Каникулы. Глава 1. Только домой

Басовитый, вибрирующий где-то под ложечкой гул закрывающейся двери вагона поставил жирную точку. Всё. Москва, сессия, общага — теперь это на целых два месяца стало лишь набором образов в памяти, которые ещё предстоит осмыслить. Глеб забросил спортивную сумку на верхнюю полку, и та, коротко шурхнув синтетикой, улеглась точно в отведённое пространство. Плацкарт жил своей обычной жизнью: кто-то сражался с простыней, загоняя одеяло в пододеяльник, кто-то уже блаженно вытянул ноги в домашних тапочках, а с нижней боковушки доносился аппетитный запах варёного яйца и жареной курицы.

Этот запах перебил даже въевшийся в обивку аромат железной дороги. Он напомнил о вчерашнем вечере.

Последняя ночь в общаге перед разъездом как всегда была особенной. Это был ритуал, маленькая вакханалия, отмечающая не столько конец сессии, сколько временный распад их маленькой империи под названием «Блок 317» с табличкой на двери. Они, четверо студентов третьего курса МИФИ, специальности «Двигатели и энергетические установки летательных аппаратов», сидели на продавленном диване в комнате, которую делили почти три года. Артём, душа компании и будущий «двигателист» с замашками поэта, разлил по гранёным стаканам остатки чего-то желтовато-красного. Гриша, вечный отличник, и Серёга, практик до мозга костей, уже сверлили взглядом карту на ноутбуке.

— Значит, так, мужики, — Артём поднял стакан, — За нас, за третий курс, сданный без долгов! И за каникулы. Впереди - свобода. Каждый сейчас скажет, как он проведёт это лето, чтобы мы все умерли от зависти. Гриня, давай!

Григорий, поправив очки, с достоинством кивнул:

— У меня всё чётко. Через три дня я на Байконуре. Волонтёрская программа на запуске «Союза». Буду таскать кабели, смотреть, как настоящие двигатели оживают. Это, парни, не курсовая. Это практика с большой буквы «П». Если честно, я об этом мечтал.

— Счастливчик, — выдохнул Сергей. — А я к дядьке в Калугу, на его автосервис. Буду перебирать движки попроще, зато научусь крутить гайки руками, а не в симуляторе. Да и заработаю на новый комп. Давно хотел.

Очередь дошла до Глеба. Он покрутил стакан в пальцах, глядя как бы внутрь самого себя и на на треть наполненный стакан.

— А я домой. В Старый Оскол. Родителей навещу. Год не видел, только по смартфону.

Повисла секундная, почти невесомая пауза. Артём крякнул и поставил стакан на стол.

— Слушай, Глеб… Может, ну его? В Старый Оскол этот? У вас же, считай, вся область — прифронтовая полоса. Новости читаешь? БПЛА каждый день, обстрелы по окраинам. Опасно же, черт возьми. Других вариантов нет, что ли?

— У меня, Артем, там мать с отцом, — спокойно, даже буднично ответил Глеб. — Им за пятьдесят. Огород, свой дом, хозяйство. У отца проблемы со спиной, у  матери — ноги болят. Кто им поможет, если не я? Сосед дядя Коля? Так он сам еле ходит. Нет, Артём. Там мои старики. Значит, и мой фронт — там. Это без вариантов.

— Да мы понимаем, — вставил Григорий. — Просто стрёмно. Мы тут сидим, про формулы Кармана спорим, а там люди… по-настоящему живут. Или выживают. В тех-то условиях. Ты новости-то видел? В мае по Грайворону опять прилетело. Неделю назад, ПВО над Белгородом работало так, что стёкла дрожали. Над самим Старым Осколом, пишут, птичек тоже сбивали.

— Видел, — отрезал Глеб. — Всё я видел. И сводки читаю, и чаты местные мониторю. Думаете, я не знаю, куда еду? Знаю. Но вы поймите… — он замялся, подбирая слова. — Вот мы с вами движки проектируем, энергосистемы - самое сердце машины. А что движет человеком? Страх? Долг? Или что-то другое? Мама мне сегодня звонила, голос дрожит, а говорит: «Сыночек, не приезжай, страшно тут, береги себя». А я слушаю её и понимаю, что её страх — это же обо мне. А мой долг — о ней. Это простая логика. Действие равно противодействию. И если я сейчас испугаюсь за свою шкуру и не приеду, то какое я имею право потом рассуждать о преодолении опасности, о настоящих поступках? Правильно, никакого. Так что я еду.

