Муравейник 9. Мехико 3

Мехико 3 часть

Балкон в Кондесе



СЛУЧАЙНАЯ КОПИЯ!!!

 Мы познакомились в книжном «Эль Пендраго». Она стояла у полки с поэзией, и я увидел её не сразу — сперва только силуэт на фоне послеполуденного света. Когда я подошёл ближе, она обернулась.и улыбнулась.

Я представился:
   -- Фердинандо.
   -- Элиана.

Это обычное проявление вежливости было воспринято мной слишком широко.

   -- Вы любите поэзию? -- зачем-то спросил я и стал говорить о том, что послевкусие после прочтения хороших стихов ярче и дольше, чем после чтения романа.

Она не согласилась, или согласилась. Тогда это было не важно. Тогда мне казалось, что мы давно знали друг друга, но только впервые встретились в это1 жизни.

Я предложил зайти в кафе через дорогу — там подавали чуррос с шоколадом.

 Мы сидели за столиком у окна, и за стеклом проходили люди — индейцы с младенцами за спиной, туристы с картами, продавцы сладкой кукурузы с тележками. Мехико жил своей обычной жизнью,.

— Ты странный, — сказала она, макая чурро в шоколад. — Ты смотришь на людей на улице так, будто оцениваешь, сколько они стоят.

— Привычка. Я работал в страховой компании. Оценивал риски.

Она рассказала о себе.
Оказалось, что приехала писать книгу о мексиканском барокко, и поневоле застряла в Колонии Кондеса, сняла квартиру, из которой ещё не выветрилось чужое прошлое, с облупившимися стенами и балконом, возвышавшимся над проспектом Тамаулипас. Каждое утро она выходила на этот балкон с чашкой кофе, смотрела на самую живописную часть Мехико.

 Я представил её на том балконе, где она щурясь от солнца, пыталась заглянуть в будущее.

Зачем Элиане их барокко? Оно же про смерть. Впрочем, вся Мексика про смерть. А Мехико -- город, в котором ветер носит обрывки чужих молитв. Это огромное сердце, бьющееся в такт вулкану Попокатепетль.
Ацтеки, сука, умели находить благозвучные названия...

Мы начали встречаться. Сначала — кофе по утрам, потом — прогулки по Койоакану, по мостовым, где под ногами хрустели опавшие цветы.

Иногда мы сидели на её балконе, пили маленькими глотками альбариньо и смотрели на закат над проспектом. Мехико в сумерках бывает похож на гигантскую рану, -- оранжевые отсветы на небоскрёбах, красные огни машин, чёрные силуэты вулканов на горизонте. Элиана назвала это -- «кровь и шоколад», и я послушно согласился.

Элиана была испанкой, но не той, что привозят с собой средиземноморскую лень. В ней таилась кастильская энергичность и независимость. И в то же время — нежность, которая проступала в мелочах: в том, как она заправляла прядь волос за ухо, как пальцы её касались корешка книги, как она чуть заметно улыбалась, читая про себя стихи. Эта нежность была хрупкой, тёплой, невозможной.

********************

Мы вернулись в её квартиру после полуночи, когда Кондеса уже устала от собственного шума и только редкие такси оставляли за собой росчерки фар. В прихожей она остановилась, чтобы снять туфли — босоножки с тонкими ремешками, и заметил, как пальцы её ног касаются прохладной плитки, как она чуть сгибает колено, чтобы сохранить равновесие. В этом жесте было что-то бесконечно интимное, словно она раздевалась не передо мной, а перед самим городом,  подглядывающим в окна.

   — Кофе? — спросила она, не оборачиваясь.
   — Нет, — сказал я. — Я хочу просто смотреть на тебя.
   — Ты боишься? — спросила она.
   — Чего?
   — Что я увижу тебя настоящего.

Я не ответил. Провёл ладонью по её щеке, и она прильнула к руке,
 Волосы у неё пахли жасмином и чем-то ещё — возможно, морем, которого здесь нет. Я вдохнул этот запах, и он заполнил меня, как вода заполняет трещины в засохшей земле.

В спальне Элиана зажгла свечу
стянула платье через голову, и я увидел её тело — с лёгкой выпуклостью живота, с красным следом от лифчика на плече.

Я целовал её и она вздрагивала, как струна, до которой дотронулись не слишком сильно, но достаточно, чтобы зазвучать. Её пальцы вцепились в мои плечи.
Я тонул в любви, как тонут в океане, глубина которого бесконечна.

 Её дыхание было как солёный ветер. Я вошёл в неё вместе с её стоном — низким, грудным, как звук виолончели в контральто.

Мы кончили почти одновременно — вдохом и выдохом, и лежали мокрые, липкие, и её пальцы перебирали волосы на моём затылке.

Это были лучшие минуты в череде повторяющихся дней...


****************

 
В конце ноября я шёл к Эвелине.
Возле её отеля на ветру трепетала жёлтая лента полицейского ограждения.

Толпа вокруг гудела, но гул этот был приглушён, сдавлен почтением к невидимой границе, что отделяет живых от мёртвых.

А потом я увидел её.

Эвелина лежала на мокрых плитах, раскинув руки.  Волосы вокруг головы, стлались  мокрым шёлком — они смешались с лужами, в которых дрожало серое небо. Её платье, — небесно-голубое, как кусочек лета, забытый здесь по ошибке, — теперь стало неестественно ярким и живым.

Полицейский с усталым лицом диктовал в диктофон, чеканя слова, как гвозди: «Самоубийство. Окно седьмого этажа. Предсмертной записки нет, но свидетельство отельеров…»

Я смотрел на Эвелину, и в груди разрасталась чёрная дыра, которая втягивала в себя свет фонарей, шум дождя, запах её духов, ещё не выветрившийся с её платья. Я понял всё. Её падение в небытие стало целью расчёта.

Я сам начертил этот план и он осуществился без моего согласия. Угроза была отведена и на всё наложена печать молчания.

Я нёс это молчание через лужи, в которых отражались городские огни — сотни фальшивых звёзд, которые все видят и никому ничего не скажут.

А город дышал сыростью и медью. Осень для меня стала не художником, а мясником — она сдирала с деревьев золотую кожу, оставляя на асфальте кровавые пятна кленовых листьев.

fin de la historia