошипела в ухо: «Приходи попозже, для тебя и золота не жалко…»
          Лене ещё посчастливилось часами сидеть в библиотеке, вдыхая дымчатый аромат книжных страниц, уносящий в детство, в почтовое отделение, где работала мама и где она часами читала свежие, пахнущие типографской краской газеты и журналы «Крокодил», «Пионерская правда», «Мурзилка», рядом с которыми ворохом лежали стопки непонятных взрослых газет под громкими названиями «Правда», «Труд» и «Известия» с портретами старых дядей и дымящих заводских труб, кричащими заголовками о пятилетке за три года и крестиками и галочками перед «съезд КПСС». Двадцать лет назад, когда она училась на факультете иностранных языков, возможности интернета лишь набирали свои обороты и были по сравнению с сегодняшним мировым гигантом трёхлетним капризным и вечно болеющим ребенком, поэтому невозможно было написать курсовую или диплом, не просиживая часами в читальном зале Маяковки, единственной библиотеке в Питере, в которой был иностранный отдел. Там Ленины глаза расползались в разные стороны, как фары у татры, в упорном стремлении обнаружить в покачивающихся небоскребах из книг на библиотечном  столе заветную репку знаний, а потом позвать из недр своих раскалённых от напряжения мозгов дедку, бабку, внучку и Жучку, чтобы вытащить её и ценой многодневных усилий слепить громоздкий научный кулич под названием «Употребление перфекта в английском языке» или дипломную работу «Сравнительный анализ английских и русских пословиц о семье». Может, поэтому голова большая? Интенсивный мыслительный процесс превращает человека из потенциально разумного существа в практически думающую личность, и именно в институте Лена постигла эту истину, когда её мысли постепенно превращались из сухопутной, еле передвигающейся черепашки в грациозную и быстро плавающую черепаху карета-карета… Когда Лена по окончании учёбы явилась в деканат, чтобы получить свой честно заслуженный красный диплом, декан пожал ей руку и гордо объявил, что наконец-то их учебное заведение может похвастаться уникальной и честно самостоятельной, даже без помощи научного руководителя написанной дипломной работой. Лена, в свою очередь, вежливо поблагодарила главу института за то, что он вместе с отсутствующим научным руководителем подарил ей восхитительную возможность сходить с ума и давиться сгрызенными ногтями в одиночку. Однако самый потрясающий вывод из её дипломной работы не имел никакого отношения к лингвистике и был достаточно пессимистичным и обескураживающим: если наибольшее количество английских пословиц о семье посвящалось сварливой жене, то место героя большинства русских пословиц занял пьющий и бьющий свою жену мужик.
          Мужик… Мужчина…. Муж… Ну почему всегда так? О чём бы Лена не начинала думать, всё неизменно перетекало и оформлялось в эту до сих пор непостижимую для её понимания и недостижимую для мечтаний фигуру, которая, как показал опыт её предыдущих отношений, так и осталась абстрактной. Это её индивидуальная особенность, или уже попахивает неврозом навязчивых состояний? Кто про что, а вшивый про баню! «И оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью, так что они уже не двое, но одна плоть».  Лена обречённо и с хронической тоской подумала, что она уже трижды прилеплялась к разным мужчинам и так же лихо от них отлеплялась, нигде не отыскав своего счастья и ни с кем не обретя покой, увеличив количество расклеившихся плотей в мире на четыре. Уважительные причины разводам, на достаточно самоуверенный Ленин взгляд, несомненно, были, но причину, как и пластырь, можно приклеить на любое место, и что это меняет? Двадцать первый век сорвал юбки с женщин и с невротическим остервенением начал напяливать их на представителей сильного пола, в связи с чем последние стали утрачивать своё гордое название. Тяжёлое эхо пресловутой эмансипации смачно врезалось в стену уже давно не слишком больших социальных различий между женщиной и мужчиной, и разлетевшиеся в разные стороны острые осколки заклеймили уродливыми шрамами своих несчастных жертв. При этом представителям   обоих полов было одинаково больно, но это обстоятельство не помешало им синхронно продолжать зарываться глубже и глубже в дурно пахнущий унисекс. Как сказал один из Лениных учеников, начинающий историк, через каких-нибудь сто лет все грани различия между мужчиной и женщиной: социальные, психологические и ролевые сотрутся, и мы