Встреча Он и Она Двадцать

Встреча, длиною в двадцать лет.
..
Ты мой незакрытый гештальт.
Ты получал в декабре 2025 и весной 2026 сообщения в соцсети. Я же не появилась на твое  пороге. А только выразила свои желания, да я хочу тебя видеть, видеть твои глаза. Глаза дают многое прочитать, я хочу с твоих глаз считать чувства. И ты это знаешь. Я хочу тебя обнять и слушать как бьется твое сердце. Да, я так хочу. Для меня время ничто не значит.
Но и все это же не говорит, что все должно обязательно быть воплощены в реальность. Я же понимаю, что люди имеют право не думать как я, ненавидить меня, скучать по мне, и кто-то в этом признается, любить меня условно или безусловно, игнорировать.
Я все это понимаю.
Но мысли, как и воспоминания не отнять.
Методом автороских рассказов, я пытаюсь закрыть свою долбаную коробочку-копилку воспоминаний.
..
Так вот. На этот раз, встреча будет не во сне.
Я надеюсь, что какой-либо вариант слов, мой мозг примет за код, чтобы закрыть коробочку-воспоминаний. Да это был жизненный опыт. Но это был жестокий опыт.
..
Хочу вернуться двадцать лет назад.
..
Прошлое нельзя вернуть и отменить. Жаль.
..
Текущее время.
Встреча.
..
Осень. Поздний Ноябрь.
Кафе называлось «Старый город». Ира выбрала его специально - когда-то давно, когда было двадцать с лишним, здесь пахло корицей, и что важно для нее свободой. Сейчас запах выветрился, сменившись на аромат кофемашины и пластика, только вывеска осталась прежней.

Она пришла на пятнадцать минут раньше. Села за столик у окна, спиной к основному залу, чтобы видеть дверь, но не видеть сидящих людей. Их было немного, но смотреть в их глаза не хотелось.
Волнение было сильным, все-таки двадцать лет прошло, немного давало знать о себе СРК, с которым она научилась жить. Ира даже не сразу поняла: за окном небо першило снежинками. Первый снег, ну надо же, как совпало. Крупные хлопья бесшумно падали на асфальт, таяли, оставляя влажные разводы, будто город плакал от нежности, либо это были слезы.

Двадцать лет, это целая жизнь. У нее - никого, не сложилось, и.. хроническая усталость, которую она научилась скрывать под масками.

У него… она могла только предполагать. Сын взрослый уже, и скорее всего все та же жена. Скорее всего. О нем она ничего не знала. Только то, что он написал в сообщении три недели назад: «Ира, привет. Я в городе. Можем встретиться? Через 20 лет, наверное, пора.»

Она тогда чуть не уронила телефон. Надо же, значит мои сообщения получил тот, кому они предназначались. Конечно, «пора» звучало смешно. Им было «пора» двадцать лет назад, когда он, был достаточно молодой мужчина с горящими глазами, и она, дурочка наивная и с непонятно каким понимаем слов, на: я тебя практически люблю, слышишь?... О
Ира сотню раз представляла этот сейчашешний разговор. Иногда со злостью, иногда со слезами. Но сейчас, сидя в «Старом городе», она чувствовала только странную пустоту в груди и колотило в висках.

Звякнул колокольчик на двери.

Он вошел не так, как она ожидала. Она думала, он будет искать ее глазами, суетиться. Но он остановился на пороге, спокойно снял темно-серое пальто, повесил его на вешалку, поправил манжеты рубашки. В нем проявилась вновь та самая его неторопливость, которая когда-то ее бесила, а теперь казалась признаком уверенности. Он был шире в плечах, волосы тронула седина, но держался он так, будто эти двадцать лет были всего лишь одним долгим, глубоким вдохом.

Он увидел ее и улыбнулся. Не той широкой улыбкой, которую она помнила, а чуть грустной, уголками губ.
Она улыбнулась также. И смотрела во все глаза, смаковала его.

— Ирина!? Здравствуй, — сказал он, подходя к столику. Голос был низкий, с едва уловимой хрипотцой.

— Здравствуй, — ответила она. Вставать не стала, боялась, что ноги не удержат и она рухнет. Сердце стучало, виски стучали. Глаза смотрели, и не верили происходящему.

Повисла тишина. Они смотрели друг на друга, впитывая глазами друг друга. Он взял ее ладони в свои.

