Стрекоза

Она садилась на край оконной рамы всегда в одно и то же время.. около половины шестого, когда солнце уже уходило из комнаты, но ещё держалось за верхушки тополей во дворе. Стрекоза была крупная, с крыльями, отливавшими синевой, как бензиновая плёнка на воде, и с телом, напоминающим то ли драгоценную заколку, то ли деталь какого-то несуществующего летательного аппарата. Она замирала на тёплом дереве и, казалось, слушала.

Я не сразу поняла, что именно она слушает. Сначала я думала шум двора, голоса детей, дребезжание трамвая на повороте. Но она сидела неподвижно, смотрела огромными фасеточными глазами в сторону комнаты, и в этой неподвижности была такая сосредоточенность.. Постепенно я заметила закономерность: она прилетала именно тогда, когда я читала вслух Тарковского.

Стрекоза появилась в первый раз случайно.. или я так думала. Она села на раму в том месте, где краска пошла мелкими трещинами, и замерла. Я как раз дошла до «Вот и лето прошло, словно и не бывало…» и вдруг осеклась, потому что мне показалось, что она повернула голову. У стрекоз не бывает такого движения в человеческом смысле, у них фасеточный глаз охватывает почти триста шестьдесят градусов, им не нужно поворачиваться. И всё же что-то в её позе изменилось.. какая-то дополнительная тишина возникла в ней, тишина внутри тишины, как будто она перестала быть просто насекомым и стала слушателем.

Это, конечно, была иллюзия, но из тех иллюзий, которые слишком настойчивы, чтобы от них отмахиваться.

На следующий день она прилетела опять. Я нарочно взяла другую книгу.. что-то из современной прозы, скучное описание чьих-то отношений. Стрекоза сидела на раме, перебирала крыльями, издавая  сухой шелестящий звук, похожий на шёпот перелистываемой страницы.. и улетела..

На третий день, когда стрекоза прилетела, я раскрыла Тарковского там, где «И когда запевала свой гимн стрекоза…» и начала читать.

То, что произошло дальше, я не могу описать иначе как словом «узнавание». Она не просто замерла.. она вся стала слухом. Её крылья, до этого слегка подрагивающие, остановились в полной неподвижности. Тело чуть опустилось книзу, как будто она решила остаться здесь надолго. И когда я дошла до строки «я-то знал, что любая росинка слеза», она чуть приподняла брюшко.. движение, которое энтомолог назвал бы терморегуляцией, а я назвала бы аплодисментами.

Так продолжалось всё лето. Я читала.. она слушала.
А может быть.. и эта мысль казалась мне самой правильной.. она видела то, что видел Тарковский, когда писал: мир, в котором стрекоза не просто насекомое, а вестник, проходящий «меж зеленых ладов», то есть меж невидимых линий, соединяющих всё живое в одну звучащую систему. И в этой системе стихи были не украшением, не способом скоротать вечер.. они были партитурой, по которой настраивалось само существование.

В конце августа она перестала прилетать. Я ждала несколько дней, выходила на балкон, всматривалась в тополя.. Никого. Однажды утром я нашла на подоконнике высохшее крылышко.. тончайшую пластинку, переливающуюся синим. Я не знала, её ли это крылышко. Но положила его между страниц книги.. на том самом стихотворении.