Два ангела на миллион

«Некоторые люди настолько бедны, что у них есть только деньги».
Сенека

ОТ АВТОРА:
Дорогие читатели! Если история вам интересна, пожалуйста, добавьте книгу в библиотеку, поставьте лайк и напишите хотя бы пару строк отзыва. Для автора это не формальность: по таким откликам я понимаю, что история цепляет, что героям верят и что стоит писать дальше. К тому же площадки смотрят на библиотеки, лайки и отзывы: без этого произведение не получает шанса на коммерческий статус и не начинает приносить автору деньги. Даже короткое «жду продолжения» очень помогает.

Глава 1. Ангелы на плечах
Привет, я это тот, кто только что шепнул тебе в правое ухо, что да, деньги не главное. Я белый ангел. Я всегда с тобой. Я сижу на твоем правом плече. Слушай меня, и совесть твоя будет чиста и спокойна. А без этого нет счастья.
Привет, а я тот, кто сказал тебе, что все это чушь. И без денег счастливым стать невозможно, это проверено миллион миллионов раз. Я это тот, кто говорит правду. Я черный ангел. Я тоже всегда с тобой. И сижу на левом плече. Слушайся меня, и ты будешь счастливым здесь и сейчас.
А я это человек, который лежит в кровати и листает ленту в телефоне. Вот наткнулся на цитату Сенеки и задумался. Это выходит, уже две тысячи лет назад люди сомневались в силе денег. И, конечно, эти двое, что как бы сидят на моих плечах, сразу стали мне нашептывать свои басни.
Я вам сам нашепчу столько... Болтать языком все могут. Лучше бы взяли и реально мне помогли, деньгами теми же, например. Слышите, нет? Эй, вы двое. Но так называемые ангелы молчали.
Вы, конечно, сейчас подумаете, что звуковые глюки, которые слышит этот, видимо, обычный шизофреник, самое обычное дело. Но в том-то и дело, что это не совсем голоса. Это как бы я внутренний свой голос сам от нечего делать делю на две части. Каждый ведь из нас сам знает, что хорошо, а что нет. Вот один раз попробовал и как-то втянулся. Как спорный вопрос появляется, так в голове сразу и начинается борьба этих двух черно-белых советчиков. Так сказать, для удобства принятия моего решения.
И я этой ерундой забиваю себе голову в то время, когда надо вставать и собираться на работу. Хотя, кстати, можно и не идти, так как у меня уроки сегодня во второй смене. Я, если что, в школе работаю. Я химик. Человек из кабинета, где висит таблица Менделеева. Обычно химик в школе — это химичка. Ну, в смысле женщина. У меня, например, в школе вела химию женщина. Маленькая такая, как молекула. Мы ее так и звали: «Молекула». А меня дети в школе зовут просто: «Вон химик идет». Или: «Алексан Владимыч». А администрация исключительно по фамилии. Например: «Коллеги, а где наш химик, где Скидановский? Почему его на педсовете опять нет? Ну конечно, он же у нас особенный».
Но помочь коллегам-учителям сейчас сходить можно. Там у них крупное общешкольное мероприятие с утра, и они там все носятся как ужаленные. А эти два типчика, что якобы сидят на моих плечах, как два попугая у пирата, никак не могут договориться и тянут меня постоянно в разные стороны.
Один из них, Белый, говорит, ты все равно будешь переживать и лучше уж встать и пойти в школу. А второй, который черный, поддакивает: давай, иди, иди. Там и так на тебе ездят кто и как хочет. А в ответ что — напомнить? Ни денег, ни благодарности.
Все же не удержался я и встал. Решил так: пойду, но пойду медленно. И там тоже не буду инициативу проявлять. Детей надо помочь организовать и расставить — хорошо. Только сначала пойду аппаратуру помогу вынести. Меня там раньше попросили. И не спеша взял колоночку в руки и понес. Принес, поставил и за второй потопал.
А зауч-организатор, смотря на меня, лопается от злости. Еще в столовой столы не сдвинуты, стулья полукругом не расставлены, а он еле ходит... Это я так мечтаю-воображаю в голове, а сам быстреньким шагом спешу на остановку. Знаю, что все равно сейчас приеду и буду там носиться как угорелый.

Глава 2. Дорога в школу
На машине я стараюсь в такие дни в школу не ездить. Такие дни — это значит дни, когда там проводятся мероприятия. Они, в смысле администрация наша школьная, мероприятия там напридумывают, отчитаются где надо, а мы расхлебывай. Приедешь на машине, и кроме таскания и развешивания чего-то, тебя еще и упросят все равно откуда-то что-то привезти. А за бензин в зарплату включим, вам говорят. И, конечно, ничего не включают.
Автобус подошел почти сразу, и я с другими стоящими на остановке втиснулся в салон. Ехать недолго, пять остановок, так что толкучку потерпеть можно. Только вот кондуктор в этом автобусе больно уж упитанная. И такая активная: вперед-назад, вперед-назад. То в спину меня пихнет, то в живот, и голос такой неприятный, орет прямо в ухо: «За проезд, за проезд». Нет, нельзя, чтобы твой день начинался, слушая вот такой вот голос.
Опять пролезла, еще и на ногу мне наступила. Хорошо, вскользь, и все равно больно. Как она тут, ползая весь день, не худеет? Если бы я неделю работал в таких условиях, то превратился бы в человека-блин. А тут еще дядя какой-то повернулся, встал рядом и таким перегаром дыхнул, что дышать стало совсем невозможно. Я еле дождался, когда откроются двери и в конце концов вывалился оттуда на две остановки раньше.
Фух, как хорошо на улице. Одышавшись и расправивши свои плечи и конечности от толчеи, я бодренько потопал пешком. Путь пролегал по тротуару мимо проезжавших потоком машин. Все равно полезнее этот выхлоп нюхать, чем дышать выхлопом того дяди. Сложно даже мне, химику, представить, что он пил. Денатурат какой-то.
Два квартала прошлись за пять минут и незаметно взбодрили, и даже как-то настроение подняли. Эти двое на моих плечах, конечно, поспорили немного, что можно и опоздать, и в автобусе не потерпеть, они вечно чем-то недовольны. Я на них внимания не обращаю. Все, почти пришел. Моя школа на той стороне дороги. Определить в городе, что где-то рядом находится школа очень просто, кругом бегают и кричат дети. А еще везде стоят знаки, где тоже нарисованы дети. Ну и конечно все ровные поверхности окружающих школу стен, изрисованы этими же детьми. Подходя к своему школьному району я начинаю здороваться. Каждый второй встреченный человек детского возраста говорит тебе здрасте, и почему-то удивленно смотрит на тебя. Дети всегда удивляются когда видят учителя вне школы. Как будто мы особые существа, которые обитают исключительно в ее стенах. И на улицу не выходят. Нет, по улицам мы тоже ходим. И как говорит директор на каждом педсовете — коллеги, не забываем что вне школы на вас внимательно смотрят. И родители и дети. И вы должны быть образцом поведения человека на улице. Что это значит? Это значит что пиво я покупаю черт знает где, а не в соседнем магазине. Причем некоторые учащиеся умудряются покупать пиво в нем, а мне вот нельзя. Но вот правила дорожного движения, я согласен, мы все соблюдаем железно. Переходить дорогу только в положенном месте. Я подошел к нарисованной на дороге зебре. Какой-то умник поставил машину на обочине прямо там, где пешеходный переход. Остановившись рядом со знаком осторожно дети, я посмотрел вначале налево, потом направо. Близко машин не было, и я вместе с каким-то мужичком стал переходить дорогу.
Улица была неширокая, в две полосы, из немецкой брусчатки, с нарисованными прямо на ней белыми полосками. Полоски уже давно постирались наполовину. На граните краска никогда долго не держится. Даже полимерная. И все равно дорожники рисуют. Мужичок торопливо шел рядом и почему-то осматривался. Потерялся, что ли. Я тоже посмотрел в ту сторону, куда и он, и вдруг увидел дорогу с этими потертыми полосками перехода сначала сверху, потом как-то сбоку, а потом вместо дороги — небо. И облака. Потом небо погасло.

Глава 3. Белый потолок
Когда я открыл глаза, то уже вместо неба увидел над собой потолок. Потолок белый и незнакомый. Скосил глаза вначале вправо, затем влево. И там, и там кровати с голубыми простынями. На кроватях лежат и сидят люди в полосатых пижамах. Я лежал, видимо, в больничной палате. Не видимо, а точно. Это больница. Только тут такой запах лекарств, пота и еще чего-то неприятного. Тот ангел, что слева, который черный, сказал: «Ну все, допрыгались. Говорил же, говорил: сиди дома. Нет, послушал этого белого дурака и поперся, вот и результат». Белый помалкивает, потому что правду говорит черный. Сидел бы дома — не был бы в больнице.
А глазами я кошу, потому что голова не поворачивается. Голова перемотана так, что как в скафандре. А руки, ноги что? Так. Руки поднимаются и опускаются вроде, пальцы тоже двигаются. Даже дулю зачем-то получилось свернуть. И на правой руке, и на левой. Левая нога тоже согнулась. А вот правая... Аяяй, нет, правая не согнулась, и даже напрячь ее оказалось больно. И даже очень больно.
Я потрогал аккуратно пальцами ногу и нащупал что-то твердое. Гипс, наверное, догадался я. Так, а еще какие сюрпризы интересно у меня? Проверить наличие внутренних органов на ощупь оказалось невозможным. Живот и остальные части были на месте и не перебинтованы. А вот что там поглубже внутри у меня — не знаю. Я прислушался к себе — вроде все нормально. Хотя вот что-то защипало в боку. Но от этого, надеюсь, не умру.
Итак, что же произошло? Надо собраться с мыслями. Я в больнице, а у меня там шведы Кемь взяли, боярин, отправляй меня обратно... Ага, если я и шутить, и фильмы любимые помню, значит, с головой все ок. Это неплохо. Плохо только то, что вокруг подозрительно тихо. Так тихо, как будто ночь и все спят. А сейчас день, и сосед вот, например, не спит. Сосед мой справа сейчас встал и куда-то пошел, хромой и в пижаме этой полосатой. И все абсолютно без звука.
Тут у меня пробежал холодок по спине. Я не слышу. Я оглох. Елки-моталки. Тут и черный застонал: «Ну все, инвалид. Мои поздравления, говорил дураку». Я ему сказал, чтобы он заткнулся. Значит, я оглох. Это плохо. Уши-то хоть целые? Поднял руки из-под одеяла вверх, но проверить уши оказалось невозможно. Ни слева, ни справа. Потому что вместо них я нащупал плотно намотанную марлю на своей голове.
Может, из-за этого и не слышу, обрадованно подумал я. Наверное, вон какой слой намотали. А зачем, кстати, столько наматывать? Перебинтовали как чемодан скотчем в аэропорту. Может, у меня голова треснула, и они ее так скрепили? Да ну. Голова не болит, а если б треснула, то болела б наверняка.
Только я это подумал, и в голову будто ударила молния. Ого-го, как больно. Я даже рукой закрыл лицо. Через пару секунд острая боль вроде отступила. Я убрал руку и увидел над собой чье-то лицо. Лицо улыбалось и что-то спрашивало. Не просто говорило, а спрашивало, судя по выражению, кивкам головы и прочей мимике. Любопытное лицо принадлежало, видимо, доктору, и доктору симпатичному. Вернее, докторше.

Глава 4. Доктор с блокнотом
Она мне улыбалась. Когда тебе человек улыбается, не улыбнуться в ответ о-о-очень тяжело, даже если ты лежишь в больничной палате и у тебя только что жутко болела голова. Я подумал: слышать тебя не слышу, а говорить-то могу, и сказал: «Здравствуйте. Я в больнице? Что случилось?»
Симпатичное лицо кивнуло, достало из нагрудного кармана халата блокнот и начало быстро писать. Пока она писала, я задал еще вопрос: «Меня что, сбила машина?» Она, не отрывая взгляда от блокнота, отрицательно покачала головой и продолжала писать. Интересно, подумал я, что же со мной случилось, но вслух спросил другое: «Почему я ничего не слышу? Я что, оглох?»
В этот раз она подняла глаза и посмотрела на меня, и тоже отрицательно покачала головой, что, конечно же, мне понравилось. Наконец она дописала, подняла блокнот на уровень моих глаз. Я прочитал. Написано было аккуратным, почти ученическим почерком:
«Рядом с вами взорвался газовый баллон в автомобиле. У вас небольшие повреждения барабанных перепонок, но со слухом у вас все в порядке. Уши закрыты берушами, поэтому вы ничего не слышите. На ноге гипс, но перелома нет, только трещина. И вообще, вы у нас надолго не задержитесь. Не переживайте».
Прочитанное, понятно, меня успокоило и даже обрадовало. И, конечно же, очнулся белый ангел. Очнулся и заговорил: «Видишь, все хорошо. Ты живой и почти здоровый. Тебе повезло». То, что мне повезло, было и так видно по моему лицу. Я прочитав заулыбался опять и сказал: «Спасибо, доктор». Она тоже улыбнулась и написала на странице: «Мы не знаем, как позвонить вашим родственникам. Продиктуйте, пожалуйста, номер телефона. Ваш телефон, к сожалению, разбился полностью».
Так, подумал я, это проблема. Родственники у меня, конечно, есть: сестра, мама, двоюродные братья где-то под Челябинском. Но телефоны наизусть я ни у кого не помнил. Что ей сказать? Тут подал голос белый ангел: «А я говорил тебе, что без семьи, без жены ты пропадешь. Ты никому не нужен. Воды стакан в старости кто принесет?» Я, не обращая внимания на его нытье, усиленно соображал. А, придумал! И, стараясь выговаривать почетче слова, сказал: «Позвоните, пожалуйста, мне на работу. Я работаю в школе, там они сообразят, как сообщить моим». И продиктовал номер школы.
Докторша еще раз мило улыбнулась, махнула мне рукой и перейдя на другую сторону палаты, подошла к другому больному.