- Понятно, по другому и не скажешь, - медленно произнёс Артём. - А я вот махнуть на юг собрался. К морю. Не был там ещё ни разу. Будут новые впечатления, новые мысли.

На этом контрасте тема о планах на каникулы уступила место обсуждению ситуации в областях, граничащих с Украиной. Вспоминали  события прошедшего года, спорили о тактике, о сводках, о том, что пишут в телеграм-каналах и что говорят военкоры. Серёга считал, что всё затянется надолго. Артём, вечный оптимист, верил в скорый перелом. Григорий молча разливал по второй. А Глеб думал о том, что все их споры, такие умные и горячие, разбиваются о сухую строчку: «В результате обстрела повреждены жилые дома». В одном из таких домов живут его родители. И никакие теории двигателей не могут описать ту силу, что сейчас толкает его в плацкартный вагон, идущий на юг, в сгущающуюся тревожную неизвестность.

Теперь, под перестук колёс, этот разговор казался чем-то далёким и неважным. Поезд мерно раскачивался, убаюкивая. Глеб смотрел в окно на проплывающие перелески и вслушивался в новый, едва уловимый звук. Сначала он списал его на скрип вагонной тележки. Но звук был слишком ритмичным, слишком человеческим. Всхлип.

Он перегнулся вниз. На соседней боковушке, сжавшись в комок, сидела девчушка лет восьми. Белобрысые волосёнки сбились в колтун, на щеках — грязные дорожки от слёз. Она была одна. Глеб слез, присел перед ней на корточки.

— Привет, — тихо сказал он. — Ты чего это? Потерялась?

Девочка испуганно зыркнула на него, шмыгнула носом, но промолчала.

— Меня Глеб зовут. Я вон там, наверху еду. Я студент, на ракетчика учусь. А ты? — он говорил с ней, как со взрослой, и это подействовало.

— Я Катя, — прошептала она.

— А плачешь почему? Домой не хочешь?

Она отрицательно мотнула головой и вдруг, доверившись, выпалила:

— К маме. Она в больнице. В Старом Осколе. Мы с бабушкой в Липецк уезжали, а я теперь назад. Маму поранило. Стеклом. Когда окна выбило. Я боюсь. Вдруг она… вдруг... не знаю? У неё и раньше плохо с сердцем.

Глеб почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, холодный шар. Вот оно, то самое противодействие, о котором он говорил вчера. Только здесь вместо формул — заплаканная девчонка, а вместо тяги — страх за маму.

И что он, двадцатилетний студент-ракетчик мог ей сказать. Как успокоить?

— Кать, знаешь, что самое главное в любом двигателе? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Нет, не мощность. Она должна быть такой, какая нужна. И все. А самое главное — чтобы он работал ровно. Даже когда всё вокруг трясётся и вибрирует. Твоей маме сейчас очень нужно, чтобы её главный двигатель — её сердце — работал ровно. И знаешь, что помогает лучше всего? Когда ты рядом. Она тебя увидит — и сразу поймёт, что всё будет хорошо. Ты же её не бросила. Ты едешь к ней. А это самое важное.

Он говорил ещё что-то, что-то простое и успокаивающее. Достал из сумки свой талисман — маленький значок с ракетой «Восток», который таскал с первого курса, и сунул ей в ладошку. Катя зажала значок в кулачке, всхлипнула в последний раз и затихла, привалившись к его плечу. Вскоре она уснула, а Глеб сидел и смотрел на неё, чувствуя странное, болезненное отцовство.

Утром к нему подсели двое. Парни в камуфляже, с короткими стрижками и тем особым взглядом, который ни с чем не спутаешь. Они возвращались на передовую из короткой побывки. Андрей и Костя. Им было чуть за двадцать, его ровесники.

— Студент? — спросил Андрей, разворачивая фольгу с домашними пирожками. — Повезло. А мы вот… отдохнули денёк и обратно.