Подошел официант, словно чувствовая напряженность момента, спросил: вы готовы что-нибудь заказать. N. ответил, да готовы: заказал им черный кофе, воду без газа и горький шоколад. Не вино, он на авто. Ира только уточнила, без сахара и молока, и очень крепкое, как Американо, мне нужна горечь.

— Ты почти совсем не изменилась, внешне, а вот кофе? Ты собралась уснуть или усыпить свою бдительность или страх, или волнение!? — начал он первым.

Ира засмеялась, да она выглядела моложе своих сверстников. И от кофе спала как сурок. Но все, же ответила: нет, мне сейчас хочется горечи, такую горечь дает только крепкий кофе, засну не засну, ты же разбудешь? снова засмеялась, а вот про консервацию, вытерла слезы проступившие  в уголках глаз, людям пока не доступна, я изменилась, присмотрись, не фигурой, я тот еще бегемотик, была и буду, но вот видишь, и стала показывать пальцами, седые виски, морщины у глаз, в уголках губ. Ты просто смотришь на меня сквозь призму двадцатилетней давности. Призма искажает.

Он усмехнулся, кивнув. Согласился.

— Как ты? — спросила она. Самый страшный вопрос. В нем можно было утонуть. Ведь, когда спрашивают ее этим вопросом - как ты?, она вываливает на людей все наболевшее, все свои тревоги и печали, иногда, но редко, делится чем-то хорошим.

Он смотрел на нее, прожигал взглядом.
Официант принес заказ.

N. начал говорить.

— Хорошо. Работаю в той же сфере, вернее в том же направлении, и начал монотонно рассказывать.... А Ира просто смотрела, просто любовалась, она и не слушала и не слышала, а просто смотрела и проецировала, а как бы сложилось тогда все, в эти двадцать лет назад, если бы они были допустим не вместе, но она бы не решилась на самый жестокий шаг в своей жизни. Она бы бросила его тогда, но имела бы свое сокровище...
Опыт, жестокий опыт.
Про жену умолчал. Ира и не стала спрашивать. Сын взрослый, живет и учится в другом городе. Успешно.
— А как ты?

Ира зависла немного: — если я скажу что хорошо, это будет не правда, N. Все хорошо в общественной жизни. Тебя, устроит такой ответ, сейчас!? Давай, не будем портить сегодняшний день вопросом: почему у меня нехорошо. Ладно?

Она смотрела на его руки. Когда-то, они всегда были в графите. Сейчас руки были ухоженными, но сильными. N. заметил ее взгляд и сжал пальцы в замок.

— Ира, — говорил N.  паузами, — Я.. тогда.. был дураком. Мне казалось, что успех важнее, не только мой, я не мог портить репутацию своей семьи, жены. Я думал, как-то все наладится само собой, и потом… потом я бы все решил, и смог бы позвать за собой. Я думал... ты подождешь.

— Я ждала, — тихо сказала она, и пожала плечами. Но, чрезмерная занятость на работе, учеба, больные родители, мои больные глаза, что сейчас совсем печально, и не будем про них... — Ждала... но ты молчал, а я не навязываюсь, ты же знаешь, я редко пишу первой, если человек не пишет, значит я не нужна, значит я неинтересна. Ты и не писал, да и несвободен.

— Боялся, — просто ответил он, — Да и думал, что раз не пишешь, не звонишь, значит с кем-то другим.

— Да, мне было двадцать три, N. Я не хотела ждать вечность, жизнь так сложилась, что скорее всего, в нашем городе, нет того мужчины, с кем бы я могла жить, строить семью, строить отношения. Десять лет назад, я поняла почему. Невозможно с кем-то быть, когда ты ненавидишь и любишь только одного человека, но это... она произнесла дальше шепотом — безответная любовь. И уперила свой взгляд на стол.

Он долго молчал, глядя в окно на падающий и тающий снег.

— Он повернулся к ней. В его глазах читалась глубокая, взрослая грусть. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, слышишь? И сжал ее пальцы.

Ира ответила: — «Да, буду, когда-нибудь» или «Не в этой жизни», все-таки мне уже через год 45, — ответила, так, как отвечала всем на подобные вопросы.— Я почти научилась быть благодарной. Это, наверное, и есть счастье во взрослом возрасте. Умение не требовать лишнего, умение не желать большего. Я же живу ограниченной жизнью, многое не в моем поле видения, я выбираю безопасность, пусть эта жизнь и идет... в одиночестве.