Глава 5. Палата на шестерых
Через несколько дней с меня сняли повязку. Я перестал быть похож на водолаза в скафандре, а стал похож на обычного человека с ногой в гипсе. Таких как я в нашей палате лежало целых шесть человек, и у всех как на подбор были повреждены почему-то только нижние конечности. У троих были переломы, у одного — воспаление тазобедренного сустава, у дядьки, что лежал рядом со мной, что-то было с пяткой: трещина или еще что-то. Ну и шестой — я, тоже с трещиной в бедренной кости.
Из-за специфики повреждений мы все в основном находились в палате. Довольно быстро, если не сдружились, то стали приятелями. Мужики попались прям как на подбор: адекватные и веселые. Они мне, кстати, рассказали первыми, что же со мной случилось.
Оказывается, автомобиль, припаркованный на обочине, был переделан, видимо, каким-то самодельным умельцем под газовое оборудование. И надо же было именно в тот момент, когда я, вернее мы, переходили дорогу рядом с машиной, что-то там, видимо, подзамкнуло, и машина взорвалась. А самое ужасное, что тот мужичок, который шел рядом со мной, погиб. И погиб там, на месте.
Все это соседи по палате знали из новостей, которые показывали по телевидению. Это, говорят, даже вызвало дискуссию о запрете использования газовых баллонов, потому что пешеходный переход этот находился рядом со школой. И что было бы, если бы дорогу переходили дети? И, конечно, это известие вызвало еще какую дискуссию на моих плечах, да прямо мне в уши. Спорили они до самой ночи и так и не убедили меня: везунчик я или дурак.
Пролежал я почти две недели. Два раза меня навещали коллеги со школы, и один раз даже пришли дети. Те, с которыми у меня, я бы сказал, прям самые хорошие отношения: Петров Игорь из шестого класса, две девочки, его одноклассницы, и наш олимпиадник по химии Игорь Романчев.
Петров, оказывается, был рядом в тот момент и один из первых подошел, вернее подбежал посмотреть, что же случилось. «Я вас, — говорил он мне, — сразу узнал. Вы лежите на спине, руки в стороны и не дышите. И глаза закрыты. А на вас еще сумка ваша лежит. Я ее взял и под голову вам подложил. Чтобы она вам дышать не мешала. А голова должна быть поднята. Нас на уроках по ОБЖ учили. А тот второй дядька, он весь в крови сзади вас лежал. Я на него старался не смотреть. Его потом накрыли чем-то и увезли. Ну тут люди набежали, а я говорю: это наш учитель со школы. Потом скорая приехала, вас загрузили и увезли».
Так что в школе и без обращения из больницы сразу знали, что со мной случилось несчастье. Сестра с мамой собирались приезжать ежедневно, но я им запретил. Не, говорю, ничего не надо, хоть высплюсь. Ну, в любом случае Наташка, моя сестра, раз в два дня регулярно посещала меня. Даже если я спал, просто оставляла пакет с продуктами на тумбочке, расспрашивала соседей, как я, и тихонько уходила.

Глава 6. Выписка
К началу второй недели, лечащий врач и та самая симпатичная доктор, с которой я общался с помощью блокнота, обрадовали меня, что завтра меня выписывают. Выписывают из больницы обычно утром. Сестра Наташка приехала за мной к девяти и прождала меня аж до самого обеда, так как вещи больных были сгружены в камере хранения, а она была закрыта.
Камера эта, представлявшая на самом деле небольшой чуланчик, была заперта. Ключ от неё оказался у ночной медсестры, которая почему-то унесла его с собой и на звонки не отвечала, так как спала. Проснулась она только к обеду, тогда же и вещи мне отдали.
Почему я так подробно рассказываю про это, вы сейчас поймете. Ходили мы там по больнице в халатах с полосками, а те вещи, в которых нас привезли, — нас, я имею в виду больных, — они хранились запакованные в обычные черные пакеты, на которых были написаны фамилия больного и дата, когда его привезли. Это мне объяснила дежурная медсестра, когда наконец-то открыла этот самый чулан-камеру.
«Ищите свой пакет, там написана ваша фамилия. Переодеться можно здесь». Переодеться, в принципе, мне привезла сестра, я уже был переодет. Но пакет замотанный скотчем и неожиданно большого размера с надписью «Скидановский А. 26. 09. 2024» я, не раскрывая, взял и поспешил вниз. Там меня внизу уже давно, считай с самого утра, заждалась сидя в машине Наташка.
Через час я уже был дома, в своей квартире, наслаждался покоем, уютной домашней обстановкой. Какой все-таки приятный запах дома. Сестра убралась, мама что-то напекла, судя по запахам из духовки. Они решили меня не тревожить, оставили одного.

Глава 7. Чужая сумка
Пакет, который привез из больницы, лежал в прихожей. Я вспомнил про него только вечером. Думаю, надо ж в стирку вещи бросить, и вообще, что-то он больно тяжелый. А вдруг я чужие вещи взял? Я раскрыл его, разрезав ножницами перемотанный скотч. Ну так и есть, увидел, что да, помимо моей одежды и ботинок, там лежала довольно увесистая кожаная мужская сумка. У меня такая когда-то была. С ремнем, и тоже черного цвета. Но эта сумка явно не моя.
Вот, думаю идиоты. Все ж таки перепутали что-то, чужие вещи не туда положили. Придется назад как-то везти. Или позвонить в больницу? А может быть, там документы или еще что-то есть. Свои вещи я отнес и бросил в стиралку, сумку положил на стол. Весит ничего так однако. Да, точно такая же у меня когда-то была. Дороговастенькая, кстати, натуральная кожа. Я попытался раскрыть замок и не смог. На конце собачки, на металлической петле, еще замочек дополнительный болтался. Под ключик. Смешное препятствие, конечно. Отверткой разогнул скобочку, где висел этот замочек, открыл сумку и, как в фильмах показывают, застыл. Потому что я увидел, что сумка буквально забита денежными пачками. Просто битком, пачка на пачке. Причем пачки эти были с долларами, со стодолларовыми купюрами.
Состояние мое, конечно, описать было непросто. Откуда? Почему с моими вещами оказалась эта сумка? Такая огромная сумма, здесь, наверное, миллионы. Почему их никто не ищет? Я опустился на стул, не отрывая взгляда от денег, чтобы хоть как-то собрать мысли в кучу. А может быть, это из банка приколов?
Я взял одну пачку, подержал на ощупь, понюхал. Какой запах. Ни с чем не сравнимый запах денежной краски. Купюры, блин, еще новые, хрустящие. Как проверить, настоящие или нет, точно я не знал. Работа учителем не предполагает знакомства со стодолларовыми купюрами. Но деньги были очень похожи на настоящие: какие-то цветные ворсинки на них и полосочка эта. И тут я вспомнил про интернет. Вернее, не я, а эти двое. что на моих плечах. Они вначале, видимо, тоже были в ступоре от увиденных денег. А потом вместе заорали: «Прочитай, как проверить в интернете».
Интернет мне бегом в помощь. Через десять минут я убедился, что все девять признаков, про которые было написано в интернете, соответствуют тому, что деньги в сумке были настоящими. После этого я пересчитал пачки. Ровно сто, и в каждой по сто бумажек. Десять тысяч в пачке. Получился один миллион долларов.
Позвонить посоветоваться мне было некому. Сестре? Напугаю только. Я порылся еще в сумке и вытащил оттуда небольшой футляр, похожий на коробочку с инструментами. Раскрыл: внутри была мягкая, типа бархатная, обивка и три как бы выдавленных места. В одном лежала пластиковая бутылочка с какой-то мутной жидкостью, два других были пусты.
На внутренней крышке была приклеена бумага, на которой было написано: «Время растворения при температуре Цельсия +8... +10 — 30 суток;
при температуре +15 — 500 часов; при температуре +60 — 02: 00». Что это обозначало, было непонятно.
Я закрыл футляр и опять вернулся к пачкам. Деньги из сумки я вытащил, и пока считал, сложил их аккуратным квадратиком на столе. Получился такой немаленький куб. Первым желанием было даже сфотографировать на фоне его. И тут, конечно, два моих черно-белых приятеля заверещали в два голоса.
Громче был тот, что сидел на левом плече: «Судьба дала тебе шанс. Дается, запомни, он всегда один раз. Радуйся: твоя жизнь наконец-то поменяется. И поменяется не как ты привык, а в лучшую сторону». Белый торопливо вторил: «Нет, это не шанс. Это просто не твои деньги, и тебе счастья они не принесут. Ты должен отнести их в полицию и забыть про это».
Как? Как можно своими руками и ногами это сделать: взять и отдать все — и будущий дом, и семью с детьми, и здоровье на старости? - это черный выговаривал белому. Они кричали так громко, что я подумал: а вдруг это галлюцинация? Бывает же. Головой ведь стукнулся. Денег нет никаких, а они мне кажутся. И на ощупь, и на запах. Надо проверить как-то. Щипать себя я не стал. Я воспользовался чудесами науки. Сделал фото этого квадрата из денег и отправил сестре. Без подписи. Через минуту пикнул ответ. Смайлик веселый и подпись: «Что, мечтаешь? Да, было бы неплохо. Кстати, штора на фото как у тебя в квартире, заметил?»
Ага. Наташка подумала, что я фотку с инета скачал и прислал ей как прикол. Ладно, главное, деньги есть и это не глюк. «Конечно, не глюк, — подал голос черный с левого плеча. — Глюк — это австрийский композитор. А это твоя будущая счастливая жизнь. И не только твоя, кстати. О матери и сестре подумай. Вон как с тобой носились». Белый тоже подал голос: «Вот именно, подумай о матери и сестре. Каково им будет узнать, что ты сидишь в тюрьме или тебя застрелили где-то. А это точно будет так, такие деньги бесследно не теряются. У них есть хозяин. Неси скорее в полицию и живи спокойно и долго».

Глава 8. Кирилл Петрович Варнаков
Я задумался. Действительно. Деньги у меня в пакете лежат уже почти две недели. И тишина. Вариант один. Хозяина денег или нет или он умер, или... Стоп. Стоп. Умер тот же мужичок, что дорогу со мной переходил, он же умер сразу. Это его сумка. Точно она висела у него, я прям вспомнил отчетливо. А потом Петров, этот с шестого класса, говорил мне в больнице, что сумку мне под голову положил. С ней меня на скорой и отвезли. Вот и понятно, откуда деньги. Непонятно только, что теперь делать.
В полицию идти, вот что делать. Это, конечно, заговорил тот, белый, что на правом плече сидит. «Это деньги человека, который погиб. Может, там из-за этих денег его семья дополнительно страдает. И он сам, и все сбережения, все у них враз пропало. А тут ты, считай, так их обрадуешь».
«Кого их? — не выдержал черный с левого плеча. — Есть там семья, нету. Давно уже бы перевернули и докопались до больницы и до денег эти родственники мифические. Мужик две недели на небесах, о деньгах никто ни слуху ни духу. Это тебе подарок, значит».
В этот раз я слушал их внимательно. В общем, правду говорят оба. Могло быть и так, что люди не догадались, что скорая случайно увезла с другим пострадавшим эту сумку. Хотя нет. Таких идиотов родственников не бывает. А если бывают, то деньги им не помогут стать умнее. Надо узнать про этого мужика: кто он, откуда, почему с собой такую сумму нес. Может, он инкассатор какой? Да нет, инкассация так проходить не может. Пешком через дорогу и, главное, без последующих поисков. Значит, надо узнать все про этого человека. А как? Он в могиле уже давно.
Я задумался: где и как узнать данные погибшего? И хлопнул себя по голове. Как, как — на могилах же указано, кто там лежит. Надо найти могилу. В этих вопросах с могилами я правда не очень был незнаком. Зато с этим был знаком интернет, и, вооружившись им, я через полчаса знал, что у нас в городе два действующих кладбища. На кладбищах есть секторы погребения. И они увеличиваются по мере, так сказать, заполнения. Короче, все свежие могилы в одном месте примерно. Надо ехать на кладбище. И я на следующее же утро поехал.
Места захоронения всегда расположены подальше от города. Но тут город придвинулся совсем близко. Новые дома строились чуть ли не сразу за поворотом. Я поставил машину около часовенки. Вход на кладбище был через кованые темные ворота. Слева все было заставлено цветами и венками. И здесь тоже торговля. Потом начинаются пространства, где лежат венки, летают вороны и тишина. Не переношу эти скорбные места. Никогда здесь не был. И не хочу, конечно. Но придется. Тут с плеча подали голос оба ангела одновременно: «Обязательно придется. А вот как скоро — это зависит от того, кого из нас ты слушать будешь». Я не хотел с ними спорить, ла еще и в таком месте. Огляделся вокруг и пошел по центральной дороге в самый конец кладбища. Был день, будни, и людей почти не было видно. Кроме людей, слава богу, тоже никого.
Прошагал почти километр, а оно все не заканчивается. Целый город мертвых. И я действительно когда-то здесь буду. Мысли, конечно, невеселые тут приходят в голову. Вот наконец и последние холмики с крестами и венками. Это свежие, еще ни одного памятника нет. Я прошелся, вчитываясь в имена людей, указанных на одинаковых деревянных крестах. Чуть выше имен были фотографии. Еще недавно эти люди жили и улыбались. Да... Стоп. Могила с двумя скромными венками. На кресте фото мужчины немолодого, но и не старого. А вот же и даты. Дата смерти — это дата моего попадания в больницу. И на фото я его узнал. Да, это он. Мужичок, что переходил со мной дорогу и все оглядывался.
Если бы он спешил как я, то погибли бы вместе. А так он отстал, и вся мощь взрыва пришлась на него. Он меня, получается, как бы и спас. Ну что ж сказать. Благодарю. Я поправил веночки, постоял немного и, записав в блокнот его имя, поковылял назад к машине. Нога еще побаливала, и ходить долго было неприятно. В машине я еще раз перечитал записанные данные. Кирилл Петрович Варнаков. 1978 года рождения, на пять лет, выходит, старше меня. Можно, конечно, было сразу пробить в интернете хотя бы открытую информацию о нем, тут же, в машине. Но мне очень захотелось уехать с кладбища подальше. Тяжелое место. Даже эти двое сидели на моих плечах и молчали.