все станем comrades – товарищами. Это пророчество напомнило Лене марширующих в колоннах пронумерованных безымянных мужчин и женщин в антиутопии Замятина «Мы», которые записывались в специальных учреждениях на секс с указанием точного времени и номера партнера. Кто виноват в таком положении дел? Естественный ход событий, регресс ныне существующей цивилизации, происки лукавого или мы, живые клеточки вселенского организма, мужчины и женщины, которые тысячелетиями притягиваются друг к другу и отталкиваются с одинаковой периодичностью и силой, барахтаясь в беспорядочном броуновском движении и безуспешно пытаясь построить счастливые отношения, абсолютно уверенные в том, что противоположный пол явился сюда в виде звездной пыли с другой галактики, чтобы залепить своему партнеру глаза и запудрить мозги?
          … Телефон бодро затянул свои позывные, и Конфуций был вынужден прервать свой глубокий философский монолог.
          - Лена, мы съезжаем пораньше! Нас сегодня выписали из больницы! За нами через пять минут приедет такси. Вы подъедете к этому времени?
          Ага, сейчас приметлюсь на дозаправку к ближайшему столбу, открою краник с ведьминым топливом, и я к вашим услугам…
- Положите ключ в почтовый ящик, пожалуйста! Только не перепутайте номер, а то мне придётся взламывать замки на всех почтовых ящиках в поисках золотого ключика от каморки папы Карло!
          - Хорошо. Спасибо вам. Только мы не успели посуду вымыть и мусор вынести. И израсходовали все четыре комплекта белья, так что захватите с собой чистые. А вы нам денежку за не прожитый день не вернете?
           Премного благодарна вам, дорогие гости, хотя бы за то, что догадались позвонить и пообщаться на понятном русском языке, а не прислать сообщение: «Я уже нет, куличи в почте», которое сначала пошмыгает по Лениному мозгу, пару раз его замкнёт, а потом пришлёт перевод на узкой телеграфной ленте мысли: «Мы уехали из квартиры, ключ положили в почтовый ящик».
          Ваше посуточное высочество, как же я Вас люблю!.. Если для кого-то жизнь кажется безрадостной и монотонной, то Лена порекомендовала бы заняться посуточным бизнесом – лучшего лекарства и не придумаешь! Главное, поставить бодрящую мелодию на телефон, чтобы плясать под неё весь день, отвечая на звонки разноголосых и разношерстных потенциальных клиентов, горящих желанием забронировать квартиру пока неизвестно когда, но главное, чтобы она была свободна, или заехать прямо сейчас. Что значит «никак»? Разве вы не скулите сейчас в отчаянном ожидании единственных людей на планете в этой самой квартире? или в шесть утра? А почему вы не селите в шесть утра - что, спите??! Устали днём на пяти квартирах с уборками, стирками, глаженьем и заселениями? Э-э-эх, вы ещё у станка не стояли, вот бы вас туда… А точно на сегодня ничего нет, вы уверены, что, правда – точно?! Напрягитесь и попытайтесь вспомнить, если есть чем! И такая дребедень целый день, как у Чуковского, а когда после долгой телефонной перестрелки наконец наступает миг между прошлым и будущим, давно ошалевшие от бесконечно меняющихся лиц домовые Нафани и Масяни в очередной раз безуспешно пытаются пригладить мохнатой лапой вставшие дыбом от заселившихся арендаторов волосы. Кем окажутся гости: добрыми чистюлями-волшебниками или безжалостными грязнулями-злодеями, суждено узнать только после их отъезда. Как говорится, погоду на завтра скажем послезавтра. Вот такая посуточная интрига…
          Как же с Леной приключился такой бизнес? Ответ скрывался в довольно порочном явлении – финансовой необходимости, которая много лет железной хваткой держала Лену за горло и лишь время от времени давала своей жертве возможность набрать глоток свежего воздуха, чтобы та не умерла от гипоксии и успела поменять стертые лошадиные подковы на новые. Так уж повелось: как бы не менялись Ленины жизненные обстоятельства, суть их оставалась неизменной: она должна была содержать всех, кто находился рядом с ней, а также товарищей, которые уже успели удалиться на приличную дистанцию, например, Катюшу. Её дочь рано и непринуждённо родила друг за другом двух прелестных малышей, но факт, что Лена не являлась их биологическим родителем,  вовсе не освободил её от необходимости быть для детишек практическим папой, а для Катюши – практическим  мужем и выполнять все супружеские обязанности, кроме одной, с которой «зять не фиг взять» справлялся без Лениной помощи.