Разговорились. Сначала как-то настороженно, а потом, видя неподдельный интерес Глеба, парни размякли. Они не говорили про политику. Они говорили не о войне, о жизни на войне. О том, как грязно бывает в окопах после дождя. О смешном псе Рыжем, что прибился к их расчёту. О том, как страшно бывает в первые минуты обстрела, и как этот страх потом сменяется обязательной работой. И страх уходит. О своём командире с позывным «Физрук», который берёг их как собственных детей.

— А как вы туда попали? — спросил Глеб.

— По-разному, — усмехнулся Костя. — Я после техникума, по контракту. Думал, мир посмотрю. Посмотрел… Андрюха — доброволец, с самого начала.

— А чего так? — Глеб перевёл взгляд на Андрея.

— Да как тебе сказать, — Андрей поскрёб короткий ёжик на голове. — Сидел я в марте двадцать второго, смотрел, как оно всё… И понял, что не могу. Просто не могу тут сидеть, понимаешь? Как будто внутри какой-то двигатель включился и орёт: ты должен быть там. Не за деньги, не за славу. А потому что по-другому — нельзя. Вот такая простая арифметика.

Простая арифметика. Долг. Действие и противодействие. Глеб смотрел на этих ребят, которые были старше его всего на пару лет, но казались людьми из другого мира, и внутри у него росло то самое навязчивое предчувствие. Ощущение, что он стоит на пороге. Что его жизнь, такая понятная и размеренная — МИФИ, диплом, карьера — скоро даст трещину. Что какие-то важные, тектонические события ждут его лично. Откуда это чувство, почему — непонятно. Но оно звенело в воздухе, в перестуке колёс, в спокойных глазах Андрея. Это была не тревога, нет. Это было сродни предстартовой готовности, когда двигатель уже прогрет, все системы работают, но команды «пуск» ещё не дали.

Поезд замедлил ход. За окном поплыли знакомые очертания. Старый Оскол. Он не был здесь год. Целый год, с прошлого лета. Город изменился. Это было видно сразу, ещё с перрона. Меньше людей. Больше военной формы. На некоторых окнах — защитная плёнка крест-накрест. Как в Отечественную. На здании вокзала — заклеенные фанерой витражи, наспех закрашенные фасадной краской. Люди шли быстрее, лица — сосредоточеннее, строже. Не было той расслабленности, какая бывает в тыловых городах. Здесь жили в тени большой беды, и это накладывало отпечаток на все.

Он помог Кате спуститься, передал её с рук на руки суетливой женщине, видимо, бабушке, которая тут же запричитала: «Ой, Катенька, миленькая, пойдём скорее, там за нами дядя Миша приехал, мама ждёт». Девочка на мгновение обернулась, сжала в кулачке значок и помахала Глебу рукой. И от этого жеста стало теплее.

Маршрутка до нужного района шла через весь город. Вот центральная площадь, на которой вместо цветочных клумб теперь бурые мешки с песком, укрепляющие цокольный этаж администрации. Вот школа, на спортивной площадке которой не ребятня, а стоит расчёт ПВО, задрав стволы в белесое от жары небо. Глеб смотрел и молчал. Он и сам изменился за этот год. Стал жёстче, что ли. Но то, что он видел сейчас, заставляло его душу сжиматься в странной смеси боли и гордости. Больно за город, гордость за людей, которые остались.

А вот и его район. Он на окраине. Хрущёвки, заросшие тополя, старые лавочки у подъездов. Вот и они кончились. Пошли отдельные домики. Какие-то побольше, а другие совсем маленькие. И приусадебные участки, покрытые зеленью деревьев и кустов, между которыми виднелись цветы да грядки. Вот и дом номер семнадцать. Его дом. Всё тот же, да не совсем тот. Стекла в прихожей с паутиной трещин, а двери заменены на фанерные. На газоне — свежая, аккуратно засыпанная небольшая ямка. Быть может воронка от осколка, а может и нет.

Он поднялся по ступенькам крыльца. Секунду помедлил, перевёл дыхание. И нажал на кнопку звонка. Дверь распахнулась. На пороге стояла мать, Татьяна Ивановна. В халате, с кухонным полотенцем в руках. Она замерла, часто заморгала, не веря своим глазам, а потом ахнула и прижала ладони к щекам.