Глава 9. Петрович из водоканала
На следующий день я проснулся поздно. Могу поспать: я на больничном, тем более вчера допоздна сидел в интернете, читал, искал и переписывался со знакомыми. В итоге про этого Варнакова я знал уже немало. Работал он всю жизнь в водоканале, оператором на очистных. Я даже нашел и списался с одним однокурсником, что в водоканале, в лаборатории несколько лет возится с пробирками. Удивившись моему сообщению во «ВКонтакте», а потом и позднему звонку, и тем более расспросам про этого покойного Варнакова, которого все там звали просто Петрович, он все-таки рассказал все, что знал.
Обычный мужичок, говорил он. Незаметный. Знаешь, про покойников плохо не говорят, и я не буду. Он, кстати, неженатый был и вроде даже без детей. Такой только для себя. И вообще, он же уволился прямо перед смертью. И даже уезжать собирался. Да, точно. Мы же деньги на похороны собирали, потому что наш профком сказал: он хоть уже и не числится неделю, но человек одинокий и хоронить некому. Вот и все, что знаю. А тебе-то это зачем?
Я, что-то сбрехав неуклюже про родственников дальних, поблагодарил и отключился. Так, оператор водоканала, без семьи, эгоистичный. А, кстати, страничку в соцсетях, даже в «Одноклассниках», под фамилией его я не нашел. Или не было, или под ником другим, что и то и то странно.

Глава 10. Где спрятать миллион
Допустим, этот оператор водоканала уволился и погиб — это совпадение. Допустим, он хотел вообще уехать из Калининграда, как сказал приятель, и погиб — это тоже совпадение. Однако чтобы простой оператор водоканала погиб с сумкой, в которой лежит миллион долларов, и сюда добавить его увольнение и желание уехать, то сразу становится понятно: Варнаков влип в какую-то историю, в которой крутятся большие деньги, и погиб.
И тогда большой вопрос: несчастный случай это или, может, баллон взорван специально, когда он проходил мимо, а будет похоже, как будто просто не повезло мужику. Оказался в ненужное время в не том месте. Такие деньги — это, конечно, не навар с продажи семечек на рынке. Это какой-то криминал. Но какой криминал у оператора водоканала?
Тут с правого плеча довольно вздохнул белый ангел. — Ну наконец-то у тебя разум преобладал над жадностью. Собирайся и пошли быстрей. — Куда? — спросил я. — В полицию, деньги сдавать. Поверь, это самое разумное, что ты можешь с ними сделать. Нет на земле человека, которому бы принесла счастье вот такая история и такая сумка. — Ага, нет, — вмешался черный в разговор. — Чушь полная. Нет такого человека, которому помешала бы такая сумка. Вот это точно.
Белый возразил: — Деньги — это не все. Послушай, ты это, допустим, такой кувшин, чем-то заполненный. Разными вещами, но до самого края. И если что-то добавить в твою жизнь, то есть в твой кувшин, нового, то уйдет что-то старое. Ты бросишь туда деньги и потеряешь сам не зная что.
Черный ангел хохотнул. — Нет, я валяюсь, — сказал он. — Конечно, что-то уйдет, как он добавит в свою жизнь, или как ты там ляпнул, кувшин? Так вот уйдет бедность. Уйдет нужда. Уйдет одиночество. Уйдет скука. И еще сотня слов-синонимов безденежья уйдут. — Господи, как вас отключить? — почти застонал я. — Если вы не перестанете меня доставать нравоучениями, я найду способ больше не общаться с вами. Схожу к гипнотизеру или, правда, к психотерапевту. Мне нужны пошаговые правильные советы и размышления. Даже и поговорить не с кем. Сестре нельзя пока рассказывать, не дай бог влипнет со мной в какую-то историю. Если эти деньги я смогу тратить безопасно, то тогда, конечно. И Наташка, и мама — все заживем уже по-другому. Сейчас нельзя тратить их. Вдруг придется возвращать. — Придется, придется — тут же подтвердил белый ангел.
Черный ангел заговорил по-деловому: — Вот тебе пошаговая инструкция. Сейчас надо деньги спрятать. Я думаю, что прятать надо быстро. И не дома. Второе — вести себя так, как будто ты не получил этот миллион. То есть обычно. Третье — если ты такой трусливый, то подожди, конечно. Пока хозяин какой-нибудь на эти денежки не объявится.
Я поднялся наконец-то с кровати и решил, что действовать надо действительно шаг за шагом. Сейчас пока затаиться, а денежки припрятать. Дома, пожалуй, не стоит. А где? Закопать в лесу? Нет, ненадежно. В камеру хранения? Тоже ерунда. Надо там прятать, где денег в жизни не было и быть не может. Тут ответ пришел сам собой — конечно, в школе.
У себя в лаборантской, что в кабинете химии, наверное, не буду. Там по правилам техники безопасности ничего лишнего не должно быть. Просто некуда такую кучу засунуть. А к кому бы? Я стал перебирать в уме кабинеты коллег и понял, что лучше места, чем в кабинете труда, не найти.
Там на полках под самым потолком стояли выточенные или склеенные из дерева какие-то вазоны. Раскрашенные акварельными красками, они пылились там не один год. Просто стояли годами и еще простоят. Кабинетом заведовал, как и положено в нормальной школе, трудовик Павел Григорьевич. Обстоятельный, спокойный и философски смотрящий на жизнь человек.
Из загадочного в нем было одно — непонятно, с какой планеты он к нам прибыл сюда. На человека земного происхождения он мало походил. У меня с ним были обычные нечастые встречи-отношения. Из спирта я ему мог дать только формулу, поэтому виделись мы нечасто.
Сейчас я достал бутылку водки, стоящую еще с лета в холодильнике. Деньги сложил обратно в сумку и вспомнил про футляр. Тоже непонятная штука. И время растворения, указанное на нем. Это уже мое профессиональное. Только уж срок длинный — сотни часов. Полимеры в растворителях или кислотах — максимум часы. В щелочах могут годами. Надо полистать учебники как раз.
Еще больничный занести в отдел кадров, коллег увидеть — в общем, дела в школе есть.

Глава 11. Рюкзак с миллионом
Перед тем как выйти из дома и отправиться в школу, я стукнул себя по голове. Деньги я же не понесу в сумке этой. Вчера я их просто сложил со стола в два пакета и засунул в диван.
Черный ангел еще сказал: «Да, как в сейфе». Белый добавил: «Я был бы рад, если их украдут. Это бы значило, что у него голова целая останется как минимум». У него — это у меня. Оба эти говорящих засранца давно вышли из-под моего контроля и делали что хотели.
Предупреждаю поэтому всех: игры с разумом опасны. Заведешь вот так в голове воображаемое что-то — и все. Оно там поселится навечно и еще может тебя переживет. Я у этих черно-белых ангелов своих как-то спросил перед сном: а где вы раньше были? Почему в моей жизни в судьбоносные моменты не участвовали? Так они настолько возмутились. Припомнили мне прямо с детства истории, когда-то один, то другой были рядом. Ну и черт с ними.
Итак, нужно приготовить деньги так, чтобы их удобно было спрятать. И достать, кстати. Эти деревянные вазоны в кабинете у трудовика имели не очень широкое горлышко. Размер я, конечно, не знал, но так примерно представил, что в диаметре на две-три пачки. Поэтому я взял на кухне пакет с пакетами и, доставая их по одному, складывал в каждый по три пачки. Потом перематывал самим пакетом и сверху скотчем.
Всего получилось тридцать три таких штуки. Сотую пачку я положил во внутренний карман куртки. Непередаваемые ощущения. Иметь в кармане двухгодовую свою зарплату с отпускными и премиями.
Все свертки я сложил в рюкзак, что валялся в кладовке. Проверил, что не забыл отдельно туда сложить водку. Больничный сунул в файлик и в карман. Закрыл квартиру и поехал в школу.

Глава 12. Кабинет труда
Проезжал, кстати, через тот злополучный переход. Я так и не был там с того дня. Взрыв был такой, что выбило окна в двух домах. Сейчас, конечно, все было убрано и смыто. Стоял новый знак «Пешеходный переход». И поставили еще дополнительные: зачем-то ограничение скорости и «Остановка запрещена». Любят у нас ограничивать и запрещать.
В школе я оказался мегапопулярной личностью. Еще в тот день слух, что химика взорвали, привел к еще большим слухам: что это я себя и взорвал чем-то химическим, что, видимо, нес с собой. Так, по крайней мере, мне рассказывали коллеги, что слышали от детей. Все интересовались здоровьем и говорили: «Надо же, не повезло». Я соглашался, не спорил. Хотя тут, конечно, как посмотреть.
Отнеся больничный кадровичке, я сходил в свой кабинет. Посидел за своим столом. Посмотрел на пустые парты и понял: нет, не соскучился еще. Ни по урокам, ни по школьной шумной суете.
Отложив отдельно бутылку от свертков, я спустился вниз к трудовику. План у меня был такой. Первое: напоить человека водкой. В честь моего выздоровления. Второе: держать деньги в рюкзаке наготове. И, конечно, глаз с них не спускать. Третье: смотреть по обстановке. Как появится возможность — трудовик, например, выйдет в туалет, или уснет, или можно отправить его еще за одной бутылкой в магазин. Да, хорошая идея: дать денег, а самому, сославшись на больную ногу, остаться в мастерской.
И проверить эти вазоны: вдруг там внутри что-то хранится. В общем, если все подходит, положить все свертки в эти под хохлому гуашью расписанные емкости. Пролежат как в сейфе.
Трудовик встретил меня как всегда сдержанно. Пока не увидел торчащее из пакета горлышко бутылки. Спросив меня одними глазами: «Это что, мне?» — я так же взглядом ответил: да. И вслух сказал: — Давай понемногу за здоровье. Я, правда, за рулем, так что стопочку. А ты как хочешь.

Глава 13. Марк Твен и хохлома
Я догадывался, что трудовик Григорьевич пьет быстро и помногу. Поэтому мне предстояли нелегкие, но интересные полчаса. Всегда любопытно пообщаться с представителем внеземного разума.
Этот самый представитель, смахнув со стола кружки, поставил деревянный выкрашенный поднос, на котором стояли две стопочки и вазочка с печеньками. Посмотрев на свет принесенную мной бутылку и пробормотав: «Чиста как слеза», — он неспеша налил нам обоим, потом высоко поднял деревянную, тоже выкрашенную под хохлому стопку и пожелал мне здоровья. — И тебе того же, — сказал я, поднимая свою.
Григорьевич в ответ небрежно махнул рукой. — Такие, как я, умирают вовремя, — загадочно ответил он на мое пожелание.
Затем, почему-то тяжело вздохнув, он опрокинул в себя стопку и прополоскал водкой рот, будто это была микстура от кариеса. — Ну, рассказывай, — продолжил после этого он, принюхиваясь к печенью. — О чем? — спросил я.
Григорьевич пожал плечами. Налив нам опять поровну, он снова взял свою стопку: — Не знаю. Но ты же зачем-то пришел. Не водкой же меня угостить. Сам-то, вижу, не пьешь.
Я заверил его, что просто зашел от скуки: дома одиноко валяться на больничном. И так уже две недели на койке, охота просто поговорить. И добавил: — С человеком.
Григорьевич опять побулькал водкой во рту, надувая по очереди щеки, легко проглотил ее, словно водичку, и эхом повторил: — Просто поговорить... Ну давай просто поговорим. Просто о сложном.
Григорьевич снова взял бутылку и, наливая себе, вопросительно кивнул мне: — Ты будешь?
Так как моя деревянная хохлома все еще была полной, я замотал головой: — Не, я за рулем. Да и вообще голова болит немного.
Он согласно кивнул, опрокинул стопку, привычно ополоснул ей горло и сразу налил себе новую. — С человеком, значит, поговорить... — не спеша повторил он опять мои слова. Потом поднял на меня тяжелый взгляд: — А я вот, например, не люблю миллионеров.
Трудовик внимательно смотрел мне прямо в глаза. — Не люблю, — продолжил он. — Но если бы мне предложили им стать...
Тут подали голос молчавшие до этого мои черно-белые советчики. «Он все знает! Он все знает!» — почти в один голос заголосили они. Черный добавил: «Будет требовать половину — не больше одной пачки дай ему. А лучше дай ему вон тем молотком по башке». Белый же тоненько проблеял: «Отдай ему ты все деньги и вздохни свободно. Ты же видишь, что это не совсем человек».
Я в замешательстве уже раскрыл рот, чтобы спросить у этого инопланетного, откуда он знает про мой миллион. Как Григорьич, пробулькав следующей стопкой, коротко бросил мне: — Марк Твен. Цитата.
И, подняв на меня уже нетрезвый взгляд, спросил: — Ты любишь Марка Твена?
Я выдохнул с облегчением: — Марка Твена? Это про Тома Сойера который? Конечно, люблю.
Трудовик наконец приступил к закуске, состоящей из пряников и печенья в чайной вазочке. — Нет, — он замотал головой, пережевывая пряник. — Книга «Том Сойер» — это не про пацанов. Он писал про реку. Понимаешь? Про реку, на которой сам жил и вырос, — Миссисипи. Он мечтал стать лоцманом или шкипером. А знаешь, что означает «Марк Твен»? Это значит: путь свободен, можно плыть. У тебя под килем десять футов. То есть путь свободен. И река тебя несет вперед.
Трудовик с такой любовью рассказывал мне про Миссисипи и Марка Твена, как будто это он сам из тех краев, а писатель был его любимый друг или родственник. И они только-только вместе приплыли сюда на колесном пароходе.
Выпив очередную стопку, он продолжал уже не очень внятно рассказывать, что все великие люди любили воду. Ну, в смысле водные просторы. Короче, жидкости. Возьми, к примеру, того же Хемингуэя... Григорьевич положил мне тяжелую руку на плечо. Но быстро выпитая водка, перемешавшаяся в крови, видимо, со вчерашней еще порцией, сделала свое дело. Житель Миссисипи, так и не взяв куда-то Хемингуэя, медленно опустил голову на руку с крепко зажатой стопкой и через минуту громко захрапел, как настоящий морской боцман.
Я с интересом смотрел на него. Нет, не зря дети дали ему кличку не Папа Карло, как обычно зовут трудовиков в школах. Наши гении, как всегда, угадали с прозвищем в самое яблочко: инопланетянин — он и есть инопланетянин.