          Многолетнее испытание непосильным трудом Лена достойно выдержала, стараясь жонглировать всеми шариками возможностей одновременно и ни одного не уронить, производя на окружающих обманчивое впечатление баловня судьбы. Она резво проскакала по жизни свадебной лошадью, украшенной цветами спереди и мыльной сзади, но оттого, что все родные и близкие видели в ней золотую антилопу, лошадиной участи Лене все-же избежать не удалось. Она не покрылась с годами бронзой, но вполне заслужила себе памятник в виде фигуры кентавра с миловидным личиком и вышеупомянутыми стертыми подковами на мускулистых лошадиных ногах, задранных кверху, потому что кентавр уже упал, а искусство должно быть правдивым. Ведь никогда не прекращающаяся работа, накрывавшая своим безжалостным и всепоглощающим телом всё жизненное пространство Лены, работа как центр, скрепа и пуповина, через которую современный человек навсегда прикреплён к новому миру, воспетому Марксом и Энгельсом и уже давно изменившим свои ключевые ставки с производства на воровство, спекуляцию и блогерство, эта самая бесконечная работа превратилась для Лены в пыльный мешок, который периодически со всей силы вышибал об её голову свою пыль, вытрясая оттуда заодно и Ленино вдохновение, а затем налезал по самые ноги, заслоняя собой не только возможность увидеть дорогу к творчеству и развитию, но и способность по ней двигаться. «Все труды человека – для рта его, а душа его не насыщается…» Если так называемое мировое правительство существует, а Лена не раз натыкалась в паутине интернета на список мировых правителей, представляющих из себя богатейших людей мира и их потомков, то задумка данных денежных магнатов сделать из населения планеты рабов, представляющих из себя производное от слова «работа», которые будут уверены в том, что они свободные люди и благородно трудятся, облагораживая при этом лишь свой вечно голодный желудок и удовлетворяя животные инстинкты, вполне удалась. Однако, стоит ли удивляться? После того, как Адам и Ева были изгнаны из рая, мир монотонно и с завидным постоянством превращался в систему рабов и угнетателей, начиная с десятка первых людей и заканчивая восемью миллиардами ныне существующих человеков. Этот «дивный и чудный» мир, попавший в невидимые лапы захватчиков, давал исключительную возможность образовываться и развивать творческие способности лишь редким индивидам, не обременённым необходимостью ежедневно тратить все свои силы на зарабатывание хлеба насущного, отнимая при этом данную возможность у рабов, которые были вынуждены обменивать самую ценную валюту – своё время – на скудные средства для выживания. Ничего, по сути, не изменилось с отменой рабовладельческого строя: как горшок не назови, а в печь его всё равно ставят… И Лена прекрасно понимала, что рано или поздно она превратится из резвой лошадки в тощую канзасскую кобылу с растопыренными по бокам рёбрами, которая вместо творческого наследия, ввиду изношенности своего лошадиного организма, оставит потомкам лишь жалкое «иго-го»…
          - Алёна, привет! – женский голос звучал встревоженно. Судя по имени, с которым к ней обращались, звонила знакомая Гриши, Лениного дяди, единственного человека, называющего Лену так, как это делали в детстве её родители и бабушка с дедушкой.  Имя «Алёна» нежно ласкало Ленин слух в отличие от фамильярного «Ленчик», воспринимающегося ею как «птенчик», или «Ленусь», в котором Лене вообще слышался глагол, а не имя. Как жаль, что имя Алёна не удалось протолкнуть во взрослую жизнь, в которой «Елена» плавно перетекло из свидетельства о рождении в школьный журнал, потом в паспорт, а с уходом родителей и вовсе покончило со своим соперником. 
