Глава 3

Академический отпуск мне не понадобился, через несколько дней после похорон отца у меня состоялась личная встреча с директором техникума, в котором я учился. Конечно, это стало возможным при содействии всё той же Татьяны Владимировны Самохиной. В порядке исключения, Евгений Семёнович Сумишевский разрешил мне посещать лекции выборочно, но только при условии, что по учёбе у меня не будет задолженностей: все зачёты, экзамены будут сданы, а диплом сдан и защищён в отведённые сроки. Помимо этого, после окончания педагогического техникума, при распределении будут учтены все обстоятельства, и я получу направление в Пресновскую школу – свой родной, районный центр, чтобы быть поближе к дому. В связи со всеми сложившимися обстоятельствами об этом можно было только мечтать!..
Два раза в неделю я посещал техникум, сдавая все необходимые задания и зачёты, писал диплом, а в остальное время помогал матери по хозяйству и следил за детьми. Смерть отца сильно подкосила её. На мои плечи легли обязанности главы семьи и ответственность за тех, кто рядом.
Понемногу я приобщал к определенным обязанностям и Лёню – самого старшего после меня: он был прилежным, внимательным и старательным парнем. Смерть отца сплотила нас, и не было никакой злобы и ненависти к власти, а было только одно желание – жить, жить и трудиться.
Но, разговор Джохаром о прошлом наших отцов не шёл у меня из головы. Я прекрасно понимал, что, если до этого времени родители нам старались об этом не говорить, значит на то были причины, и они были очевидны: они боялись не за себя, а за нас, и то, что отца всё-таки отпустили, это была большая удача, а ещё это означало то, что казацкое братство – это прежде всего верность.
Жажда правды и желание узнать о настоящем прошлом моего отца не отпускали меня ни днём, ни ночью, поэтому однажды, встретив Джохара, я попросил его устроить мне встречу с его отцом. Джохар внимательно выслушал меня и пообещал, что в скором времени даст знать состоится ли моя встреча с его отцом Салманом.
Дни тянулись в ожидании мучительно долго. Однажды вечером, когда наша семья уже окончила вечерять, в окошко тихо постучали – это был Джохар.
Я вышел на двор.
- Случилось чего? – Спросил я.
- Отец ждёт тебя у озера… Пойдёшь?
- Конечно, пойду… К какому скакать-то?
- К Богатому… Жду тебя там, и будь осторожнее. Если заметишь кого за собой, скачи мимо.
- Все настолько серьёзно?
- Всё очень серьёзно, брат.
- Понял тебя. Уложу младших и буду.
- Добро – Ответил Джохар и исчез в палисаднике.
Через полчаса я выехал на окраину села. Внимательно обернулся по сторонам – никого. Ударил шпорами под бока скакуну и понёсся к озеру.
Разговор с отцом Джохара затянулся до самого утра.
Салман Баев был высоким, темноволосым, крепким мужчиной с чёрной густой бородой и пронзительными глазами. Несмотря на свой грозный вид, он вызывал у меня страха или недоверия, скорее наоборот, я видел в нём черты своего отца: ту же силу, мудрость и отчаянность.
От Салмана я узнал то, что не говорилось никогда вслух ни между жителями нашего села, ни у нас дома. Страх – тотальный страх заставлял людей молчать: за своих детей и внуков, за их жизнь.
Как оказалось, Северный Казахстан стал чуть ли последним оплотом для казаков самых разных мастей, тех, кто до последнего бился за уже расстрелянного царя и ту Россию, которая, казалось, канула в Лету с приходом Советской власти.
Террор – именно это слово сделало жителей всей Северо-Казахстанской области безмолвными свидетелями тех страшных дней.
Видно было, что каждое воспоминание, слово давалось Салману Баеву с трудом. Он не упоминал себя или моего отца в качестве действующих лиц тех событий, он давал мне понять, почему люди молчат и ещё долго будут молчать, прислушиваясь по ночам к каждому подозрительному шороху у себя на подворьях.
Одна из таких историй относилась к октябрю тысяча девятьсот девятнадцатого года, когда на Петропавловск состоялось уже второе по счёту наступление красных под командованием начальника дивизии Неймана. Тогда большевики дошли до самой Пресновки. Для них стал полной неожиданностью тот факт, что одна из самых крупных станиц Звериноголоская была занята. Когда об этом узнал командарм Тухачевский, был отдан приказ о незамедлительном наступлении с целью, далее дословно: «… немедленно выбить белых за Тобол!»
Начальник дивизии Нейман предпринял удачную атаку и белым пришлось прорываться из окружения через Богоявленскую и Пресногорьковскую на восток.
Однако не всем удалось вырваться из окружения: около семидесяти бойцов с ранениями разной тяжести были взяты красными в плен.
Везли их на телегах под конвоем по тракту из Зверинки в другой посёлок – Песчаный, где и были расстреляны без суда и следствия красноармейцами на главной площади села в присутствии местных жителей, которых специально согнали по такому случаю.
