Доцент Вольдемар и тренинг стрессоустойчивости

(из цикла «такое и не придумаешь»)
   
Пролог. О пользе стресса
Вольдемар стоял у открытого окна ординаторской и дышал. Воздух февраля пах морозом, выхлопными газами и — едва уловимо — свободой, которая всегда начинается там, где заканчивается территория больницы. Руки его, два верных хирургических биоробота, отдыхали в карманах халата. Левый большой палец бездумно перебирал край засохшего пластыря, и это была единственная признанная слабость доцента.
— Тридцать лет, — сказал он в форточку. — Тридцать лет я оперирую мозг, и меня ни разу не спросили, как я к этому отношусь.
Форточка не ответила. Форточка была старой, покрашенной масляной краской в три слоя, и её задача была выпускать воздух, а не участвовать в терапевтических беседах.
Сзади, на стуле, который помнил еще заведующего кафедрой из девяностых, сидела Зульфиочка и вязала. В её руках спицы мелькали с той же точностью, с какой Вольдемар накладывал швы на твёрдую мозговую оболочку. Она вязала что-то большое и белое, возможно, свитер для внука, возможно, саван для бюрократической системы.
— Доктор, — сказала она, не поднимая глаз. — Вы знаете, что сегодня в два часа?
— Операция, — ответил Вольдемар, не оборачиваясь. — Плановое удаление менингиомы у пациентки. Курирующий резидент доложил, что опухоль хорошо контурируется, доступ через правую фронтальную зону, риск речевых нарушений минимален, если…
— Не операция, — перебила Зульфиочка, и её голос прозвучал так, как будто она сообщала о смерти любимого хомяка. — Тренинг. «Управление стрессом в профессиональной деятельности медицинского работника». Приказ номер…
— Не надо, — Вольдемар резко обернулся. — Не говорите номер приказа. Если я услышу ещё один номер приказа, я открою окно и выпрыгну из него. А это третий этаж, Зульфиочка. Я выживу, но буду в гипсе, и тогда точно не смогу оперировать. А значит, и тренинг посещать не смогу. И это будет единственная полезная травма в моей жизни.
— Третий этаж, — спокойно сказала Зульфиочка. — Я вас поймаю. У меня руки сильные. Я уже тридцать лет ловлю то, что падает: документы, скальпели, резидентов, потерявших сознание от вида крови. И вас поймаю. Всё равно тренинг в два часа в аудитории 317. Я вам закладку сделала, на резиночке.
— Я не пойду на тренинг, — сказал Вольдемар тоном, каким говорят «я не буду есть эту кашу», когда каша уже стоит на столе, и мама смотрит, и деваться некуда.
— Доктор, — Зульфиочка отложила вязание и подняла на него глаза. — Там приказ. И ещё пункт о снижении KPI за непосещение мероприятий по повышению психологической грамотности. Это, простите, не обсуждается. Это уже подписано. Господин И.о. зав.каф лично утвердил список.
Вольдемар посмотрел на потолок. На потолке было пятно, похожее на карту Австралии. Долгие годы он смотрел на это пятно во время трудных разговоров, и оно никогда не подводило. Австралия была там, где надо, — далеко и безразлично.
— За что, — спросил он у Австралии, — за что?
Австралия молчала. Она была пятном, а не оракулом.
— Доктор, — сказала Зульфиочка и встала. — Я вас понимаю. Я тоже проходила тренинг в прошлом году. «Эмоциональная компетентность среднего медицинского персонала». Нас учили, что гнев — это нормально, но его надо сублимировать через творчество. Я теперь вяжу. Это помогает. А вы будете рисовать.
— Что рисовать?
— Свои чувства, — сказала Зульфиочка, и это прозвучало страшнее, чем «летальный исход с высокой степенью вероятности». — Тренер сказала, что чувства надо визуализировать. Чтобы они не сидели внутри и не превращались в психосоматику.
Вольдемар медленно опустился на стул. Тот самый стул, который помнил заведующего из девяностых, жалобно скрипнул, но выдержал. Стулья в этой клинике были проверены временем, как и всё, кроме начальников.
— Зульфиочка, — сказал он тихо. — Я видел, как умирали люди. Я оперировал мозг, который ещё час назад думал о завтраке. Я слышал, как кричат родственники, когда сообщаешь им, что операция прошла неудачно. Я не сплю по тридцать часов. И вы хотите сказать, что какой-то тренер, который, наверное, вчера был менеджером по продажам, объяснит мне, как справляться со стрессом?
— Он не менеджер, — сказала Зульфиочка и заглянула в бумажку. — Он сертифицированный коуч по устойчивости к переменам. Там в методичке написано, что он работал в трёх международных корпорациях и адаптировал их методики для медицинской сферы. Очень востребованный специалист. Говорят, он даже на выездных семинарах был.