           - Ты когда в последний раз Гришу видела?
           Лена, почуяв неладное, стала судорожно вспоминать, когда она навещала Гришу. Наверное, приблизительно месяц назад. Тогда она в очередной раз засучила рукава и устроила генеральную уборку в Гришиной однокомнатной хрущёвке, прокуренной и пропитанной терпким коньячным перегаром. Обувь Лена снимать не стала, потому что на осенней улице было гораздо чище, и её кроссовки запачкались, приклеивая к себе грязь с жирного линолеума и обнажая давно потерявшийся рисунок. Гриша очнулся ото сна лишь под конец затянувшегося клининга, когда Лена, стоя у отмытой до блеска кухонной плиты, задумчиво рассматривала кроссовки, краска которых разъедалась прямо на ее глазах от прилетевших на них капель жирорастворителя…
           - Думаю, где-то месяц назад, ещё до моего отпуска. Потом я вернулась и приболела, - Лена осеклась. Ей вдруг стало очень стыдно за себя, ведь она даже не потрудилась поинтересоваться, как дела у дяди, даже после того, как от него перестали приходить традиционные ежедневные сообщения-«хохмочки» в картинках или выражениях типа: «Сухое вино будешь? Насыпай!», «Больше знаешь – крепче пьёшь» или «Похмелья не допущу – трезветь не буду!»
           - Гришка неделю назад сошёл со всех радаров… Вчера я проторчала у его двери целый день, но без толку: в квартире тихо, и снаружи он не появлялся… - голос затих, а затем послышался вздох, показавшийся Лене погребальным.
          - Я поняла, Галина… - выдохнула в трубку Лена. - Сегодня обязательно заеду к нему домой. У меня есть ключи от Гришиной квартиры. Спасибо, что позвонили! Как выясню, в чём дело, сразу же дам вам знать.
          Ключи у Лены появились после того, как Гриша не сумел доползти до входной двери, чтобы впустить Лену. В тот день у него произошло очередное обрушение здоровья после продолжительных и обильных возлияний, и Лене пришлось лезть в окно. Благо, дядя жил на первом этаже, и окно оказалось открытым. Произошло это грустное событие спустя неделю после совместной встречи Нового года. Гриша пришёл к ним в гости совсем запущенный и выглядел так, словно провёл в преисподней десять жизней по земному времени. На следующий день под влиянием накатившей волны чёрного юмора Лена озвучила Вите свою мысль о том, что к нему приходило его будущее…
           Плохое предчувствие заползло к Лене в то место, которое она предпочла бы не ощущать и не слышать, потому что в немом варианте оно нравилось ей гораздо больше. Лена схватилась за сердце. «Спокойно, Ипполит, спокойно», - так обычно говорил Гриша, и ей показалось, что и сейчас слышит его голос, но уже откуда-то из-под земли, отчего тянущая боль в груди только усилилась. «Вот привезут меня сейчас с инфарктом в больницу, разденут, а у меня ноги небритые», - подумала Лена. Она вспомнила, как перед поступлением в медицинский институт работала санитаркой в операционной, и однажды в женской раздевалке врач-анестезиолог, достаточно импульсивная татарочка, заметила дырку на Лениных колготках, из которых вываливалось колено. Показав на неё пальцем, врач, видимо, ожидала, что Лена сейчас заохает и начнёт носиться по отделению в поисках нитки и иголки. Однако Лена, пожав плечами, заявила, что дырку под брюками не видно, и для пущей убедительности выставила перед носом внимательного доктора большой палец другой ноги, вырвавшийся на свободу из дырки и призывающий к побегу своего соседа. Тогда мудрая женщина довольно эмоционально объяснила дырявой Лене, что всегда есть вероятность оказаться не там, где предполагаешь, и тогда позору не оберёшься. С той поры Лена всегда старалась следовать предостерегающему совету, и часто на Витин вопрос: «Куда это ты так наряжаешься?» отвечала: «Откуда я знаю, где окажусь!», оставляя любознательного супруга с разинутым ртом и смутным подозрением. 