Глава 14. Вазон с полки
Так, ну ладно. Марк Твен — это хорошо, но вот деньги, кстати американские, припрятать сейчас самое время. Я подошел к стене и посмотрел на полочки с вазонами, украшавшими мастерскую.
Вазоны были сделаны из дерева каким-то особым, чудным способом. То ли их точили из пеньков на токарном станке, то ли, может, собирали по частям и склеивали. Походили на китайские вазы, но раскрашены были нашими — то ли под гжель, то ли под хохлому — рисунками. Стояли они на узеньких полках под самым потолком, на всех четырех стенах мастерской. Судя по толщине пыли, покрывавшей гуашевые бока, их никто не трогал лет десять. И высоко стоят, подумал я, дети не достанут. Это хорошо.
Я придвинул стоящий рядом табурет к стене и встал на него. Табурет моментально рассыпался, и я, чуть не завыв от боли, оказался на полу среди его обломков. Нога заболела невыносимо. Именно та правая. Попытка даже слегка повернуть ее вызывала такую острую боль, как будто в ногу вбивали стамеску.
Белый на моем плече сокрушенно заговорил: «Еще одна травма. Вторая за месяц. А он еще думает, что деньги несут ему счастье». Черный возразил: «Нечего сидеть с дураками, которые даже табуретку научить детей как делать не могут. Если бы ты смело тратил деньги, а не слушал других, то сидел бы сейчас в ресторане. На реальной Миссисипи». — Заткнитесь, — прокряхтел я им.
Боль усиливалась с каждой минутой, а не утихала. Значит, травма серьезная. Вот черт. Как не вовремя. Рюкзак с деньгами лежал под столом, где храпел трудовик. — Григорьич! — застонал я с пола.
В ответ только храп. — Григорьич! — уже громче позвал я его.
Никакой реакции. — Да Григорьич, очухайся уже! — заорал я в полный голос этому любителю жидкостей.
Храп в ответ только усилился.
Я пошарил рукой и, взяв обломок брусочка от сломанной табуретки, бросил в Григорьича. Бросок был неудачный. Брусок попал в стену. Выбрав следующий обломок посолидней, я прицелился и швырнул, стараясь попасть в спину трудовику. Деревяшка, кувыркаясь, пролетела в миллиметре от его спины и тоже грохнулась в стену за столом.
Сразу после этого со стены, покачнувшись, слетел один из вазонов, что стоял над столом Григорьевича, и, набрав скорость, прилетел точно ему на голову. Вазон, видимо, был сделан не из фанерки, а из цельного дерева, так как звук, вернее стук удара по деревянной голове трудовика, был отчетливый. Храп немедленно прекратился.
Вот черт. Но хоть так разбудил, подумал я. Однако Григорьевич хоть и перестал храпеть, но вставать не собирался. Вазон, не сломавшись после удара, пеньком откатился в сторону. А вот голова Григорьевича, видимо, сломалась. Трудовик безжизненно лежал на столе и не двигался.
Мне вдруг вспомнились его пророческие слова, сказанные мне полчаса назад: «Такие, как я, умирают вовремя». Черт бы тебя подрал... Если ты умер, то это все, мне крышка. Это я, выходит, тебя убил. Кто поверит, что случайно само упало? Нет, все по стандарту уголовных дел: сидели, выпивали двое. Потом что-то не поделили, и один ударил другого подвернувшимся предметом. Предмет вон на полу валяется. А не поделили... Вот же черт. У меня же тут деньги. Это же сейчас и скорая, и полиция, и вообще тут народу будет не протолкнуться.
Я даже застонал от ужаса. Почему я не послушал этого Белого и не отнес проклятую сумку в полицию? Сейчас бы сидел спокойно дома и чай пил. А теперь и человека угробил, и себя лет на десять.
Белый тяжко вздохнул и негромко сказал: «Это тебе урок. На будущее. Теперь хотя бы в тюрьме будешь меня слушать. Бери телефон и звони в полицию и скорую».
«Никуда не звони, нытик ты наш хрупкий. И телефон спрячь в карман! — неожиданно громко скомандовал Черный. — Умер этот или нет — еще вопрос. Кто сказал, что ты его убил? Может, он живой. Тебе надо спрятать деньги, пока никого нет. Думай, смотри куда. Вон ящик здоровый какой-то под столом, засунь рюкзак туда. Давай, ползи быстрей!»
И я почему-то, послушав его, подтянулся, кривясь от боли, на руках к столу, вернее под стол. Там, у ног Григорьича, стоял большой ящик для инструмента с крышкой. В ящике лежали на самом дне немного каких-то железочек. Я пересыпал из рюкзака в ящик перемотанные пакеты, закрыл крышку, опустил защелки, задвинул ящик обратно под стол и осторожно потрогал Григорьича за ноги. Ноги не шевелились.
«Все ж таки умер», — понял я и вздохнул. Жалко мужика.
Тут опять заговорил Белый: «Ты опять слушаешь того, кто тебе одни несчастья приносит. Зачем ты спрятал деньги? Ты же видишь, от них одни несчастья». Черный ангел немедленно вмешался: «Все правильно сделал, молодец. А чтобы чего-то добиться, надо и рискнуть, и потерпеть, и постараться. Звони вон в скорую теперь. У тебя, кстати, наверное, опять перелом».
Да. Я сделал вдох, выдох и взял телефон.
Через полчаса в мастерской было народу как на уроке. Только ученики носили белые халаты, полицейскую форму и ту одежду, которую обычно носят учителя, — а-ля деловой секонд-стиль.
Через три часа я лежал опять в палате той же больницы, одетый в такой же халат, в каком был еще позавчера. Перелома, сказали, нового у меня не было, просто старая трещина опять стала новой.
Еще у меня был гость. Вернее, гостья. Та милая докторша с блокнотом. Она, конечно, удивилась, но, что странно, как будто и обрадовалась немного. Сказала, что даже соскучилась. Потом опомнилась и, проговорив, что ей надо бежать, скоро обход, быстро ушла. Мне, честно говоря, было не до ее улыбок. Я вспоминал события трех часовой давности.
Скорая из школы быстро увезла тело Григорьича, предварительно заглянув ему в зрачки и покачав головой. Меня тоже увезли довольно быстро, уложив на носилки и с помощью физрука и физика отнеся в машину другой подъехавшей скорой. Так что полицейские, приехавшие позже всех, сказали, что приедут опрашивать меня уже в больницу.
Весь педсостав школы и учащиеся с первого по последний класс молча провожали нас. Меня, получается, в больницу, а потом в тюрьму. А Григорьича — в последний путь. Все стояли вдоль стен в коридоре, толпились на крыльце или выглядывали в окна всех трех этажей. Мое сегодняшнее посещение работы действительно было чем-то из ряда вон, что будут вспоминать и обсуждать еще долго и долго.
Я лежал и слушал спор двух своих неудачливых приятелей и думал, что Сенека был прав. Деньги приносят или ничего, или неприятности. Кстати, тот миллион так и остался лежать там, куда я с перепугу его засунул. В инструментальном ящике. Но его, наверное, уже нашли. Там ведь наверняка после убийства осмотр места преступления и все, что положено. Откроют ящик а там.. Так что еще разговоров впереди столько. У трудовика и химика был миллион долларов, и один грохнул другого. Заголовок газет, ей-богу.
С такими мыслями я заснул.

Глава 15. Лейтенант и воскресший Григорьич
Разбудил меня человек в полицейской форме и фуражке, которую он снял и положил мне на кровать. Гость этот представился как лейтенант полиции. И он будет брать с меня сейчас объяснения. Задавая вопросы, он начал удивительно быстро записывать на лежащий у него на коленях планшет с бумагой мой сбивчивый рассказ. — Итак, значит, вы, распивая спиртные напитки, случайно кинули в стену обломком поломанного табурета, а сами в это время лежали на полу, — он повторил написанное и посмотрел на меня. — Правильно все? — Да, — смущенно сказал я.
Дело в том, что в палате, кроме нас двоих, находилось еще пять внимательно слушающих больных на кроватях, двое чьих-то родственников с пакетами продуктов, одна пожилая медсестра и еще кто-то в дверях. — Скажите, — слабым голосом спросил я его, — за непреднамеренное убийство много дают теперь? — Немало, — ответил лейтенант, внимательно посмотрев на меня. — А почему непреднамеренное? Зачем вы спрашиваете? — Ну как, — растерялся я, — ведь это случайно, я не хотел никого убивать.
Лейтенант живо щелкнул ручкой и приготовился писать: — А кого вы не хотели убивать? — Как кого? Григорьича. — А он и не убит, — удивленно ответил лейтенант, и этим ответом он убил меня. От счастья.
Лейтенант продолжил: — Он в абсолютном здравии. Алкогольная интоксикация. Мы с вами выясняем следующее: к нам в дежурную часть поступил от вас звонок об убийстве. О каком убийстве вы говорили? Повреждения в виде травмы есть только у вас. У собутыльника повреждений нет. Поэтому вы и ваш этот коллега, если администрация школы не имеет к вам претензий, то ваш конфликт и драку мы, в принципе, чтобы не позорить школу, не будем оформлять.
Через десять минут лейтенант удалился, договорившись, что я не буду больше звонить в пьяном состоянии в дежурную часть и что не имею претензий к гражданину, с кем распивал водку. А я, накрыв одеялом себя с головой, опять провалился в сон как в пропасть.
Проснулся я от голосов соедей по палате. Не открывая глаза, слушал, как в палате обсуждают прослушанный мой опрос. Все пришли к мнению, что водку, которую мы пили, не надо покупать. Видимо паленая. Если с одной бутылки двоих ушатала. И не лазить потом по табуреткам. И, кстати, не забыть спросить у меня, как проснусь, название этого суррогатного продукта.
Тут в палату зашел доктор. Поздоровавшись и расспросив, как дела у каждого, подошел ко мне. Я делал вид, что сплю. — Химик наш невезучий уснул, что ли, поздно? Чего спит до сих пор? — спросил доктор у палаты.
Палата хором ответила, что, наоборот, уснул рано и даже в туалет не встает. — А почему невезучий химик-то? — поинтересовался кто-то из палаты.
Доктор, понизив голос, объяснил, что химик, потому что химик. А не везет ему, потому что второй раз за месяц тут. То дорогу переходил — машина взорвалась. Вчера, говорит, на табуретку в школе встал — табуретка развалилась. В следующий раз не удивлюсь, если из окна выпадет. Бывают такие, насмотрелся за годы. — Ладно, будьте здоровы. Этого не будите, пусть спит. Сон полезен.
На этом разговорчивый доктор вышел из палаты. Тут я вспомнил про туалет и вообще, что жизнь продолжается, открыл глаза и, стараясь придать голосу обычность, пожелал доброго утра.
Обед тоже был добрый, так как после него меня пришел проведать сам Григорьевич. Я ему обрадовался как родному. — Григорьевич, объясни, из чего у тебя голова сделана, — попросил я его. — Я из того же материала себе ногу хочу. Второй раз ломаю. Это ж я тебя проведывать должен сегодня. Ты помнишь, как на тебя вчера ваза со стены упала?
Григорьевич заулыбался и махнул рукой. — Постоянно падает. Надоело уже наверх ее ставить.
И погладил себе макушку. — Как постоянно? — спросил изумленно я. — И по голове попадает? — Ну да, — почему-то смущаясь, ответил Григорьевич. — Конечно, по голове. Хорошо, не по столу. Стол давно бы уж сломала. Они ж, вазы эти, тяжеленные. Из моченого кедра точены. Как камень дерево. Кирпич об них можно сломать. А у тебя кость хрупкая, потому что пьешь мало. Пей больше, хотя бы молоко. Там кальций. А лучше с водкой. — Это потому что там водка, — улыбаясь, ответил я ему. — Ладно, Григорьевич, хорошо, что зашел проведать. Я у тебя там вчера оставил в ящике под столом реактивы. Они безопасные, это типа лакмусовой бумаги. Но их на воздух и свет нельзя доставать или разворачивать.
Говорить я это пытался как бы равнодушно, но так, чтобы он со своей головой из моченого кедра запомнил. — Григорьевич, ты, пожалуйста, пока я не выпишусь, не трогай их. И главное, чтобы дети не достали. Спрячь ящик подальше там у себя, — попросил я его.
Григорьевич махнул рукой: — Не переживай. Еще два дня — и каникулы осенние. Детей в школе не будет. А у меня больше никто не бывает.
Точно. Я и забыл. Каникулы осенние. Как время пролетело.
Григорьевич рассказал, как проснулся сегодня ночью в палате. Как ничего не понял и ждал утра. А утром ему сказали, что у него не было ни пульса, ни давления и все это появилось только после капельницы. И что ему срочно нужно прекратить пить. Григорьевич усмехнулся но выслушал, поблагодарил, от еще одной капельницы наотрез отказался. Потом потребовал, чтобы его отпустили, так как у него уроки. В больнице его не стали задерживать, раз не хочет, и он уже в школе с утра побывал, и директор сказал меня проведать сходить. — Что там, директор-то не сильно на нас ругался? — спросил я его. — А за что нас ругать? — не понял Григорьевич. — Это надо ругать, кто нам с сучками бруски привозит. Стойка табурета не выдержала, потому что в сучках вся. Такими только дрова топить.
Мы еще поболтали с ним о сучках в брусках, и трудовик наконец ушел.
«Ну вот, — подал голос черный ангел. — Все с деньгами удачно и решилось». С другого плеча донесся грустный голос белого: «Все еще впереди. Вот увидишь». «Не каркай», — рявкнул на него черный. «Все почти позади. Он сейчас подлечит копыто, вернется — и в эту богадельню с табуретками, где машины взрывают, ходить не будет. Уволится. И поедет отдохнет в приличное место. Теперь есть на что».
Тут я с этим черным был согласен. Уволюсь и вправду. И поеду куда-нибудь. Однако белый ангел не умолкал: «Где-то я уже это слышал. Уволился, собирался поехать, денег миллион. А, вспомнил: это тот, что на кладбище теперь». Тут я подумал, что правда. Как-то совпадает все нехорошо.
Ладно, надо подлечиться и не задерживаться здесь, по крайней мере. Домой охота.