— На выездных, — повторил Вольдемар. — А у нас, значит, стационарных. Выезжать нам некуда. Мы привязаны к операционным, как стерильная обёртка к скальпелю.
— Выездные консультации считаются?
— Он хороший, — сказала Зульфиочка, но в голосе её не было уверенности. В голосе была только та особая житейская нажитая покорность, которая возникает, когда понимаешь, что с системой бороться бесполезно, можно только вязать, рисовать и иногда — плакать в туалете.
— Ладно, — сказал Вольдемар. — Я пойду. Но вы будете со мной.
— Я и так с вами, — сказала Зульфиочка. — Я несу вязание. Если тренер спросит, что я чувствую, я скажу, что чувствую нитку. Это будет и честно, и безопасно.

Глава первая. Базовый уровень стрессоустойчивости
Аудитория 317 пахла теперь не только пылью, но и кофе, и ладаном, и ещё чем-то синтетическим, что должно было символизировать «комфортную образовательную среду». На стенах висели плакаты: «Стресс — это не враг, это топливо», «Слушай своё тело, оно умнее начальника» и «Улыбнись нейрону — нейрон улыбнётся тебе». Последний Вольдемар прочитал дважды. У него зачесалось в левом полушарии.
В центре, у флипчарта, стоял человек, который выглядел так, будто его собрали из частей на заказ. Гладкий костюм без единой складки. Улыбка, которая тоже, казалось, была сшита в ателье. Блокнот в кожаном переплёте, который он держал, как держат молитвенник, — с благоговением и готовностью открыть в любой момент.
— Коллеги! — сказал тренер голосом, который подходил бы для озвучивания рекламы пылесосов. — Я рад приветствовать вас на тренинге «Управление стрессом в профессиональной деятельности медицинского работника». Сегодня мы будем говорить о том, что каждый из вас носит в себе. О внутренних ресурсах. Об эмоциональном выгорании. И о том, как превратить хроническую усталость в источник силы!
Вольдемар сел в третий ряд, рядом с Зульфиочкой. Рядом сидели ещё два ординатора, лаборантка из биохимии и, к его удивлению, хирург из онкологии, которого он знал как высококлассного специалиста, человека, способного резать печень двенадцать часов подряд без единого слова.
— Итак, первый блок, — тренер взял маркер. Чёрный. — «Идентификация стрессоров». Давайте вместе определим, что именно вызывает у вас дискомфорт. Я буду задавать вопросы, а вы отвечайте. Искренне, открыто, без страха! Это безопасное пространство!
Он обвёл аудиторию взглядом, и Вольдемар почувствовал, как внутри него зарождается знакомое чувство. Не гнев. Нет. Гнев был бы слишком простым. Это было что-то вроде клинического любопытства к неизвестному патогену, который вызывает неожиданные симптомы.
— Уважаемый коллега, — сказал он, поднимая руку. — А что делать, если стрессор — это сам тренинг?
В аудитории засмеялись. Тренер улыбнулся улыбкой, которую, возможно, закупал в том же магазине, что и улыбку № 47/У.
— Отличный вопрос! — сказал он. — Вы только что продемонстрировали здоровую защитную реакцию! Это называется рационализация. Но давайте копнём глубже. Что именно в тренинге вызывает у вас напряжение? Скажите. Мы обсудим.
— Бумаги, — сказал Вольдемар. — Приказы. Пункты. Подпункты. Углы наклона указок. Цветовые палитры для маркеров. Синхронные кивки. И вот это «безопасное пространство», в котором я почему-то чувствую себя как на допросе, а не на занятии.
Тренер записал что-то в блокнот. Важно, с выражением лица человека, который обнаружил симптом уникальной болезни.
— Понимаю, — сказал он. — Вы испытываете раздражение от формализма. Это классический стрессор для врачей с большим стажем. И знаете, что мы делаем в таких случаях? Мы не боремся со стрессором. Мы меняем отношение к нему. Давайте попробуем: представьте, что приказ — это не приказ, а просто бумага. Бумага, которая не может вас ранить. Она не живая. Она просто лежит на столе.
— Бумага, — медленно сказал Вольдемар. — Которая может лишить меня контракта. Которая может забрать мою лицензию. Которая может прийти в операционную в виде комиссии и спросить, почему я использую зелёный маркер для отёка. Да, она просто лежит. Но потом она превращается в человека, который стоит у моего стола и говорит, что я плохой. Потому что я мало улыбался.
— Улыбка — это тоже ресурс! — воодушевился тренер. — Давайте сделаем упражнение. Встаньте все.
Встали все. Кроме Вольдемара. Он остался сидеть, и это было похоже на неповиновение, но на самом деле он просто боялся, что если встанет, то его понесёт к флипчарту, и он начнёт рисовать на нём анатомию тренера. Не в качестве угрозы. В качестве творческой сублимации.