«Чтобы никому неповадно было…» - Сказал начдив Нейман перед казнью.
Кого не дострелили, добывали штыками на глазах у стариков, женщин и детей. До самой темноты трупы лежали на площади, пока красные не покинули село. Только тогда местные жители смогли похоронить солдат на местном кладбище по христианскому обычаю под покровом ночи.
Сильное брожение началось среди жителей казачьих станиц после того, как белая армия Колчака ушла на восток, множилось распространение контрреволюционной агитации кулацкого и казачьего населения – не хотели люди отдавать, нажитое непосильным трудом, своё добро.
В последующие несколько лет по всему Северному Казахстану пронеслись мятежи против Советской власти.
- Бились, Виталик, не на жизнь, а насмерть с разным успехом. То красные били белых, то белые – красных… Страшно били. Порой, брат с братом в схватке сходился, а сын – с отцом… Страшное было время. Западно-Ишимский мятеж стал одним из последних в двадцать первом году. Случилось это за год до твоего рождения. Тогда и подавили окончательно тех, кто открыто посмел перечить Советской власти. Начали красные лютовать: священников да учителей арестовывать, сотрудников волисполкомов… Издевались… Штыками кололи, к деревьям цепями привязывали, а потом снова в КПЗ. Ночь отдыхаешь, а на следующий день снова пытки и издевательства. Всех сочувствующих и несогласных тут же хватали, и туда же – в КПЗ, а после – расстрелы без суда и следствия… Вот так вот, Виталик…
Я смотрел на языки пламени от костра, и всё о чём рассказывал дядя Салман всплывало перед моими глазами.
- Но, были и те, кто запомнил участников расстрельной команды. Они настигли отставший от основного состава дивизии обоз со стрелками на берегу одного из озёр. Ночь была тихая, лунная… Стрелки сладко спали, как будто не их пальцы нажимали на курки, отправляя на тот свет стариков, мужчин, отца Василия, а вместе с ним и игуменью Евпраксию и монахиней Феофанию и Серафиму… Стрелков больше никто не видел. Искали их, долго искали. Все соседние сёла и станицы обыскали, всё вверх дном перевернули – не нашли – Салман посмотрел будто сквозь меня – Да-а-а, глубокие у нас озёра… Очень глубокие…
- Можно вопрос, дядя Салман?
- Конечно, ты же для этого сюда пришёл: получить ответы на свои вопросы, а не просто истории послушать.
- Как так получилось, что вас с отцом не схватили и вам удалось уцелеть?
- А, кто тебе сказал, что мы остались целы?.. Мы тогда в станице Звериноголосской с твоим отцом против Неймана и стояли, да не в простом отряде были, а в егерском батальоне Ставки Колчака под командованием подполковника Глудкина. Состоял этот батальон по большей части из студентов и интеллигенции Омска, а отчасти – из опытных казаков, таких, как мы с твоим отцом. Часть наших прорвалась через окружение, а мы – нет. Хотели пацанов этих спасти, да, не спасли. Нас тогда, Витя, с твоим батей не дострелили, не докололи. Выжили мы чудом, понимаешь?.. Ветеринар из местных осматривал тела и толи пожалел нас, то ли недосмотрел. Лежали мы с твоим отцом на площади среди мёртвых тел пока не стемнело. Местные нас и выходили, не сдали: ни тогда не сдали, ни потом.
Спазм сдавил мне горло.
- Поплачь, сынок, если хочешь. Поплачь. Ничего постыдного в этом нет… Мужские слёзы – драгоценность, они честны и редки. Не нужно их стесняться.
- Как же вы живёте с этим?.. – Едва выговорил я.
- Я хочу, чтобы ты сейчас услышал каждое моё слово и постарался понять: в гражданской войне, Виталик, победителей нет и быть не может. Остаётся только чувство непоправимости случившегося: сердце болит, а разум старается бессознательно вытеснить из памяти всё то, что произошло, иначе не сможешь дальше жить. А жить хочется, очень хочется, понимаешь? Ради детей, внуков… Твой отец тоже очень хотел жить, и зла не держал. Глупо держать зло на время. Раньше было наше время, сейчас – другое… И, если хочешь совет, живи! Ради памяти отца живи, ради матери, ради брата и сестёр. Ради себя, а время всё расставит по местам, поверь…
Я смотрел на этого мужчину и думал, сколько же мудрости может быть в простом человеке, человеке, который был на грани смерти, смотрел в лицо тому, кто целился на него из винтовки, истекал кровью, но, всё это не ожесточило его сердца, не превратила в животное, а дало ещё большее желание жить.
Тогда, после этого ночного разговора, рассвет встречал уже другой «я» - другой Виталик, который хотел просто жить, жить, несмотря ни на что и верить, что всё будет хорошо.