Глава 16. Рекламный буклет
Домой меня отпустили только через три дня. И то с условием, что наступать на ногу я буду очень редко. Сестра отвезла меня опять на машине и, когда предложила: «Может, тебя до лифта как-нибудь довести?» — я отказался. — Спасибо, Натаха, я сам. Смотри, как бегаю.
И пошел к двери подъезда бодрой хромающей походкой.
Двери лифта открылись на моем третьем этаже, и я сразу увидел белый уголок бумажки, торчащий в моих дверях. Сердце сразу забилось как у воробья.
Белый ангел зашептал: «Разворачивайся и иди обратно. Письмо это не трогай. Это то, о чем я предупреждал». «Не слушай, не бойся, иди, — подбодрил меня черный. — Эта бумажка тебя не убьет».
Я дохромал до двери и достал за уголок свернутый рекламный буклет, засунутый в щель около замка.
Тьфу ты. Промоутеры. Ящиков почтовых им мало.
Развернув буклет, я понял, что черный ангел ошибся. Бумажка меня все-таки убила. Это был рекламный пост какой-то ритуальной конторы: «Мы похороним быстро и недорого».
«Совпадение, — сразу сказал черный. — Обычная реклама». «Ага, — поддакнул белый. — Только в нашей двери почему-то».
Я достал ключи и вдруг увидел, что двери не заперты.
Мама, что ли, дома? — удивился я и зашел. — Мам, ты дома? Что за сюрпризы?
Но в квартире никого не было. Я проверил и туалет, и ванну. Потом позвонил сестре. — Наташ, а ты у меня была эти дни? — Нет, Сань, я хотела заехать, убраться, может, но не успела. — Вот и молодец, — ответил я. — Чего тут убираться, если сорить некому было. Ладно, пока.
Потом прошел на кухню. Сел за стол. Надо собраться с мыслями. Я уезжал в школу, двери точно закрывал. Это я помню: как вышел, повернулся к двери, поставил сумку с деньгами на пол, достал ключи, закрыл, дернул дверь по привычке и пошел к лифту. Меня не было четыре дня. Сестра говорит, не приходила. Ключей больше ни у кого нет. Значит, взломали как-то.
Пошел к двери смотреть следы взлома. Нет ничего. Ключ крутится в замке как обычно. Я даже понюхал его. Ничем таким не пахнет. Я слышал, что в скважины замочные чем-то прыскают клеющим и потом любым ключом проворачивают. Нет никаких тут следов.
Потом прошел по квартире. Ничего не пропало. У меня и пропадать особо нечему. И тут вдруг меня окатило прям волной страха: сумка, в которой когда-то лежали деньги, лежала на подушке. Ее точно тут не было. Я оставил ее в чулане, когда доставал оттуда рюкзак.
Значит, кто-то был в квартире и оставил мне знак. Сумку положил, дверь оставил открытую и похоронную рекламу. Что это значит?
Тут молчавшие ангелы заговорили. Начал белый: «Да все очевидно: они тебе говорят, что если не отдашь сумку, то придут и убьют тебя. Они все знают и все могут». «Кто они?» — спросил испуганно я у него. «Кто-кто? Денег хозяева и того футляра. Говорил тебе: отдай все в полицию. Теперь вот жди гостей. Адрес знают, замки двери не помеха».
Тут подал голос черный: «Не наводи панику. Кто-то был, да. Но почему сразу какие-то мифические хозяева денег? Во-первых, где они были почти месяц? Потом зачем эта игра в шпионов? Подошли бы и сказали: это наше, отдавай. Или письмо бы написали. Позвонили. Нет, это кто-то вскрыл отмычкой дверь из домушников. Они ходят, проверяют, где пустые квартиры. Его считай дома неделями не было. Зашли, видят: брать нечего. Ну сумку посмотрели, пустая, да бросили. А рекламку, может, дети сунули тебе. Пошутили так».
Слушая его, я начал немного успокаиваться и, взяв сумку, понес ее назад в чулан. По дороге открыл и машинально заглянул. И сразу выронил на пол, как будто ручки у нее были раскаленные. В сумке лежала целая кипа таких же буклетов похоронной компании, что и в моей двери.
Через пять минут я уже ехал в своей машине, опять пытаясь успокоить бьющееся сердце.
Это точно они.
Белый ангел опять заговорил про полицию: «Единственный способ спасти себе жизнь — это ехать в полицию и все там честно рассказать. Пусть они забирают у Григорьевича деньги. Футляр ты где оставил? В лаборантской в школе? Вот и пусть футляр забирают. И ту пачку, что у тебя в нагрудном кармане, тоже отдай. И моли Бога, что отделался только испугом и переломами от этих денег».
Но черный молчать не стал: «Как я не перевариваю этих паникеров. Все объясняется проще некуда. Да, в квартире были воры-домушники. Они сейчас ходят по домам в виде промоутеров этих с рекламами. Ну вот и как-то бросили в сумку их. Может, хотел сумку с собой взять, да как-то заторопился».
Такая версия меня в принципе устраивала. В самом деле, что за игра в шпионов? Хотели бы вернуть деньги, кто бы они ни были, вели бы себя по-другому. Чего меня бояться? Тем более людям, которые вертят миллионы.
Покружив по городу еще полчаса, я приехал назад домой.

Глава 17. Ночной гость
Всю дорогу назад к дому, мои неказистые подсказчики не умолкали ни на минуту. Один пытался меня напугать и заставить сделать с деньгами то, что он говорит, чтобы я был спокоен. Второй, наоборот, пытался меня успокоить и ничего с деньгами не делать: пусть лежат, где лежат. Утро вечера мудренее. Кто из них был прав, я, конечно же, понять не мог.
Жаль, что у меня не было настоящего живого друга, которому я бы мог довериться и все рассказать. Работая в школе в женском коллективе и с детьми, друзей с детства и юности потихоньку потерял, а новые не появились. Жену же искать негде и некогда. Если среди учителей — то это самое глупое занятие. Невеста будет нервная и задерганная детьми, администрацией, родителями, безденежьем и всеми прочими школьными несчастьями, жить с такой — это не сахар. Поэтому я и такой вот, одинокий, разговариваю с бог знает кем. Или черт знает кем.
Поднявшись на лифте на свой этаж, я тихонько подошел к своей двери и прислушался. Все тихо. Подергал дверь — закрыто. Фух, так и рехнуться можно. Зашел в квартиру, заперся.
Лучше всего отвлекает и убивает время интернет. Я погрузился в него и почему-то стал сразу попадать на сайты про преступность. Как уберечь себя от преступников дома. Как уберечь себя от них же в машине. Как обороняться без оружия и прочую ерунду. Тут, конечно, подключились оба советчика. И только в этот раз они не спорили и сошлись, что неплохо в коридоре иметь что-нибудь под рукой увесистое.
Я пошел по квартире искать увесистое. Коньки не подойдут. Инструмент в машине, спускаться с больной ногой уже не хотелось. Наконец-то нашел подходящее — гантели.
Я их купил давным-давно, когда еще думал, что бицепсы и трицепсы — это все, чего мне не хватает для счастливой личной жизни. Потом я поумнел и понял, что гантели не главное. А если попадется и ты зажил с какой-то нервной особой, так они даже лишнее. К тому же постоянно путались под ногами и наконец-то пригодились в чулане.
Я достал их и подумал, что все-таки это какое-никакое оружие. Особенно если открутить нижний блин, то получается как мини-дубиночка. Даже две дубиночки и два блина для метания в злодея. Все сложил около двери. Короче, я оказался вооружен до зубов, что называется.
День закончился, и я еще, покалякав с кем-то в интернете, улегся спокойно спать.
Ночью меня разбудил, как мне показалось, какой-то незнакомый тихий звук. Я прислушался. Нет, вроде тихо. За окном осенняя темнота, и, кажется, начинается дождь. Повернувшись на другой бок, я закрыл глаза и начал уже подремывать, как вдруг отчетливо услышал металлический звук от входной двери.
Немедленно подскочив, я с бьющимся сердцем, не включая свет, прихрамывая и на цыпочках, подошел к двери. Взял в руки гантелю дубинку. Ключ был вставлен в замок так, как я и оставил его вечером. Вставлен и немного повернут, как я прочитал совет в интернете. Тогда якобы с другой стороны невозможно будет подобрать и открыть. Оказалось, что очень даже возможно, потому что ключ на моих глазах стал медленно, подергиваясь, поворачиваться. Все как из фильма ужасов.
Я бесшумно взял ключ в руку и не дал ему крутиться дальше. Ключ подергался и остановился. Я стоял не дыша и прислушивался. За дверью, видимо, делали то же самое. Потом я услышал тихие шаги, а через минуту — писк электронного замка подъездной двери. Оба дружка на моих плечах тоже, видимо, от страха не дышали и не говорили.
Потом черный шепотом сказал: «Ушел вроде, надо сматываться». Белый же, наоборот: «Куда сматываться? Всю жизнь, что ли, бегать из-за этих денег? Надо в полицию звонить немедленно и рассказывать им, что ко мне пытаются попасть в квартиру убийцы». «Ага, — тут уже сказал я, — так они и поедут. Когда вас убьют, скажут, тогда и звоните. А то, что кто-то в замке ночью ковыряется, им наплевать, скорее всего. Не будут они гонять сотрудников и машину по такой ерунде».
Я подошел тихонько к окну в спальне и, встав сбоку, как показывают в фильмах, выглянул на улицу. Ночь, улица, фонарь, аптека. Все как у классика. И вон машинка моя стоит, дремлет.
Потом перешел к окну на кухне. Надо сказать, что квартира у меня боковая: окна спальни выходят во внутренний дворик, где мы, местные, паркуем свои авто. А из кухни и зала видно улицу, где подъездная дверь. Так вот, на обочине около моего подъезда стояла темная машина. Фары и огни потушены. А рядом с машиной стоял человек и смотрел прямо в мои окна.
Я аж отпрянул от занавески. Хорошо, что свет не включил. А может, включить? Я опять осторожно посмотрел: человек уже сидел в машине, а там и еще один. За рулем. В темноте видно только огонек от сигареты. А этот, что пялился прямо на меня, опустил стекло и опять смотрел на мои окна.
Я отошел и опустился на диван. Влип, очкарик. Ну, умники, что делать будем? Белый опять затвердил про полицию. Черный предлагал дождаться утра. Может, правда звонить в полицию? И что сказать: на улице около моего подъезда люди сидят в машине?
Я встал и опять осторожно выглянул. Машина так и стояла. Видимо, они решили караулить меня. Ждать, когда я выйду. И, наверное, похитить или сразу кокнуть. Зачем тогда надо было пытаться тихонько зайти, когда я сплю? Завтра утром или днем, допустим, выйду, а убежать не смогу. Нога болит еще. А они чем-нибудь прыснут или просто стукнут, в машину засунут за секунду — и все. Улица у нас тихая. А даже если и увидит кто, все равно меня уже увезут.
Надо уйти сейчас. Пока они думают, что я сплю. Уйти и спрятаться пока где-нибудь. Отойти подальше от дома, телефон есть- такси вызвать например. И поехать сразу в гостиницу. А еще лучше снять завтра квартиру. Деньги-то есть. И своих немного, и этих из сумки целая пачка.
Но как выйти из подъезда? Эти напротив прямо встали. Тоже не дураки. Я посмотрел еще раз — да, так и стоят. Пошел смотреть с другого окна во двор. Там было тихо. И машина моя стояла. Класс, можно на машине тихонько выехать со двора в другой двор. А там и на дорогу. Где-нибудь встать подальше, ночь переждать, а там посмотрим. Главное, на колесах буду. А не хромать пешком.
Нужно только спуститься вниз. Через окно. Третий этаж, но козырьки балконов как ступеньки. Эти на плечах опять начали голосить. Я их не слушал.
Так, что с собой взять? Костюм спортивный темный — ночью не заметно. Кроссовки тоже потемнее. Деньги во внутренний карман. Постель заправил как будто меня и не было, если они завтра зайдут. Открыл окно и боком начал вылезать.
Высоты я не боялся. Да и не высоко. Пошел все-таки мелкий дождь. Я стоял на карнизе и думал, как захлопнуть обратно окно, чтобы не было понятно, что я ушел через него. А черт с ним.
Мелкими шажками передвигаюсь по карнизу к водосточной трубе. Какой-то кабель свисает сверху. Подергав его — прочный. Еще удобней. Держась одной рукой за кабель, я переставил ногу на соседнюю балконную плиту и, не забывая про больную ногу, попытался перескочить.
Опа. Все, я на крыше балкона второго этажа. Теперь то же самое — и первый этаж, а там и дворик. Сжимая в руке свисающий кабель, я начал спускать вниз больную ногу. Кабель щелкнул где-то наверху, и я спиной полетел со второго этажа куда-то вниз.
Нога выдала такой заряд боли, что я, не выдержав, вскрикнул. И сразу зажал рот рукой. Кричать нельзя, иначе эти прибегут, и кричать я тогда вообще никогда не буду больше. Я лежал на земле и собирался с силами. Надо отвлечься от боли, надо не обращать на нее внимания и доползти до машины. Только бы доползти.
Машину я всегда парковал подальше от окон, чтобы кто-нибудь что-то не бросил. Такая у меня была привычка. Сейчас я ненавидел себя за это. Нога болела так, как будто ее дырявили раскаленным шампуром.
Ну вот последние метры. Я подполз к водительской двери и выдохнул, наконец-то. Полез в карман за ключами и замер от ужаса. Нет. Ключи остались в той куртке. А куртка висит на вешалке. А вешалка в квартире.
Я болван, кретин, идиот. Не взял ключи от машины. Мне хотелось выть от отчаяния. Мой план побега рухнул. Дотерпеть до утра с такой болью я не могу. А если эти решат обойти дом, могут запросто. Все равно не спят, выдут прогулятся.
Так, надо как-то выбираться. Терпи и ползи. Улитка по сравнению со мной спринтер. Я ползу, волоча ногу и скрипя зубами. Ползу до автобусной остановки, что за соседним двором. Туда я решил пока спрятаться и оттуда вызвать скорую. И скорая меня там подберет сразу, и мне под дождем не мокнуть. Где эти врачи меня будут тут в темноте искать? Начнут кричать, так те с машины услышат. И все тогда. Нет, ползу до остановки.
Через два часа в приемном покое лежал грязный до отвращения человек с измученным лицом. Дежурная сестра, заполнявшая карту, вдруг, перелистывая тетрадь, спросила: — Не понимаю, ваш однофамилец, что ли? Вчера выписали только.
Она меня просто не узнала, так как я был весь в грязи, что собрал на себя с двух дворов. — Да нет, родненькая, — сказал я ей. — Это я. Опять я.