— А я, кажется, так и не научился, — вздохнул N. — Строил стены. Все искал в толпе знакомое лицо... что-то... И замолчал.

У Иры задрожали губы. Она хотела отвернуться, но не смогла, взяла чашку с кофе, сморщилась от горечи, и произнесла — Вот поэтому и полюбила горечь, жизнь такая, горькая и обжигающая. Скажи, зачем ты пришел? — спросила она шепотом, — Зачем, я писала тебе, я сказала, ты мой незакрытый гештальт, как его закрыть, я не знаю. Вот ты пришел, но гештальт, так и остается открытым. Зачем, ты пришел?

— Не знаю. — ответил  N. — Двадцать лет — слишком большой срок для надежд. Я хотел увидеть тебя взрослой, счастливой или нет, но настоящей. Наверное, чтобы перестать ждать тебя в каждой случайной прохожей на улицах. Чтобы наконец понять: мы не опоздали друг к другу. Наши пути разошлись, так как мы, просто оба, выбрали разные поезда.

Его слова обжигали. Сердце сжималось. Она понимала, что он прав. Вся их история уместилась в этот миг — в этом зале кафе, пахнущем кофе и пластиком, за окном которого таял первый снег.

— Ты прав, — сказала Ира, выпрямляясь. — Мы выбрали разные поезда. Это был наш выбор. Не глупость, не стечение обстоятельств. Мы выбрали сами билеты на разные поезда.

Он смотрел на нее прожигая. Потом протянул руку и накрыл ее ладони, лежащиена столе. Обратил внимание, что она так и не научилась носить украшения, а пальцы были тонкими и длинными, для игры на пианино, но Ира не играла на этом инструменте. И ее пальцы были холодными, всегда были такие, а его пальцы были теплыми.

— Я все же рад, нашей встрече, рад, что ты пришла, — сказал N.

— Я тоже.

Они сидели так какое-то время, слушая тихую музыку и шум города за окном. Говорили потом о книгах, о музыке, о том, как изменился город. Разговор тек легко, как будто они виделись вчера, и в то же время — с той бережной осторожностью, с которой говорят люди, знающие, что возможно это их последняя встреча.

Когда зазвонил мобильный и N. прочитал смс, Ира поняла: пора.

— Мне нужно идти, — сказала Ира. — Завтра на работу  вставать рано, я встаю в 5.50, а время уже почти 21, а мне еще добраться в свой конец города и помыть волосы.

N. кивнул, подозвал официанта, расплатился, не позволив ей даже возразить, хотя знал, что не любит когда за нее платят.

На выходе, у вешалки, они замешкались. Он помог ей надеть пальто — простое, теплое движение, от которого у нее защипало в носу.

Они вышли из кафе. Холодный воздух ударил в лицо, снежинки закружились вокруг.

— На улице пока идет снег, — сказал он. — Я могу тебя подвезти.

— Нет, — сказала Ира, — мне нужно прокрутить этот вечер в голове и о многом подумать, это можно сделать, только в общественном транспорте, не переживай, я за час доберусь в свой конец города. Можно одну вещь сделать напоследок!?

N. поднял брови, а Ира не стала ждать, обняла его и прижалась головой, послушать как стучит его сердце.

N. не оттолкнул, гладил ее рукой по спине, они простояли так минут пятнадцать. Он наклонился, поцеловал ее в макушку, и сказал, тихо: — Тебе пора. Будь счастлива, Ира. По-настоящему. Будь не просто благодарной.

— Все возможно в этой жизни. И ты, N., будь счастлив.

 Она оторвалась от него, и зашагала по улице вперед к остановке, не оглядываясь, но чувствовала его провожающий взгляд спиной.

Она села в автобус, последний рейс. Ей не было больно в душе. Было ощущение, что из нее вынули что-то тяжелое, что она носила в себе двадцать лет. Камень, который она приняла на сердце.
Да, они оба выбрали билет не в те поезда, они оба принимали решения, пусть судьба жестоко обошлась, но это был их самостоятельный выбор, их выбор.

Снег шел весь вечер, заметая следы, делая город чистым и новым, словно этой встречи и не было. Или словно она была нужна именно для того, чтобы наконец отпустить все, что не сбылось, и с легким сердцем идти дальше.

Только...
Любовь так и осталась безответной, безусловной.
Просто есть человек, которого можно просто любить, за то, что он где-то есть.

Конец ;;;;