— Я понимаю, что вам трудно, — тренер подошёл к нему. — Но попробуйте. Сделайте три глубоких вдоха. И улыбнитесь. Просто механически. Без чувств. Просто мышцы.
Вольдемар сделал вдох. Потом второй. Потом третий. На третьем он почувствовал, как где-то в лобных долях происходит что-то странное. Что-то похожее на лёгкое головокружение, но без радости.
— Улыбнитесь, — повторил тренер.
Вольдемар улыбнулся. Это была не улыбка № 47/У. Это была улыбка человека, который только что понял, что его двадцать лет учили спасать жизни, а теперь учат двигать лицевыми мышцами. И он улыбнулся так, что Зульфиочка на соседнем стуле закрыла глаза.
— Прекрасно! — сказал тренер. — Видите, мышцы запоминают! Нейропластичность! Вы только что создали новую нейронную связь! Это маленькая победа!
— Победа, — сказал Вольдемар, всё ещё улыбаясь, потому что мышцы не слушались. — Надо записать. В историю болезни. В раздел «Динамика». Пункт «Эмоциональный статус». Можно я сяду?
— Садитесь, — разрешил тренер, и Вольдемар сел, чувствуя, как улыбка медленно сползает с его лица, как вода после дождя.
— Теперь, — продолжал тренер, — мы перейдём к самому важному. К инструментам! Я научу вас пяти техникам, которые помогут вам сохранять ресурсное состояние даже в самой сложной ситуации.
Вольдемар потёр виски. Он представил, что сейчас скажет его пациентка, которая будет лежать на операционном столе, а он, вместо того чтобы удалять опухоль, будет делать дыхательные упражнения и улыбаться, создавая новые нейронные связи.
— Первая техника! — объявил тренер. — «Якорение». Найдите в своём теле точку спокойствия. Это может быть что угодно: кончик носа, мочка уха, середина грудины. Найдите её. Теперь закройте глаза и представьте, что в этой точке находится ваш внутренний ресурс. Ваша сила. Ваша уверенность. Запомните это ощущение.
В аудитории закрыли глаза. Вольдемар тоже закрыл. Он представил точку спокойствия в середине грудины, и в этой точке почему-то оказалась Зульфиочка с её вязанием, и она говорила: «Доктор, не надо, вы лучше оперируйте, а я тут пока свяжу».
— Отлично! — сказал тренер, открывая глаза. — Теперь, когда вы почувствуете стресс, вы можете нажать на эту точку и мгновенно вернуться в состояние баланса. Это как кнопка сброса.
— Кнопка сброса, — повторил Вольдемар и открыл глаза. — А если у меня стресс во время операции, я могу нажать на эту точку и перезагрузиться? Прямо с инструментом в руках?
— Если вы чувствуете, что теряете контроль, — сказал тренер серьёзно, — вы обязаны остановиться. Потому что ваше состояние влияет на пациента.
Вольдемар посмотрел на тренера долгим взглядом. В этом взгляде было всё: тридцать лет операций, шесть тысяч спасённых жизней и одна пациентка, которая назвала сына в его честь.
— Уважаемый коллега, — сказал он очень тихо. — Вы когда-нибудь держали в руках мозг человека, который мог умереть, если вы остановитесь? Не чтобы перезагрузиться. А чтобы просто, знаете, подышать. Потому что у вас нет кнопки сброса. У вас есть только руки, и они должны работать, потому что больше некому.
Тренер на секунду замялся. Замялся, но быстро восстановил улыбку.
— Это очень ценный опыт, — сказал он. — И я предлагаю его обсудить в малой группе. Давайте разделимся на пары!

Глава вторая. Малая группа
Вольдемар оказался в паре с коллегой из онкологии. Они сели друг напротив друга в углу аудитории, и человек, который резал печень двенадцать часов подряд, вздохнул и сказал:
— Я хочу домой.
— Я тоже, — сказал Вольдемар. — Но мы здесь. Давай выполним задание. Надо рассказать, что нас тревожит, а потом поменяться ролями.
— Меня тревожит, что я сижу здесь, — сказал онколог. — А не в операционной. У меня в три часа операция. Пациент с метастазами в печени.
— У меня в два, — сказал Вольдемар. — Но я пришёл. Потому что приказ.
Они помолчали. Мимо них ходил тренер и раздавал листочки с вопросами для обсуждения.
— Я знаю, — сказал вдруг онколог. — Они хотят, чтобы мы стали роботами. Но не теми, которые режут, а теми, которые улыбаются. Мне сказали, что я должен чаще улыбаться пациентам с раком. Я сказал, что если я им улыбнусь, они решат, что я всё знаю про их смерть, и это их убьёт быстрее опухоли.