Глава 18. Такси из больницы
Утром следующего дня я позвонил сестре. — Привет, Наташ, как дела? Нормально? Молодец. У меня тоже все хорошо. Нога ничего, нормально заживает. Вот гипс новый поставили. А я же тебе не говорил, ты сейчас будешь смеяться: я опять в больнице. Ну с ногой, там же, в травме. Да ничего не случилось. Не приезжать не надо, все есть. Ага, давай, пока.
Так, с сестрой поговорил. Надо бы еще в школе предупредить, что больничный мой затягивается.
Кадровичка мне сказала, что я уже запуталась в ваших, Скидановский, больничных листах. А узнав, что будет еще один, так как я опять в больнице с переломом, переспросила еще раз, и сказала мне: «Минуту». Я слышал, как она громко говорила кому-то: — Нет, вы представляете, Скидановский опять в больницу улегся. Нет, не в психическую, говорит, перелом опять. Не знаю чего, но не шеи точно. Да, я так и скажу ему.
Она вежливо поинтересовалась затем, но не здоровьем, а моими желаниями и планами. Например, не хочу ли я поменять работу. Или хотя бы школу. Я обещал подумать и отключился.
Тут попробовали пообщаться со мной мои черно-белые. Я сказал им, что научился не слушать и не слышать их. И добавил: — Так что теперь общайтесь сами с собой.
После всех разговоров решил поспать. Тем более раз уже здесь валяюсь, так действительно хоть высплюсь.
Выспаться мне, понятное дело, не получилось. Эти двое никогда не спят. Я имею в виду черного и белого так называемых моих ангелов. Послушав моего совета общаться друг с другом, они так и сделали. Но, во-первых, нормально, по-человечески, общаться не умеют, постоянно спорят и кричат. А во-вторых, в палату зашел доктор, который лечил меня уже два раза за последние две недели. — У нас с вами как день сурка, — сказал он, рассматривая на свет рентгеновский снимок. — Только начнет сходиться трещина, так вы сразу же ее увеличиваете. Скажите честно, может, вам просто больничный длинный нужен? — Что вы, доктор, — делая голос как можно более слабым, ответил я. — Просто не везет. То машина, тут табуретка. — А в этот раз что с вами случилось? — спросил доктор, с интересом глядя на меня.
Я задумался. Может сказать правду? Да скажу. - Вы знаете, я случайно выпал из окна. — Да? — удивился доктор. — А с какого этажа? — Ну третий этаж, мой. — Как же вы умудрились, милейший? Вам вроде бы не три годика, а раз в десять побольше. Еще и ночью. Личная жизнь удалась? — Удалась, — грустным голосом ответил я ему. — Понятно, — протянул доктор. — Так это вы сами или вас выкинули? — Нет, нет, что вы. Просто с женой поссорились. Я потом сидел на подоконнике, курил и случайно опрокинулся. — Понятно, — еще раз многозначительно протянул доктор. — Ну хорошо, что только ногой отделались. Крепкий у вас организм: немножко гематом — и все. Могли бы шею свернуть.
Потом посмотрел на меня перед уходом и добавил: — Вы знаете, а я тоже в этом немного виноват. Я про вас в прошлый раз немножко напророчествовал здесь, в палате. Сказал, что вот не везет человеку: два раза одну и ту же ногу калечит, и в третий раз, наверное, из окна выпадет. К сожалению, вот так и случилось. Но больше я вас ни словечка. Выздоравливайте.
И улыбнулся мне, и вышел из палаты. — Спасибо, доктор, — сказал я ему в спину.
И опустил голову на подушку. Весь этот разговор с интересом слушала вся палата. Мужичок с трещиной в пятке, который помнил меня еще с первого моего прихода сюда, сказал: — Тебе, Александр, здесь прописку надо делать, а квартиру сдай жильцам. Выгодней будет.
Я сказал ему, что мысль очень неплохая.
Тут в палату пришла еще одна гостья. Та самая, с блокнотиком. Настроение у меня было, в общем, склонное к разговорам, и мы наконец познакомились. Звали ее интересным именем Василиса. Отчество, как у меня, Владимировна. Посмеиваясь, она сказала, что нередко сталкивалась с тем, что в телефонах люди ее записывают как «доктор травма В. В.». Я пообещал, что запишу по-другому. Потом она спросила кто это приходит, такая симпатичная, жена? Я обьяснил что холостой, бобыль- бобылем. А приходит умничка сестра. Она стала уливляться и ахать- Как это такой обоятельный мужчина и один без семьи. Я ответил сто сам удивляюсь. Но уже привык один, а детей мне хватает в школе. Зазвонил телеыон. Докторша кивнула мне и ушла. Звонила сестра. Она сказала, что сейчас у меня дома и что ей взять мне в больницу. — Ты у меня дома? — испуганно переспросил я ее. — А там никого нет? — Нет, — удивленно ответила Наташка. — А кто должен быть?
Я сказал, что никого, конечно, не должно быть, и добавил: — Мне ничего не надо, а ты давай быстренько оттуда уходи. Хотя нет, постой. Возьми там, пожалуйста, ключи от машины. У меня в куртке на вешалке, в кармане. И все. И давай тогда дуй ко мне сюда, если время есть. Пока.
Фух. Наташка сейчас привезет ключи, и хорошо, что дома все тихо. Хотя что там могло быть? Засада из убийц сидела бы в квартире и ждала меня?
После обеда сестра привезла пакет с продуктами, ключи и так же, как мой сосед, желала, чтобы я уже окончательно переехал в больницу, раз мне тут так нравится. Еще добавила, что мне, кроме травматолога, нужен психиатр или невролог, так как, видимо, из-за постоянных переломов у меня что-то с памятью и вниманием. Например, квартиру я не запер. — Что — переспросил я. — дверь опять была открыта? — Что значит опять? — удивилась Наташка. — У тебя кто-то дверь открывает? — забеспокоилась она. — Ты ключи не терял? Никому не давал? — Да нет, — ответил я. — Просто там замок, если наоборот закрывать... от сквозняка, что ли, двери открываются.
Сказав такую чепуху и даже не покраснев, я проводил сестру до двери палаты, сказал спасибо и пока и вернулся на кровать. Там лежа и задрав ногу вверх, стал как Шерлок Холмс раздумывать план действий.
Так. Значит, они все-таки спокойно заходят через любые двери. Через мои точно спокойно. И в конце концов, конечно же, пройдут и в эти, больничные. Здесь хоть народу и много, но все покалеченные, и спасти меня от них будет некому. Единственный вариант остаться если если не здоровым, то хотя бы живым — это по-быстрому сматываться отсюда.
Белый на моем плече сказал, что сматываться надо, но до ближайшего пункта полиции, и там все мои проблемы сразу закончатся. Черный тоже подтвердил, что больница не лучшее место, поэтому нужно забрать деньги из школы и где-нибудь спрятаться в более надежном месте. — Да, — ответил я ему. — А ты не заметил, к примеру, что я в гипсе?
Черный не стал спорить, а сказал, что в городе куча частных клиник. Просто я глупец еще не осознал, что, имея миллион долларов, можно окружить себя такой охраной, заботой и вниманием, которые мне и не снились.
После этого диалога я попросил у сестры костыль и спустился вниз. Мужикам в палате я сказал, что обедать сегодня не буду, а пойду к знакомым, которых встретил здесь в одной из палат. Это на случай, если меня будет спрашивать доктор или какие-то еще посетители.
Внизу, в фойе, я позвонил в службу такси и вызвал машину с почасовой оплатой к больнице. Одет я был в полосатую больничную пижаму. Вещи, в которых привезла меня скорая, лежали в пакете в камере хранения в засохшем грязном виде. Та самая пачка денег лежала в кармане больничного халата.
Через десять минут такси приехало. Водитель удивленно посмотрел на мой наряд и сказал, что если оплата наличными, то оплата вперед. Я достал стодолларовую купюру и сказал, что вот нужно разменять, и добавил, что на чай и на кофе обязательно ему оставлю. Деньги мы поменяли на рынке у менял.
После этого поехали ко мне домой.

Глава 19. Сообщение
Двор и улица вокруг дома были пустынны. У нас всегда так тихо. Повезло: вот такой тихий кусочек города. А почти центр. Попросив таксиста объехать дом с обратной стороны, мы вплотную доехали до моей машины. Мой старенький родненький «Шевроле Ланос». Не заводил я его уже несколько дней. Застоялся, заждался. Только что то стоит как то не так. Или показалось.
Я вышел из такси и, попросив водителя не уезжать минуту, вдруг не заведется, обошол вокруг и потом сел в машину. Что-то я похудел, что ли. Места за рулем много стало. Подвинул сидушку поближе, крутанул стартер. Ж-ж-жун. Молодец, завелась и работает ровно.
Опять вышел из машины и, хромая, подошел к таксисту. — Вот вам деньги, еще на чай или кофе, как обещал. Спасибо.
Водила, бросив на меня еще раз удивленный взгляд, выехал со двора.
Подняться домой или нет? Я задрал голову и посмотрел на свое окно. Никого понятно не видно. Наташка его закрыла, молодец. Надо зайти переодеться. Не буду же я в пижаме ходить. К тому же права и документы дома. Так что хочешь не хочешь.
Черный подал голос: «Иди смелее. Трусы и в бою погибают первыми». Белый добавил: «Вот так теперь всю жизнь ходить и оглядываться будешь».
Тут открылось окно с первого этажа, выглянула соседка — пожилая женщина — и громко начала выговаривать, почти кричать, что тут не автосервис, от машин уже не протолкнуться, всю ночь ездят и сигнализациями будят. Я, ничего не отвечая, захромал к подъезду.
Заходить домой было страшновато. Белый в чем-то прав: хожу, оглядываясь и пугаясь. Но это временно, надеюсь. В квартире было тихо и пусто. Если они заходили сюда еще раз и опять не закрыли дверь, то понятно, что сделали это принципиально. Чтобы я понял. Непонятно другое: почему они напрямую мне ничего не скажут?
Подумал — и как накаркал. Телефон пикнул сообщением. Номер незнакомый и, скорее всего, интернетовский. Сообщение было коротким:
«Александр, все, что было в сумке, придется вернуть. Не забудьте взять сумку с собой и едьте туда, где спрятали содержимое. Встретимся там».
Я перечитал два раза и понял, что да, вернуть все придется. Они за мной следят, получается, и видимо знают даже, что я сейчас дома. На кладбище я не хочу. Набрал в ответ короткое слово: «Ок».
Белый на моем плече, наверное, запрыгал от радости. Черный тяжело вздохнул.
«Хотя бы последнюю пачку не отдавай и вообще поторгуйся с ними», — сказал он.
В машине был какой то затхлый запах. Открыл окно — пусть проветрится. Итак, куда мне теперь? В школу. Деньги ж там. Интересно, как они там со мной хотят встретиться. В школу их не пустят. Видимо, рядом со школой. Передам деньги и футляр. А последнюю пачку и правда скажу, что оставил себе. Или вообще ничего не скажу. Это за моральный и физический вред компенсация будет.
Через двадцать минут я был в фойе школы и попытался незаметно проскользнуть от администрации к себе в кабинет. Начались осенние каникулы, и хоть дети в школу не ходили, учителя обязаны были являться каждый день и отсидеть полную часовую нагрузку. Заняться, правда, было чем: журналы, отчеты, дополнительные занятия с отстающими. Так что народу по коридорам ходило предостаточно.
Меня сразу заметили. — Товарищ Скидановский! — услышал я за спиной.
Повернувшись, увидел стоящую в дверях кабинета зама по воспитанию. Злая, вредная и ленивая тетка. — Соблаговолите зайти ко мне сегодня, — издевающе вежливым тоном сказала она. — Соблагословлю, — пробормотал я, — но попозже.
Поднялся в кабинет, захватил футляр и спустился вниз к Григорьичу. Любитель Марка Твена, слава богу, был на месте и что-то заподнял в журнале. Увидев меня, он сказал: — Кто придумал эти журналы? И зачем вообще по трудам оценки? По трудам надо зачет или нет и все..
Он бы и дальше разглагольствовал про недостатки образовательной системы, но я его прервал: — Григорьич, прости, времени нет. Верни мои реактивы.
Григорьевич, не вставая из-за стола, выдвинул ногой знакомый мне инструментальный ящик и сказал: — Вот твоя химия, забирай. — Спасибо, Григорьич, — довольно пробормотал я, — с меня причитается. Только уже без меня.
Я начал перекладывать из ящика в ту родную для купюр сумку. Все тридцать три свертка на месте. Григорьевич равнодушно следил за моей работой. — Зачем тебе столько лакмусовой бумаги? — неожиданно спросил он. — Кислотность молока проверять? Или воду для рыб? — В самую точку, — ответил я ему, не удивляясь уже его познаниям после Миссисипи и Хемингуэя. — Ладно, Григорьевич, похромал я дальше. И вазон этот над головой сними уже.
Выйдя из мастерской в коридор и здороваясь с проходящими удивленно посматривающими на меня коллегами, я проверил телефон. Сообщений нет. Самому позвонить?
Тут подали голос оба советчика.
«Ты что, дурак?» — раздалось с левой стороны. «Жди, когда сами объявятся». Правая сторона опять канючила про полицию или вообще в мусорный бак все забросить, а им отправить эсэмэску, в какой именно бак.
Я, подумав, выбрал нечто среднее. Напишу: «Я на месте». И все, буду ждать здесь. Так, эсэмэска отправлена. В ответ пока тишина.
Чтобы не маячить в коридоре на глазах у всех проходящих, я опять поплелся в свой кабинет. Десять лет как один день пролетели за этими вот окнами. Только пейзаж за окном поменялся. Деревья стали выше, дома вокруг из новостроек превращались в старый фонд. И я тоже потихоньку в старый фонд. И только в моем кабинете ничего не менялось. Даже парты, хотя по нормативу каждые пять лет должны.
Лаборантскую, правда, в том году обновили. Микроскопы новые получил. Горелки и разные мелочи. Да, кстати, хотел же посмотреть на этот футлярчик с надписями про растворение.
Я закрыл двери на ключ, чтобы никто не отвлекал. Телефон положил на видное место, чтобы не пропустить эсэмэску. Сумку примотал ее же ремнем к ножке стола. Все под рукой. Теперь футляр.

