Вспышка надежды и пепел ожидания

Прошло двенадцать дней с того момента, как Егор узнал о болезни экономиста. Егор беспокоился о его здоровье и писал почти каждый день с вопросом о самочувствии.

Экономист явно шёл на поправку. Егор ждал, когда он посмотрит исправленный вариант проекта, который он доработал по рекомендациям экономиста.
Днём, когда Егор пришёл из школы, экономист написал: «Старайтесь, Егор. У Вас хорошие способности. Переплюнете меня, преподавателей и в профессоры уйдёте, только не ленитесь. Что скажете по поводу правок? Насколько конструктивно? С чем не согласны и почему?»

Егор очень обрадовался не столько высланным правкам, сколько тому, что экономист чувствует себя лучше и уже почти поправился.

Оставшуюся часть дня Егор исправлял свой проект по всем рекомендациям экономиста. Каждый щелчок мыши, каждая правильная формула были шагом к цели.

Ужин с мамой прошёл мимо Егора – привычные разговоры казались ненужной роскошью. Егор сидел за столом, прислушиваясь к тишине, когда звонок телефона в маминой комнате разрезал воздух. Обычный звук. Потом – голос. Низкий, знакомый, взволнованный. Экономист! И в ответ – мамин смех, лёгкий, радостный, какой Егор слышал нечасто.

Сердце Егора сжалось, потом забилось с бешеной силой. «Зачем? Зачем он звонит маме? Все вопросы он раньше решал со мной, напрямую!» Мысли понеслись вихрем, подхваченные внезапной, безумной надеждой: «Неужели... понял? Понял, что проект – это лишь предлог? Что за словами «помогите с расчётами» стоял крик: «Помогите нам! Помогите ей!» Радость, острая и сладкая, ударила в виски. «Значит, не зря! Не зря эти бессонные ночи, эта игра во взрослого, эти мольбы, замаскированные под просьбы о консультации! Он позвонил маме!»

Егор вскочил со стула и бесшумно прошёл по коридору. Дверь в мамину комнату была приоткрыта. Он замер, прислушиваясь. Но слышны были только обрывки маминых реплик: «...очень рада, что вы так высоко оцениваете... Да, я вас понимаю... практика важна... конечно, он только начинает...»

«Оцениваете? Начинает?» – мысли Егора спотыкались. Значит, всё-таки о проекте? Но почему он позвонил маме? Почему не мне?!» Обида, острая и неожиданная, смешалась с недоумением: «Что он ещё сказал? Что скрывается за этими мамиными «да», «конечно»?» Егор жаждал уловить интонацию экономиста, но слышал лишь приглушённый гул.

Егор вернулся в свою комнату, опустился на стул. Ожидание стало физической пыткой. Он посмотрел на настенные часы. Секундная стрелка, обычно незаметная, теперь двигалась с вызывающей медлительностью, словно издеваясь над его нервами. Тик... Так... Тик... Так...

«О чём они могут говорить так долго? Только проект? Или... Или всё-таки... о нас? Может, он спрашивает, как мы живём? Нужно ли что-то?» Надежда снова вспыхивала, жгучая и мучительная. «Пожалуйста... Пусть это не только про проект... Пусть он понял главное!»

Егор сидел, сжав кулаки, глотая воздух, представляя себе диалог за стеной, вкладывая в невнятный гул голосов самые желанные слова. Это было невыносимо – сидеть в темноте своей комнаты, в то время как в соседней решалась, как ему казалось, судьба.

Наконец – долгожданная пауза. Потом – тихий щелчок трубки. Егор влетел в гостиную, едва не стукнувшись о дверной косяк. Мама стояла у окна, всё ещё с улыбкой на лице.

— Мама! Что? О чём он? Долго так... – слова вырывались сами собой так стремительно.

Мама обернулась, её глаза сияли гордостью.

— Ой, Егорушка! Звонил экономист.

— Что сказал-то? – Егор едва сдерживал нетерпение.

— Да очень хвалил тебя! Говорит, талант у тебя, перспективы большие, — мама подошла, взяла сына за плечи. — Сказал, что в их институте, на экономическом, за такой проект на втором курсе твёрдая пятёрка была бы! Представляешь?

Егор кивнул, пытаясь скрыть разочарование, пробивавшееся сквозь волну приятного тепла от похвалы. «Только проект... Всего лишь проект...» — с мучительной болью думал Егор.

— Ещё извинялся, – продолжала мама, – что затянул с правками из-за болезни. Говорит, сейчас уже почти оклемался, слава богу.

— И... всё? – спросил Егор, глядя маме прямо в глаза, ища намёк на что-то большее.

— Ну, в общем, да, сынок. Очень доволен твоей работой. Говорит, чтобы ты продолжал в том же духе, не ленился, — мама потрепала Егора по волосам. — Я так рада за тебя!

— Да, мам... Спасибо, — Егор заставил себя улыбнуться. Но глубоко внутри, под слоем облегчения и гордости, шевельнулось сомнение: «Почему? Почему всё это – про талант, про пятёрки, про перспективы – он сказал не мне? Ведь я ждал именно этого – его оценки, его веры в меня! А он... позвонил маме. Как будто я ещё маленький, которому нужно, чтобы похвалу передали через родителя». Обида была детской, нелепой, а тайная надежда на спасение, на помощь, которая заставила его затеять этот проект, тихо угасла, оставив лишь лёгкий пепел разочарования.

Егор смотрел на мамино сияющее лицо, но чувство, что самое важное осталось за скобками телефонного разговора, не отпускало. Он медленно пошёл к себе, оставляя маму в ореоле родительской гордости, а в душе унося странную смесь триумфа и горечи.

(Повесть «Луч надежды», глава 7)