          - Алло! Вы сдаёте квартиру? Нам надо прямо сейчас!
          - Давайте попробуем, - отозвалась Лена. – Если моя помощница сумеет оперативно убраться после гостей, я вас с удовольствием заселю.
          Помощница не ответила, но Лена ничуть не удивилась: Катерина выходила на связь не когда звонил телефон, а когда в ней звонило желание, которое обычно предпочитало кротко помалкивать. Согласно сложившейся традиции, время, отпущенное на захотеть пообщаться с мамой, не должно было превышать тридцати минут, иначе, выйдя за пределы отпущенного лимита, можно было оказаться в зоне отсутствия маминого доброго расположения, что не сулило Катюше ничего доброго. Именно по этой причине Лена однажды расторгла неписанный контракт по сотрудничеству в сфере посуточного бизнеса, оставив дочери лишь пару квартир, с которыми та возилась сама и с очень переменным успехом.
          Посуточный бизнес приплыл в помощь Лене в самый трудный финансовый период жизни в качестве ответвления её риэлторской деятельности, которой Лена посвятила тридцать лет. Когда родилась Катюша, Лена была вынуждена прекратить своё обучение в Первом Медицинском институте и распрощаться с перспективой заработать благородный сколиоз стоматолога, склонившись над широко разинутым ртом несчастного обладателя больного зубика в стоматологическом кресле.  Шли лихие девяностые, и после полутора лет Лениных мытарств в поисках заработка на пропитание большой семьи, которые только благодаря её Ангелу-хранителю и помощи Высших сил не превратились в опасные приключения, река судьбы вынесла Лену к берегу, на котором раскинулось одно из первых в городе агентство недвижимости. Опять же, по благодати Божией, её никто не покалечил, не убил и не надругался, когда страшные «новые русские» в малиновых пиджаках, с боевыми шрамами на хищных скулах и  короткими, как питерское лето, волосами, с крепкими телами либо без глаза, либо без  пальцев, а в редких случаях вообще без какой-либо криминальной атрибутики, составляли большую часть её клиентов.  Как ни странно, все они относились к Лене очень доброжелательно и угощали в кафе после сделок  чашечкой кофе с пирожными, а иногда и чем-нибудь поизысканнее, и частенько довозили Лену до её дома в своих новеньких иномарочках, рассказывая по дороге трогательно-ужасающие истории о своей нелегкой судьбе и о жестоких законах этого несправедливого мира, стражами которого они являлись, добывая скрижали судьбы на бесконечных «стрелках» братков и вышибая мозги и потрошки друг у друга пистолетом Макарова или «калашом».  Первая любовь Лены, Сашка Галкин, каждый вечер звонил ей по телефону, чтобы задать один единственный вопрос: «Ну что, Зоя Белл, ты ещё жива?» Да, слава Богу, а ведь могли и убить… Её коллегу-риэлтора застрелил обиженный наголо выбритый «авторитет», когда та привела большую матерящуюся кучку на просмотр квартиры, и все трое потенциальных покупателей одновременно возжелали приобрести «хатку», отчего вдохновлённая неожиданным успехом девушка решила устроить торг, тем самым подписав себе смертный приговор…