Глава 20. Колба
Единственная бутылочка в нем при рассмотрении оказалась запаянной колбой. Стенки были похожи на пластик и необычно толстые. Еще раз прочитал часы и сутки растворимости при температурах, что были написаны. Скорее речь идет именно о колбах. И было их, видимо, три штуки. Две этот оператор Варнаков, наверное, куда-то дел.
В сообщении от злодеев — так я решил их называть про себя — было сказано: верни все, что было в сумке. Не деньги и футляр, а просто все. Может, они не знают, что там точно было?
«Конечно не знают, — заговорил уверенным голосом черный ангел с левого плеча. — Так что отдай им футляр с колбой, а денег скажи не было никаких. Сделай глупое лицо, тебе тем более это не трудно. На край отслюнявь им баксов двести, и хватит».
Белый вздохнул и усталым голосом заговорил: «Я уже замучился вам повторять: все содержимое сумки того несчастного, что сейчас лежит на кладбище, приносит только несчастье. Примеров уже столько, книгу можно написать. Трагикомедию. Избавиться от сумки со всем содержимым — это самое разумное, что можно сделать».
Я решил рассмотреть колбу повнимательней. А можно и проверить по-быстрому. Я же химик. И под руками кое-что есть.
В лаборантской, в специальном шкафу, на нижней полке, подальше от металлов, хранились кислоты — соляная и серная. В пластике — щелочи индикаторы и разные соли. Этого было достаточно, чтобы определить хотя бы общие характеристики той же колбы. Растворимость, написанная на бумажке в футляре, видимо, про колбу.
Очень быстро стало понятно: этот материал растворяется в обычной воде. Чем выше температура, тем быстрее процесс растворения. То есть если положить такую бутылочку, допустим, в обычный водоем на улице, то примерно через три - пять недель бутылочки не будет. Только полимерная решетка еще долго пролежит на дне. А вот содержимое бутылочки окажется, конечно же, в воде.
Я задумался. Этот Варнаков работал на очистных в водоканале. Очистные — это вроде бы сток, канализация или, наоборот, очистка воды перед использованием? Опять взялся за интернет, и вот что он мне выдал. В наш город питьевая вода поступает из трех основных источников. Главным из них является речной, на который приходится больше половины общего объема. Оставшаяся часть обеспечивается за счет системы питьевых водохранилищ и подземных артезианских скважин.
Это значит, что, допустим, если бросить такую бутылочку в водохранилище, то через месяц содержимое этой бутылочки в микроскопических, конечно, дозах будет в городских трубах водоснабжения.
Ого-го. Чем-то тут пахнет нехорошим. А что же там в бутылке? На вид мутноватая, без осадка жидкость, похожая на обычную воду. Надо проверить.
Я аккуратно взял микроскопное стекло, подготовил каплю и настроил фокус. Под увеличением увидел множество бактериальных тел. Они выглядели как крошечные блестящие овалы, сильно преломляющие свет. Пролистав справочник, можно было понять, что раствор просто набит спорами и еще черт знает какими возбудителями.
Короче, эта маленькая колбочка называется так-бактериологическая бомба. Еще и замедленного действия. Вот тебе и оператор водоканала. Вот тебе и миллион долларов. Вот тебе и взорванная машина. Я оказался втянут в историю с терроризмом.
Я сидел перед микроскопом и молча смотрел на него. Двух бутылочек в футляре нет. Вся история с сумкой случилась недели три назад, даже больше. Этого Варнакова, понятно, наняли. Дали этот футляр с бутылками, деньги и задание бросить их в воду. И если этот Варнаков бросил их в водозабор или водохранилище, а он это, скорее всего, и сделал, то в каждую минуту могут отравиться тысячи и тысячи людей.
Надо немедленно предупредить кого-то из властей. Звонить в полицию и все рассказывать. Отдавать сумку, футляр и деньги. Пусть они срочно, наверное, перекрывают забор воды. Короче, сообразят, что делать. Не дураки там сидят.
С правого плеча раздался радостный вздох. Я взял в руки телефон. С левого плеча заговорил черный ангел:
«Все правильно. Молодец. Футляр, сумку — все срочно им. И этих, кто тебя ищет, они быстро поймают. Тебя еще и наградят чем-то. Только единственная медаль, которую я бы тебе вручил, это за феноменальную, космическую, просто необъятную глупость. Деньги-то зачем отдавать? Деньгами воду никто не отравил. Этих террористов поймают. Воду процедят. Тебе пожмут руку — и все, живи спокойно. Трать свои деньги и почувствуй настоящий вкус жизни. Он отличается от вкуса столовского супа, уж поверь мне».
Я подумал: а действительно, зачем отдавать деньги? Может, правда оставить?
«Оставить и еще раз оставить, — поддакнул черный. — А этого охламона белого не вздумай слушать». — Да, оставлю, — решил я и, взяв телефон, набрал номер. — Здравствуйте, это дежурная часть? Моя фамилия Скидановский. Александр Владимирович. У меня случайно оказалась емкость с биологическим, как сказать, оружием. Споры сибирской язвы и еще там наверняка что-то. У меня микроскоп слабый, не видно. Так вот, что мне делать сейчас: к вам ехать самому или вы приедете? Я в школе сейчас сижу.
Трубка в ответ помолчала, а потом сказала: — Скидановский с язвой из школы? Еще раз позвонишь с такими шутками, и мы действительно приедем. Только не в школу, а туда, где ты на самом деле сейчас сидишь.
И повесили трубку.
Я растерянно посмотрел на телефон. Нет, не умею я все-таки убедительно говорить. Поэтому видимо и холостой всю жизнь.
Ну что ж, если гора не идет к Магомету. Может так даже и лучше. Все равно пришлось бы ехать к ним. Перед тем как уходить, я включил горелку, выжег стекло с микроскопа, где была та капля воды из колбы, и все, чем пользовался. На отверстие капнул клеем, чтобы не протекло. Надо было быть осторожным.
Так что еще? Эти террористы или злодеи, что одно и то же, в общем еще и необязательные люди. Договорились, а они почему-то и не пишут, и не едут. Ну и слава богу, конечно.
Теперь вопрос: что с деньгами делать? Везти их с собой в полицию и оставить в машине? Нет. Я покрутил головой. Девать некуда. Может, попробовать опять к Григорьевичу?
Я запер кабинет и поковылял вниз. Кабинет Григорьича стоял открытый и пустой. Это хорошо. Он, наверное, пошел к завучам с журналом. Значит, это надолго.
Рисковать, вставая на одну табуретку, я не стал. Пододвинул сразу два стула. Встал осторожно, вроде крепко стою. Так, теперь вазон. Взял его двумя руками, а он не сдвигается. Заглянув сбоку, увидел, что он приклеен или прикручен к стене. Соседний тоже. Ну правильно, а вдруг на ребенка упадет. Интересно, а тот, что над Григорьевичем, почему не закреплен?
Доставая по очереди пачки из сумки, я забрасывал их в вазон. Через минуту пачки закончились. Я постучал по вазону, еще раз попробовал его на устойчивость — стоит крепко. Теперь аккуратно спуститься вниз. Прыг — все, я целый и на двух ногах.
Стулья поставил на место, бросил взгляд на вазон, посчитал: четвертый из восьми. Как раз посередине. Храни надежно, сказал вазону, и пошел в коридор.
В фойе остановился, оставил ключ от своего кабинета на вахте и несколько минут рассматривал из окна школьный двор и детей, бегающих за забором. Были каникулы, и вся школота была, конечно, на улице. Подозрительных людей или машин с людьми, в поле зрения не было.
Тихонько перекрестившись, я как мог быстрее заковылял к машине.

Глава 21. Сюрприз в багажнике
Выезжая на дорогу, я, принюхиваясь, крутил головой по всему салону. Что за запах? Как будто сгнило что-то. Машина долго стояла, не заводилась. Осень, сыро. Надо будет просушить салон и коврики отдельно.
Хорошо думать о будничных делах и небольших житейских проблемках. Сразу проблемы огромного масштаба, что свалились на меня сегодня, сдвигаются немного в сторону.
Я решил ехать не в дежурную часть, а сразу в центральное здание РОВД или как там оно зовется. Там проще найти, кому объяснить, что я не шучу.
Впереди на дороге, перед поворотом, где въезд на стоянку в это самое РОВД, стояла патрульная машина ГИБДД. Два инспектора внимательно рассматривали проезжающие автомобили. Меня они увидели издалека, и я понял, что обязательно остановят. Это чувствует всегда любой водитель. И почему-то напрягся. Не вовремя так-то, хотя я к ним, в общем, и еду. Ну, не совсем к ним.
Да, так и есть. Инспектор свистнул мне и показал жезлом, где остановиться. Я включил поворотник и аккуратно прижался к обочине. Потом опустил стекло и приготовил вместе с документами подходящее для такого случая выражение лица.
Инспектор неспеша подошел, представился и попросил права и техпаспорт. Я спокойно отдал ему книжечку. Пока он рассматривал и сравнивал мое лицо с фотографией на правах, я увидел в зеркало, что второй зачем-то обошел мою машину кругом и, встав сзади около багажника, наклонился и что-то там рассматривает. — Водитель, выйдите из автомобиля, — неожиданно сказал первый и, не отдав мне документы, отошел немного назад.
Я с удивленным и встревоженным видом, стараясь не показывать, конечно, свою встревоженность, открыл дверь и вышел. — Что перевозите? — спросил инспектор и, не дожидаясь ответа, добавил: — Багажник откройте.
Пожав плечами, я дернул рычажок в салоне и, прихрамывая больше обычного, подошел вдвоем с инспектором к багажнику. Надавив на кнопочку, я думал: знак аварийной остановки у меня есть. А вот аптечки точно нет. Сейчас привяжутся.
Поднял крышку и не поверил своим глазам. В багажнике лежал скрученный скотчем по рукам и ногам голый труп мужчины. То, что это именно труп, было сразу понятно по его виду. И запаху.
Я растерянно посмотрел на инспекторов. Но сказать ничего не успел. Через секунду я уже лежал на асфальте, сбитый с ног, и, слыша грозное «лежать, не двигаться», старался лежать и не двигаться.
Потом они вызывали по рации кого-то. Я слушал и смотрел под днище своей машины. А на моей спине стояли или сидели, не очень понятно, но, в общем, находились сразу оба инспектора. И еще они почему-то никак не могли надеть на мои завернутые назад руки наручники. Нет, я не сопротивлялся. Просто наручники никак не защелкивались. — Да ети твою, — выругался один из них и сказал другому: — Дай свои, мои опять что-то заели.
В конце концов меня поставили на ноги. Вернее, на одну ногу. Вторую я немного подогнул, так как она от падения на асфальт сильно заболела. И стоял в виде цапли с завернутыми назад руками и упершись для равновесия лбом в крышку своей машины.
Мы все трое молчали и чего-то ждали. Через пару минут подъехала с мигалками следующая полицейская машина, и я уже на ее заднем сиденье проехал те несчастные сто метров, что мне не хватило самостоятельно добраться к ним.

Глава 22. Отстойник
В здание полиции меня завели в какую-то комнату, где обыскали и вытащили все из карманов. Потом заперли в каком-то странном шкафу прямо в стене. Вернее, это была такая выемка в стене размером с обычный шкаф и с внушительной металлической дверью. В этом стенном шкафу можно было только стоять и смотреть в окошечко, как дежурные переписывают найденные в моих карманах вещи в какой-то список.
Отдельно и с видимым удовольствием один из них пересчитал деньги в долларовой пачке и сложил их в отдельный конверт.
«Все, денежки ку-ку», — сказал черный ангел.
Наручники с меня так и не сняли. Наверное, забыли. Вопросов, кроме имени, фамилии и прочих моих реквизитов, тоже не задавали. Простояв так около часа в этом стенном шкафчике, меня наконец отвели в самую настоящую камеру.
В таком месте я оказался, конечно, впервые, и само собой оно мне не понравилось. Все в бетоне, покрашено самой ядовитого цвета зеленой краской, и вообще все вокруг очень подходило под слово «казенное». Советчики с моих плеч, видимо ошарашенные не меньше меня, молчали. Только черный прошептал: «Про те деньги ни слова. Тебе теперь на адвокатов и миллиона не хватит». Белый многозначительно молчал.
В камере размером чуть больше моего коридора было что-то наподобие санузла в виде дырки в полу, обложенной квадратиками желтого грязного кафеля, и торчащей на уровне пояса из стены загнутой буквой «Г» водопроводной трубой с краном прямо над этим отверстием. Сантехническое сооружение выподняло функции умывальника и смывочного бачка. И еще камертона. Потому что каждую секунду с крана, как я ни затягивал барашек, срывалась тяжелая капля: дзынь, дзынь, дзынь. По-моему, даже пытка такая есть.
Еще были деревянные нары, похожие на полок из деревенской бани. И откидной стол размером как в поезде. На стене под потолком — железные жалюзи, а за ними, наверное, какое-то окно, потому что оттуда дуло сырым уличным воздухом. Лампочка на потолке. Выключателя не было. И последняя деталь интерьера — прикрученный к полу железный табурет. На который я и сел.
Да, это надежно. Не Григорьевича творенье.
Железная дверь имела такой внушительный вид, что выдержала бы и ядерный удар. Камера называлась странным словом «отстойник». Вначале был накопитель. По крайней мере, так сказал один из полицейских, спрашивая кого-то: «Куда его сейчас? Он из накопителя?» А другой голос ему ответил: «В отстойник веди». И меня привели сюда.
«Тебя сюда привела твоя жадность», — шепнул по дороге мне на ухо белый ангел. Черный молчал, видимо осматривался.
Наручники с меня сняли еще в коридоре. Но руки сказали опустить и не размахивать ими. «Тебе что тут, спортзал?» — сказал тот, кто снял наручники. Я пробормотал, что руки, мол, затекли, и послушно спрятал руки где-то внизу у себя.
Что больше всего меня здесь озадачило — никто ничего у меня не спрашивал. Ни откуда в машине у меня покойник. Куда я ехал с ним. Откуда. Люди в форме равнодушно делали свою работу — и все. Это как-то угнетало больше всего. Такое безразличие ко мне.
Спросите кто-нибудь меня, и я в две минутки уложусь, чтобы доказать, что я ни в чем не виноват. Но никто не спрашивал. Быстрее бы уже на допрос, или как тут у них называется эта процедура. Но быстро, как говорится, кошки родятся. Эта поговорка была в этих местах, видимо, популярна.
Наконец что-то загромыхало в двери, и открылась дверца. В ней показалось лицо, простое и добродушное. Я такие видел в Рязани, когда ездил на форум химиков от школы. — Скидановский? — Да, — радостно и с готовностью ответил я. — Скидановский Александр Владимирович. Год рождения говорить? — Ты мне поприкалывайся еще тут, — неожиданно грубо сказало это лицо в окошке. — Жратву бери.
Жратва, которую я взял, отлично подходила к этому слову. Налитое в тарелку месиво можно было осторожно и брезгливо понюхать и отложить в сторонку. Но никак не есть. А вот хлеб оказался вкусным. Особенно с чаем из железной кружки. Попивая его и сидя на железном табурете, я чувствовал себя бывалым арестантом. Прошедшим и видевшим за своими плечами много чего.
Ночь прошла спокойно. Кто-то кричал где-то за стеной. По коридору постоянно ходили и громыхали железом. Разговаривали тут тоже громко. Свет на ночь, как я понял, тут принято было не выключать. Но утро наконец то наступило. Принесли завтрак — серого цвета кашу и хлеб. Потом прошел, по моим ощущениям, месяц, и принесли обед.
Вечером дверь открылась, и хмурого вида человек сказал мне:
Скидановский? — Выходи.
Наконец-то, подумал я. Сейчас расспросят и отпустят. Еще одну такую ночку я не хочу.
Но меня просто отвели в другую камеру. Сунув мне в руки в коридоре свернутый в трубочку ватный матрас, какие были у нас в пионерлагере. Только серого цвета. Я таких ни разу не видал. Потом, проведя по коридорам, меня привели к железной двери с цифрой 23. И на стене — 23.
Отворив дверь, мне сказали: — Заходи.
Я зашел, и дверь закрылась.