— Глебушка! Господи… Да ты ж… как же?

Он обнял её, чувствуя, какая она стала маленькая и хрупкая. От неё пахло мукой и чем-то лекарственным.

— Сюрприз, мам. Я же обещал.

— Да какое «обещал»! Я ж тебе говорила: сиди в Москве! Тут же… — она махнула рукой, и слёзы потекли по её морщинистым щекам. — Тут же страшно, сынок. А ты приехал. Глупый ты мой, глупый. Зачем?

— Мам, ну всё, успокойся. Я же здесь. Всё хорошо будет. Я помогу. Вон, забор, ты писала, покосился. Грядки. Я же приехал, — он гладил её по спине, а сам смотрел в глубь квартиры, на старые обои, на фотографию отца в рамке, на кошку Мурку, лениво выглянувшую из комнаты.

Вечером сидели на кухне. Был долгий, обстоятельный разговор. Мать расспрашивала о Москве, о ценах, об учёбе, о друзьях. Он рассказывал о Григории, Серёге и Артёме, о весёлом хаосе общаги, о том, как сдавал сопромат и гонял чаи в буфете с друзьями. О подработках грузчиком и репетитором. Мать слушала, подперев щёку рукой, и в её глазах светилась такая гордость и такая тревога одновременно, что у Глеба щемило сердце. Разговор перетекал с пятого на десятое, пока, наконец, за окном не сгустилась настоящая, южная, душная тьма.

— Засиделась я, — спохватилась мать. — Пойду, постелю тебе. С дороги-то отдохнуть надо.

Она ушла, шаркая тапочками, и на кухне повисла тишина. Они остались вдвоём с отцом, Владимиром Петровичем. Крепкий, кряжистый мужик, всю жизнь проработавший на ОЭМК, он сидел, сложив на столе большие, натруженные руки. Молча разлил по стопкам что-то тягучее, тёмное. Выдохнул. И начался тот самый разговор. Мужской. Без прикрас.

— Значит, приехал, — не спросил, а констатировал отец. Голос его, низкий и с хрипотцой, звучал ровно.

— Приехал, батя.

— Правильно. Я матери говорил: приедет. Не может он не приехать. Потому что корень в тебе наш, оскольский, железный. Не московский ветерок.

Он замолчал, глядя в тёмное окно. Глеб знал эту его манеру — молчать о главном, собираясь с мыслями.

— Ты, Глеб, вот что… — отец снова заговорил, и каждое слово падало тяжело, как молот по наковальне. — Учишься ты хорошо. Молодец. Специальность у тебя важная, гордость моя. Двигатели летательные. Это здорово. Но ты посмотри вокруг. Видишь, как оно всё? Какие теперь двигатели миром правят?

Он кивнул в сторону окна, за которым, казалось, дремала сама тревога.

— Ты не думай, я не агитировать тебя буду. Живи, учись. Но запомни одну вещь. Всё, что мы тут строили, всё, во что верили — оно сейчас трещит по швам. Ваше поколение будет это расхлёбывать. И придётся вам, ребята, решать: кем быть и где быть. Кто-то в стороне отсидится. А кто-то — в самое пекло полезет. Как те ребята, что сейчас там, за ленточкой.

Он помолчал.

— Я тебя не пугаю. Я тебя готовлю. Время такое. Раньше мы детей для мира растили. А теперь — не знаю. Может, для войны. А может, для того, чтобы после войны новый мир построить. Без соплей и без иллюзий. С ясной головой и чистым сердцем.

Отец поднял стопку. Глеб, не чокаясь, поднял свою.

— За тебя, — просто сказал Владимир Петрович. — И за твои каникулы. Чтобы они не зря прошли.

Они выпили. Обжигающая жидкость прокатилась по пищеводу, но не согрела, а скорее обожгла новой, взрослой ясностью. Предчувствие, что мучило его всю дорогу, вдруг оформилось. Это было не ожидание беды. Это было ощущение огромной, тяжёлой, неумолимой ответственности. Которая, как в ракете: отработанная ступень ракеты отходит и включаются двигатели второй ступени, мягко и неизбежно ложась на его плечи.

Отец налил еще по одной. Они выпили. Глеб задержал стопку в руке, разглядывая её на просвет, потом поставил на стол.