          Выходные же Лена обычно проводила с Настей, или просто Гремлином. Такое само за себя говорящее прозвище Лена дала своей подружке, несомненно, от распирающей и всеобъемлющей любви. По её мнению, эту любовь лучше всех выражал колоритный герой мультфильма, который их дети смотрели на новеньком видеомагнитофоне – роскошном приобретении того времени. Причем Гремлинами подруги называли друг друга и продолжали это делать до сих пор, бесконечно споря, кто же первый приклеил данный ник другому, и спор их был сродни извечной загадке о курице и яйце. Девушки вместе работали на поприще недвижимости и по выходным частенько собирались у Лены дома, устраивая веселые вечеринки с новоиспеченными друзьями, такими же молодыми, задорными и в меру преуспевающими агентами. В кассетном магнитофоне тогда жили «Нэнси», «Агата Кристи», «Мумий Тролль», «Профессор Лебединский», «Воскресение», «Иванушки» и разные Алёнушки, и когда чудо музыкальной техники, нанюхавшись  маринованных опят и оливье в винных парах,  начинало жадно жевать плёнку, Гремлин с невозмутимым видом доставала кассету, одевала её на карандаш и начинала крутить с огромной скоростью, отчего занавески развивались так, будто к ним на огонёк заглянул ещё и Бэтман. Посиделки заканчивались на границе поздней ночи и раннего утра, когда подруги, засыпая на стареньком диванчике, заплетающимся языком спрашивали друг друга, в какую сторону крутится у них вертолётик в голове, и очень радовались, если в одну и ту же. Проснувшись утром, Лена первым делом пыталась выяснить, сколько сонных тел лежит у неё по правую и левую руку поперек дивана. Иногда у крайних тел ночью диван внезапно заканчивался, и найти их можно было на ковре, помеченном возмущенным котом. Затем запах земляничной Сангрии, упоительно сладкий вечером и нестерпимо тошнотворный утром, начинал издевательски просачиваться из кухни, подмигивая Лене кривым глазом и побуждая её лететь, не касаясь пола, до ванной, где приклеивал к раковине, с которой они дружно пару раз отклеивались из-за горячих Лениных объятий. К раковине присоединялась тяжёлая артиллерия в виде оленьих рогов, которые периодически сбрасывала стена в прихожей под тяжестью верхней одежды гостей, и обрушивающегося второго этажа двухярусной детской кровати в Лениной комнате, на котором восторженно визжала дюжина прыгающих детей, проснувшихся раньше своих уставших отдыхать родителей. Да, цирк долго не уезжал, и клоуны лютовали от души… Покуролесили они в те далекие времена, когда были искренне веселы, беспечны и безмерно общительны! «Не вмени мне, Господи, грехов юности моей»… Лена относила себя к числу людей, которые редко сожалели о чем-либо случившемся, расценивая веретено судьбы как промыслительное орудие в руках Господних, назначение которого – пробудить и закалить дух человека и соединить его с духом Божиим, научить любить и верить, дать возможность роста, творчества и раскрытия заложенного Богом потенциала через Его волшебные пинки, если таковые потребуются, а также обогатить опытом, даже если этот опыт мы получаем вместо того, чего хотели бы… Лена предпочитала нанизывать на нитку маленькие жемчужинки вместо выращивания одного валуна, пусть и алмазного. Оттого фраза: «Эх, вернуться бы в те времена, я бы…» никогда не вылетала из её уст, и тем не менее в глубине своей души именно во временах своей шальной молодости Лене очень хотелось оказаться хотя бы на пять минуток, чтобы снова прочувствовать задорный и беззаботный драйв, искрящийся неподдельной радостью от каждого дня и события…
          Из наушников послышался сонный голос дочери.