Глава 23. Микроб
Это была большая камера, вся заставленная трехэтажными кроватями, или как правильно говорят, шконками. Кровати эти были сварены из металлических полосок. На кроватях лежали черные матрасы, такие же как у меня в руках. Посредине камеры стоял длинный стол с лавками. В углу было какое-то сооружение в виде маленькой кафельной стеночки с занавесками. Запах был такой, что слов описать его нету. Я как химик сразу разделил его на составляющие. Восемьдесят процентов было табачного дыма. Десять процентов — запах пота и еще чего-то затхлого. Остальное было углекислота, водяной пар и немного сероводорода. Кислорода, моего любимого О2, в этом воздухе не было.
На железных нарах с матрасами сидели и лежали люди. За столом тоже сидело народу как на свадьбе. Вплотную друг к другу. Как потом посчитал я, в камере находилось семьдесят человек. Мой одиночный отстойник с его капаньем воды и уличным воздухом показался мне раем.
В камере стоял негромкий шум голосов. Когда я зашел, шум прекратился. Меня внимательно рассматривали десятки глаз, и это было неприятно и непривычно. Они, очевидно, ждали, что я скажу. Я прокашлялся и, не слушая черного, что шептал мне: «Вечер в хату, вечер в хату», сказал: — Всем привет. Меня зовут Александр, и я ненадолго к вам.
После этого шум голосов опять возобновился, а ко мне подошел молодой парень в спортивном костюме и молча показал, где мне можно положить матрас и лечь.
Меня никто ни о чем не спрашивал, и это тоже было удивительно. Место мое оказалось на самом верху, почти под потолком. Тот же парень заглянул ко мне наверх, спросил: «Ну че, как устроился?» — и, не спросив, курю ли я, положил на матрас пачку дешевых сигарет. Я сказал, что не курю, бросил давно. Парень забрал пачку назад. — Это с общего, — сказал он мне в ответ на мой удивленный взгляд.
И опустился вниз. Уже был вечер, наверное, и я, несмотря на стресс и отсутствие воздуха, почти моментально уснул.
Утром меня разбудила песня Меладзе «Как ты красива сегодня». Открыл глаза и увидел серый потолок, камеру внизу и включенный телевизор. Откуда-то из угла донесся недовольный голос: — Погасите это, кто врубил?
Телевизор тотчас же замолчал. Я лежал, пялился в потолок и думал. Сегодня меня обязательно должны допросить. Я расскажу все, спокойно и уверенно. Что получил случайно чужую сумку в больнице. Там был футляр. Скажу, что и в голову не приходило, что существует какая-то опасность. Чей это футляр, я не знаю. Просто как учитель химии заинтересовался бумажкой с надписями о растворении и колбой. Вот нашел время и проверил на микроскопе раствор. Увидел споры. Понял, что раствор опасен, и поехал сюда, к вам. А еще же звонил перед этим в полицию, но мне не поверили. А труп — не представляю, откуда. Сам конечно не заполз. Положил кто то. Наверное больше некуда было, или по ошибке. Шевролетов вон полный город как у меня.
«Звучит очень убедительно. Лет на десять», — подал голос белый.
Тут меня кто-то осторожно потряс за плечо. — Слышь, ты спишь?
Я повернул голову. На меня смотрела неприятная рожа, какие обычно попадаются в углах на вокзалах, рынках и прочих людных местах. — Нет, не сплю. — Слезь, разговор есть, — сказала рожа и пропала.
«Начинается, — прошептал белый. — Если что, кричи громче». Черный поддакнул: «И в двери колоти сразу».
Человек с неприятным лицом сидел за столом. Напротив было пусто, и он приглашающе показывал мне рукой: — Присаживайся.
Я сел. — Тебя зовут Саня, правильно? — спросил он. — Да, — ответил я. — Саня. — А меня Микроб. Ну погоняло такое, ты не слышал, конечно. Ты же химик-учитель, видишь, я все про тебя знаю. Короче так, химик. Я тут тоже ненадолго, как ты сам про себя вчера выдал. Приколист ты, конечно. Но я реально тут только чтобы поговорить с тобой. На днях я выйду. Я сюда специально вчера заехал. За мелочь. Серьезные люди, очень серьезные, через меня тебе передают следующее. Все, что ты им должен, ты передашь мне, когда выйдешь. А выйдешь ты и вправду скоро. На допросе ментам ты должен говорить: «Я ничего не знаю». На все вопросы отвечать только так. Понял? Так мне передали. А на свободе я сам тебя найду. Все. Про наш разговор, сам понимаешь, никому ни слова.
Этот, назвавшийся Микробом, встал и отправился куда-то в угол. А я полез опять к себе наверх.
Услышанное надо было переварить. Итак, они подсадили этого ко мне в камеру. Или вернее нас свели в камере. Меня-то ведь тоже посадили. И этот Микроб говорит, что меня скоро отпустят. Как и его. Получается, они нас специально сюда засунули, чтобы он мне вот это сказал? Бред. Зачем подкладывать труп? Я же их ждал в школе и так. Ничего не пойму. И опять этот Микроб не назвал ни деньги, ни футляр. Просто все, что ты им должен. Прошло еще несколько томительных часов ожидания.
Тут дверь загремела замком, и раздался голос: — Скидановский, на выход. С вещами.
Вещей у меня никаких не было, и я налегке, радостно поспешил на выход.

Глава 24. Версия следователя
Меня привели в кабинет. Обычный кабинет скромного чиновника. Хозяин кабинета тоже не производил особого впечатления. Неказистый какой-то. Хоть и высокий, но сутулый. Тот лейтенант, что меня опрашивал в больнице, намного солидней был. А это в каком звании — не знаю. Одет в пиджак. Представился следователем. Невнятно назвал свою фамилию, какой то Федоров что ли.
Сказал, что я обязан говорить только правду, согласно статье такой то и прочее с какими-то цифрами. Я согласно кивал головой. — Итак, Александр Владимирович, я вас слушаю, — сказал он наконец и приготовился писать. Рассказывайте все сначала и не торопитесь.
Я, откашлявшись, начал с не самого начало а с главного. Понимаете, время у нас с вами нет. Как только я вчера провел опыт, я это сразу понял. А раньше и не догадывался, что в колбе такая опасная зараза сидит. И, конечно, сразу поехал сюда. А меня задержали. А покойник в машине не мой. Я его не трогал даже. Только нюхал до этого и то не зная, что это от него пахнет. Ну вот, в общем, и все, сказал я. Сумка с бомбой этой бактериологической в машине у меня лежит, и вам надо срочно предпринимать что-то. Могут погибнуть тысячи людей.
Следователь старательно записывал и, повторяя за мной: «погибнуть тысячи людей», дописал и поднял на меня глаза. — Еще что-то добавить хотите?
Я пожал плечами. — Нет. Только вот люди эти, что бомбу сделали, как-то догадались, что она у меня, и встречу мне назначили по телефону. Но не пришли. А в камере мне сейчас один Микроб сказал, что они хотят, чтобы я сумку эту вернул им через него. Вот, в общем, и все.
Следователь повторил, записывая: — Вернуть через Микроба.
Поставил точку. Выпрямился. Подумал о чем-то и наконец-то заговорил: — Ну что, я вижу, вы молодец. Говорите правду. Это хорошо. Теперь меня послушайте. Вернее, вот что написано в этих документах. Он показал мне небольшую пачку бумаг. Это опросы и ответы на запросы, которые я сделал за эти два дня. Итак, первое. Двадцать девятого сентября вы попали в больницу. Вот заключение: трещина левой кости бедра, ушибы мягких тканей головы, повреждение барабанных перепонок. В общем, дело неприятное. Но излечимое. Подлечившись в больнице, вы вернулись домой. Долечиваться. На работу вам ходить не надо, у вас оформлен был больничный лист. И вообще ходить, как я понимаю, лишний раз не рекомендовано врачами. Но вы пошли на работу и устроили дебош. Позвонили в полицию и сказали, что убили человека. Опять оказались в больнице с повреждением той же ноги. После вы третий раз попадаете в больницу, опять с повреждением ноги, объяснив врачу, что в семейной ссоре с женой выпали из окна. Вот объяснения врача: продолжает неоднократно повреждать ногу, не дает заживать перелому, психическое состояние неуравновешенное, из больницы скрылся.
Следователь переложил бумаги и продолжил: — Вот что ваша сестра пишет. «Мой брат проживает один, без жены, и семейных ссор не имеет. Из-за травмы ноги он постоянно находится в больнице. Стал забывать закрывать двери квартиры и говорит, что это сквозняки. Ему необходим покой и лечение» — и так далее. В школе из отдела кадров дали характеристику: «Десять лет проявлял себя как ответственный и исполнительный педагог. Но после травмы головы поведение изменилось. Устроил пьянку на рабочем месте вместе с учителем труда. Утверждал, что убил его, и вызвал сам полицию в школу. Решением директора без справки от психиатра к работе допущен не будет».
Он снова посмотрел в бумаги. — А вот показания санитара из морга. «Я, такой-то, находясь на ночном дежурстве в помещении морга, а потом в комнате отдыха, ночью услышал шум и обнаружил пропажу тела из секционного зала. Тело принадлежало мужчине, скончавшемуся за день до этого от сердечной недостаточности. Похитителя я не видел, только автомобиль серый “Шевроле Ланос”, номер заканчивался на четверку и букву К». Следователь поднял на меня глаза - То есть ваш автомобиль. Есть еще показания соседей и жалобы участковому, что вы по ночам включаете сигнализацию автомобильную под окном, куда-то выезжаете по ночам и прочее. Также вас видела ваша коллега из школы гуляющим на городском кладбище. Имя свое просила не называть, так как опасается вас. Но ваши родственники утверждают, что захоронений близких вам людей на том кладбище у вас нет.
Следователь сложил руки на столе. — В общем, картина такая. С вами произошла трагедия на дороге. Вы получили травму головы. Рядом с вами погиб человек. Видимо, это сказалось на вашей психике. Вы говорите об убийствах, утверждаете, что сами убиваете коллег, даже в полицию обращаетесь. Вы регулярно повреждаете себя и говорите, что несуществующая супруга причина вашего падения из окна. И вот вы еще зачем-то ночью выкрали совершенно посторонний для вас труп человека, скончавшегося в больнице. Обмотали его скотчем и возите в багажнике своего автомобиля. А это, между прочим, уголовная статья, и не одна, если разобраться. У вас изъята большая сумма денег в валюте, и родственники не могут объяснить, откуда у вас такие деньги и зачем вы возите их с собой. С этим будем разбираться потом. Теперь еще вы заявляете о бактериологических бомбах и террористах. Александр Владимирович. К сожалению мы вынуждены отправить вас на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Находиться в обществе без наблюдения и лечения опасно. И для вас, и для окружающих. Разрешение на принудительное лечение от вас нам не требуется. Вы сейчас находитесь в неадекватном состоянии, хотя сами этого, возможно, не понимаете. Я надеюсь, что вы поправитесь, и все у вас будет хорошо.
Следователь встал и, смотря в мои ошарашенные глаза, ласково сказал: — Поправляйтесь, потом уже и поговорим.
Он нажал кнопочку на столе, и меня увели в какую-то комнату. Там меня ждали два здоровых человека в больничных халатах. Они одели на меня какой-то балахон с длинными рукавами, как у Пьеро из «Буратино». И мы на больничной машине уехали в специальную психиатрическую лечебницу, что в поселке Озерное Гурьевского района.

Глава 25. Конец истории
Ну что еще рассказать. Я уже здесь второй год. В психиатрической больнице есть свои минусы и плюсы. Меня часто навещают и сестра, и мама. Они передают мне привет от коллег из школы. Врачи ежедневно дают лекарства, после которых мои черно-белые советчики пропадают. Правда, ненадолго. Они тут кстати у многих есть.
Я вынужденно жду выздоровления, непонятно правда от чего. Но лечащий врач говорит, что я еще болен, но скоро мне станет лучше. Хотя в голове у меня абсолютный порядок. И нога давно зажила. И вообще я чувствую себя абсолютно здоровым человеком. И нас таких тут, кстати, немало. Ну, это конечно другая история.
Вы спросите: а что ж там про флаконы с бактериями? Я отвечу: раз в городе не случилась эпидемия, значит, этот Варнаков, пусть земля ему будет пухом, не бросил эти страшные колбы в воду. Он, видимо, решил обмануть тех террористов, кто пытался его нанять. Ну а дальше что случилось — вы знаете. Я, что бы спасти людей, делал что мог. И в результате оказался тут.
Деньги, этот злосчастный миллион без девяти тысяч, так и лежат в вазоне в мастерской у Григорьича. Когда меня выпишут, я к ним даже не прикоснусь. А десять тысяч вроде бы лежат в полиции или отдали сестре, все забываю спросить. Деньги меня теперь совсем не интересуют.
Поэтому я попросил сестру привезти мне блокнот и ручку и, пока нахожусь тут в лечебнице, написал эту историю. И смело ее публикую. Теперь я знаю, что Сенека был прав. Деньги — это или ничто, или зло. Особенно, если это чужие деньги. И Ангелы кстати, с этим тоже согласны.

Калининград. Июнь 2026 г.

ОТ АВТОРА:
Если вы дочитали до этой строки — спасибо. Буду очень благодарен, если вы добавите произведение в библиотеку, поставите лайк и оставите короткий отзыв: что понравилось, какой момент зацепил, кого из героев хочется увидеть дальше. Даже две-три фразы помогают книге продвигаться, а автору — понимать, что история действительно нужна читателям и что стоит писать дальше.