— Логично, — сказал Вольдемар.
— Но им не нужна логика, — сказал онколог. — Им нужна картинка. Счастливые врачи, которые счастливы, что лечат безнадёжных больных.
— Мы с тобой, — сказал Вольдемар, — мы живём в двух мирах. В одном мире мы спасаем. В другом — мы должны нравиться. Но как можно нравиться, когда ты устал, зол и у тебя нет сил даже на то, чтобы налить себе воды?
Онколог покачал головой.
— Я поэтому и пью воду прямо из-под крана. Экономия времени.
— А я пью, — сказал Вольдемар, — из чайника в ординаторской. Там вода с историей. Сначала в нём кипятили чай для ночных дежурств, потом забывали на неделю, потом снова кипятили. Теперь я пью её и чувствую себя частью процесса.
Их прервал тренер.
— Коллеги, — сказал он, — как успехи? Поделитесь результатами!
— Мы обсудили, — сказал Вольдемар, — что стресс — это не наша проблема. Это проблема системы. Но мы её решать не можем, потому что мы просто врачи. Мы решаем другие проблемы. Те, где есть скальпель. А здесь скальпеля нет. Только бумаги и улыбки.
Тренер открыл блокнот и что-то записал.
— Очень глубокая мысль, — сказал он. — Вы осознаёте, что ответственность за систему лежит не на вас. И это помогает вам снизить внутреннее напряжение.
— Помогает, — сказал Вольдемар. — Я теперь могу нажать на точку спокойствия и представить, что система — это опухоль. И я её вырезаю. Удаляю. Инцизией. Вместе с метастазами в виде пунктов, подпунктов и цветовых решений.
Тренер улыбнулся. Вольдемар тоже улыбнулся. Это была уже не улыбка № 47/У. Это была улыбка человека, который только что нашёл новый способ справляться со стрессом — через хирургическую метафору.
— Отлично! — сказал тренер. — Это называется сублимация. Вы превращаете негатив в творчество. Я горжусь вами.
— Спасибо, — сказал Вольдемар.
Он действительно чувствовал себя лучше. Не потому, что тренинг работал. А потому, что он понял: система будет пытаться его переделать. Но он останется собой. Потому что у него есть операционная. Пациенты. Зульфиочка. И точка спокойствия, которая называется «неважно, что ты скажешь, я всё равно буду резать и спасать».

Эпилог. Устойчивость к переменам
Тренинг закончился. Вольдемар вышел в коридор и вдохнул больничный воздух — пахло йодом, стерилизацией и жизнью, которая не нуждалась ни в тренингах, ни в коучах.
Зульфиочка догнала его уже в холле.
— Ну как? — спросила она.
— Спросите меня через месяц, — сказал Вольдемар. — Когда я буду заполнять отчёт о тренинге и думать, что написать в графе «результаты». Если я напишу «стал устойчивее к переменам», они поверят. Если напишу «понял, что перемены — это просто шум», тоже поверят. Но я напишу правду.
— Какую? — спросила Зульфиочка, перебирая вязание.
— Напишу: «Тренинг не помог. Но он и не нужен. Я справляюсь со стрессом так, как справлялся тридцать лет: делаю свою работу, ворчу, иногда кричу, но никогда не перестаю. Потому что пациенты — это не маркеры. И улыбка — это не цифра. И система, знаете, Зульфиочка, — он повернулся к ней, — она тоже не злая. Она просто глупая. Но я могу быть глупым вместе с ней. Иногда. Когда нужно подписать бумагу.
Зульфиочка промолчала. Потом завязала узелок и сказала:
— Я вам свитер свяжу. Серый. Устойчивый к переменам.
— Спасибо, — сказал Вольдемар и пошёл в операционную.
Пациентка уже ждала. Немолодая женщина с опухолью возле сильвиевой щели. Она лежала на каталке и смотрела на него большими испуганными глазами.
— Доктор, — сказала она дрожащим голосом, — я боюсь.
Вольдемар посмотрел на неё. На её руки, которые сжимали край простыни. На её глаза, в которых был страх, но была и надежда. И в этот момент он понял, что всё, что было в аудитории 317, весь этот тренинг, все улыбки, все точки спокойствия, — всё это было не для него. И не для неё.
Он просто сделал то, что делал всегда.
— Не бойтесь, — сказал он. — Я буду рядом. И я вас не брошу.
Она выдохнула. И улыбнулась. Настоящей улыбкой. Той, которую не надо было согласовывать с художественным советом.
Вольдемар пошёл мыть руки. Чистая вода текла по его пальцам, и он знал, что где-то там, в операционной, его ждёт живой мозг, который доверяет ему. И это было важнее всех тренингов на свете.
За окном снова начинался весенний снегопад. Белый, чистый, как новая страница.

Конец эпизода