         - Мам, привет! – сладкий зевок дочери тут-же автоматически нажал на кнопку в челюстном суставе Лены и разинул рот, отчего один наушник вывалился из уха и стал разговаривать Катюшиным голосом уже между педалей автомобиля. – Чем занимаешься?
          Лена мельком взглянула на табло с часами, которое показывало без десяти двенадцать, что в переводе на дочкины биоритмы означало шесть утра.
          - Сижу в дзене и смотрю, как деревья растут, - съязвила Лена.
          - Понятно, - в очередной раз зевнула дочь, и Лена схватилась за второй наушник. – Всё суетишься…
          - Не желаешь присоединиться? - Лена подождала, пока звёздное небо рассеется из Катюшиного воображения, позволив солнцу сознания взойти на небосвод, и через полминуты услышала звук, не имеющий ничего общего с человеческой речью, но своими вибрациями претендующий на утвердительный ответ. Договорившись с дочерью о предстоящем заселении с помощью недавно расшифрованного языка великой цивилизации Мумбу-Юмбу, Лена в который раз подумала о том, что возлюбить ближнего, как самого себя, очень нелегко, если ближний оказывается далеко от похожести на тебя… Затем она вдруг переключилась на мысли о Грише, гадая, что же с ним могло случиться, а случиться с ним могло всё, что угодно. После того, как Гришина супруга, до предела измотанная пьянством мужа, выставила его из дома, отщепенец поселился в своей однокомнатной квартирке, которая до этого долгое время сдавалась в посуточную аренду по Лениному наущению. Холостяцкие дела дяди с каждым месяцем становились хуже и хуже и превратились в «из ряда вон» после того, как Гришу уволили с последнего места работы по вполне понятным причинам. Тогда Лена предложила дяде сдавать в аренду его автомобиль, который последние полгода покоился рядом с домом у помойки, украшенный надписями, самыми приличными из которых были «Грязь лечебная, деньги за лизок вставлять в выхлопную трубу» и «Загару не завидовать». Кандидатура арендатора Гришу вполне устроила, ведь ей был никто иной, как Виктор, у которого по странному стечению обстоятельств приставы незадолго до описываемых событий забрали машину, взятую в кредит пять лет назад, по причине неуплаты ежемесячных взносов в течение четырёх лет и девяти месяцев. Маэстро Витя умудрялся все годы пользования своей практически безвозмездной китайской красавицей бесперебойно работать в такси, виртуозно отделываясь лёгким испугом и такой же лёгкой взяткой, когда попадался в руки слуг закона. В то время, когда Виктор, наконец, лишился своего автомобиля, тот уже не представлял из себя никакой материальной ценности ввиду своей изношенности и, судя по пробегу на спидометре, уже восемь раз успел обогнуть земной шарик и пошел на девятый круг, обещающий стать адом. Никакого стыда или раскаяния перед страной в целом и банком в частности Витя не испытывал, потому что «нас бросили выживать на минное поле, и каждый крадётся, как может». 
          «Сегодня день соломенной трубочки для коктейля», - обозначил праздник бархатный женский голос по «Монте-Карло». Вот это да! Тогда поём и пляшем! Вчера, если не изменяет память, был день старого пледа и тыквенного соуса. А завтра, скорее всего, будет день задиристого петуха, догоняющего курочку… Интересно, когда она услышит о дне разбитого одиночества, если не по радио, то хотя бы в своей голове?