— Бать, я тут пока ехал, прикинул, чем займусь. Ты мне только скажи, что в первую очередь надо.

Отец хмыкнул, полез в карман за сигаретой, но, глянув на дверь в комнату матери, убрал пачку обратно.

— Ну, давай. Докладывай свой план, студент.

— Первое — забор. Ты ещё весной писал, что секцию повело. Я посмотрел, когда подходил: там столб подгнил и прожилины просели. Надо столб менять и перетягивать. Дня на три работы, если без спешки.

Отец кивнул, потирая переносицу:

— Это правильно. Я уж хотел сам, да спина не даёт. Дальше.

— Дальше — крыльцо. Ступенька шатается, я заметил. Пока не развалилась — укрепить. И заодно козырёк над входом прохудился, мамка говорила. Там рубероидом залатать или профлист кинуть — как скажешь.

— Профлист. У дяди Коли в гараже лишний лежит, я спрошу, — отец оживился. Видно было, что разговор о конкретных делах ему куда ближе высоких материй. — Ещё?

— Огород. У матери ноги, у тебя спина — кому грядки горбатить? Вот я и погорбачу. Заодно парник надо перетянуть, плёнка старая совсем. И теплицу посмотреть — может, стёкла где менять.

— Огуречник-то цел, а вот с помидорной теплицей беда, — кивнул Владимир Петрович. — Зимой ветром два стекла выбило, я фанерой пока забил. Помидорам темно, тянутся, как слепые котята. Займись.

— Сделаю, — Глеб чуть улыбнулся. — А ещё, бать… Я ведь не только гайки крутить. Я матери обещал — и по дому помогу. Где там у вас обои отошли? Где кран течёт?

— Текёт, — отец махнул рукой. — В ванной смеситель плачет. Прокладку бы поменять.

— Вот этим и займусь. А по вечерам… — он замялся. — Ты знаешь, я же не только приехал спину гнуть. Я соскучился. Хочу с тобой на рыбалку. Как раньше, на Оскол, на зорьке. Хочу с мамкой посидеть вечером, как сегодня, чай пить, про всё болтать. Хочу в город выбраться — посмотреть, что изменилось. Может, старых знакомых встретить. Я же год не был. Год — это много.

Отец долго молчал, разглядывая свои руки. Потом поднял глаза, и в них стояло что-то, чему Глеб не сразу нашёл название. Пожалуй, это было уважение. Не к сыну-студенту. К сыну-мужчине.

— Я тебе вот что скажу, Глеб, — голос его прозвучал глухо. — Ты правильно приехал. Не потому, что забор или там теплица. А потому, что… — он осёкся, подбирая слова. — Потому что мужик в доме должен быть. Особенно сейчас. Не столько руки нужны, сколько… присутствие. Понимаешь?

— Понимаю, бать. Я поэтому и приехал.

Отец разлил еще по одной, но уже совсем по чуть-чуть, символически. - Бог Троицу любит.

— Ну, тогда за твои каникулы. Чтобы всё, что задумал, успел. И заодно отдохнул. А то вижу я — ты, пока ехал, себе уже мозги нагрузил. Думаешь много. Это хорошо, но иногда думать надо меньше, а делать — больше. И спать ложиться вовремя. Давай, допивай — и на боковую. Завтра, как рассветёт, покажу тебе хозяйство.

— Договорились.

Глеб допил, поднялся. Проходя к своей комнате, задержался у порога.

— Бать.

— А?

— Спасибо. За разговор.

Отец не обернулся, только кивнул, глядя в тёмное окно. Но по тому, как расправились его плечи, Глеб понял: разговор этот был нужен не только ему.

Он зашёл в свою старую комнату, сел на кровать и посмотрел в потолок. Завтра начнётся работа. Забор, теплица, смеситель. А ещё — встреча с городом, который стал другим. Встреча с людьми, которые живут под этим небом и не уезжают. Его каникулы только начались. И почему-то казалось, что они изменят его сильнее, чем три курса института.

---

Глеб закрыл глаза - перед ним вновь появилось усталое лицо отца с глубокими морщинами, его мозолистые руки. Он понимал: эти каникулы будут самыми важными в его жизни.