          Прилетела ватсапка от Любаши, её остеопата, сообщающая, что врач застряла в снегах и опаздывает на полчаса. Лена припарковала свою десятилетнюю старушечку у Любашиного дома и с элегантностью бурого медведя вылезла из машины. Нельзя было терять возможность подышать свежим воздухом, ведь за последнюю неделю истерзанная радикулитом спина позволяла несчастной больной прогуливаться исключительно по маршруту «кровать-туалет» и обратно, и по большей части лишь на четвереньках. Когда чуткий и любвеобильный кот Няша, занимающийся в коридоре истязанием ватной палочки для ушей, столкнулся с Леной, героически совершающей марш-бросок на четырех костях по напольной плитке, он сначала округлил окна своей души до размеров глаз взрослого марсианина, а затем, по возвращению каракатицы в кровать, лёг, как и положено порядочному коту, на больное место своей хозяйки. По его мнению, им была Ленина голова.
           Пока действовала обезболивающая пилюля, вертикальная ходьба была осуществима, хоть и давалась Лене с трудом. Искрящийся снежок поскрипывал под ногами, отражая свет гирлянд и витрин. Нынче зима получилась снежной и морозной, точь-в-точь как классическая зимушка-зима на советских новогодних открытках, словно природа сжалилась над питерцами, уставшими от регулярной декабрьской гребли на байдарках по улицам и площадям родного города, и вернула им сугробы и снегирей, которых уже много лет где-то прятала. Однако, как это часто бывает, в своих добрых намерениях природа перестаралась, повторив человеческую ошибку: по части мороза однозначно ощущался перебор, и цитируя известную поэтессу, судьба снегирей была в опасности: «Выглянуло солнце, минус сорок три, тихо опадают с веток снегири…» После осенней слякоти и унылого мрака Лена жадно всматривалась в снежное покрывало, стараясь уловить каждое мерцание, каждый отраженный огонек, каждую новую снежинку, накрывающую белоснежную землю своим кружевным тельцем. Ей чудилось, что и её слякотная и мрачная душевная боль в тандеме с тянущей тоской впадает в спячку под белым холодным ковром, и голова медленно переключалась на фазу приглушенной мозговой активности. Прошедшая осень накачала свои мускулы за станком, производящим тоскливые дни, вливших в Ленину душу реки депрессивного яда, и сейчас дремала на доске почёта рядом с портретом Стаханова. Прошло совсем немного времени с той поры, как Лена вернулась с жаркой тропической Доминиканской республики, предметом её десятилетних мечтаний, где ей пришлось ежедневно бороться за возможность понежиться под южным солнцем, отвоевывая драгоценные минутки блаженства в промежутках между бесконечными капризами внуков.  Они не хотели плавать с рыбками в синих водах Атлантического океана и квакали, словно лягушки, в хлористой воде бассейна, отрезая Лене путь к солёным тёплым волнам и бесстыдно заедая водяную хлорку фаст-фудом из ближайшего вагончика, незаметно доставляемого подпольными разносчиками гастрита и диареи, пока Лена на несколько минут растворялась в солнечных лучах на лежаке у бассейна. По их возвращении домой благодарный за двухнедельное отсутствие детей зять шепнул на ухо Катерине, что лучше всех загорела тёща и ещё больше стала похожа на какашку, а Лена денёк порадовалась вновь обретённой свободе и наступившей тишине, после чего стала тонуть в трясине ноябрьского холода, темноты и рутины, глубина которой возводилась в квадрат её гордым одиночеством. Как назло, дорогая сердцу автомобильная старушечка уехала в запланированное двухнедельное путешествие на ремонт… Такое обстоятельство нельзя было назвать благоприятным для Лениной спины, потому что этой уязвимой части её хрупкого тела пришлось взять на себя верблюжью функцию и таскать огромные тюки с бельём на посуточные квартиры и обратно, подчинившись желанию своей хозяйки развеять тоску пешими прогулками. В те дни Лена внимательно всматривалась в лица прохожих, стараясь понять, не переполняют ли и их подобные страдальческие чувства, и быстро поняла, что остальным людям повезло гораздо больше. Ей даже стало казаться, что если они подключатся к вибрационным потокам Лениных тягостных ощущений, улицу пронзит протяжная сирена хорового людского воя…