Глазами сына

 Моему папе, Виктору Ивановичу Трушникову, посвящается
Боялся я электричества всю жизнь, после того как меня шибануло током. Ощущения, поверьте, остались со мной навсегда, и не самые приятные. И что меня потянуло укрепить расшатавшуюся розетку?! И естественно, я не туда сунул отвертку! Треснуло так, что в голове помутилось, и я плюхнулся на зад.
…Очнулся от нестерпимой вони - запах горелого дерева, прокисших портянок, табака (далеко не «Золотого руна»). Огляделся. Сижу на полу. На мне гимнастёрка и брюки галифе с синими лампасами.  Скорее всего, я в вагоне товарняка. Вдоль стенок  - ряды нар. Передо мной печка–буржуйка, в которой горит огонь. Гул голосов. Кучка молодых ребят в гимнастёрках.
-Ну, что, Виктор? Очухался? Знатно ты головой приложился, когда с нар навернулся! И как умудрился? Мы  думали, убился насмерть, бедолага! - услышал я сочувственный голос.
На меня смотрел молодой парень в гимнастерке.
- Слушай, я кто?  Где я? - сказал, мучительно морщась.
Он внимательно посмотрел на меня и изрёк:
- Ничего себе ты башкой треснулся! Мы едем из Еланских лагерей на учения, на запад. Ты, Виктор, ветфельдшер нашего конного взвода разведки, а я - Валерка, твой дружок из Тобольска, с одной улицы. Вспомнил?
Я поморщился и мучительно прошептал:
- Ничего не помню!
- Надо будет на остановке политруку доложить, чтобы в санчасть тебя определить,  – сказал Валерка.
Я пробурчал:
- Не надо никому ничего говорить!  Оклемаюсь сам...
Не зря я много читал о «попаданцах» в прошлые эпохи. Вот и меня угораздило после удара током попасть в тело отца, в то время, когда его везли на фронт.
Война идёт, и это июнь 1941 года. Надо вживаться, тем более я помню все, что папа рассказывал. Скоро нас разбомбят.
В это время   теплушка дёрнулась и остановилась.
В вагон впорхнул молодой военный в отличной гимнастёрке с парой кубиков на петлице.  Громким командным голосом он сказал:
- Товарищи красноармейцы! Собираемся на политинформацию! Важное сообщение правительства!
Развернул газету «Правда» и внимательно осмотрел лица собравшихся вокруг красноармейцев:
- Наше правительство сообщает, что мы не стягиваем войска в западном направлении, и сегодня, 14 июня 41 года,  я это подтверждаю! Наша часть движется в западном направлении только для участия в запланированных на этот год учениях войск РККА. Любые измышления будут трактоваться как панические и соответственно наказываться! Так что лучше помолчим!
Я осмотрел себя. Гимнастёрка как у всех, брюки галифе, но босиком. Увидел под нарами кирзовые сапоги с заправленными вокруг голенищ портянками. Учитывая, что все уже были в сапогах, я подтянул их к себе и, не раздумывая, натянул, не занимаясь портянками - потом заверну.
- Валерка! А лошади где? - спросил я.
Он помедлил и ответил:
- Витя, хоть мы и друзья, но обращайся ко мне при составе «товарищ старшина»! А лошади - в соседней теплушке. У меня здесь рюкзак подков. Так что знай! Кузнец в первой теплушке со всем хозяйством. Ты его знаешь, он тоже из Тобольска.
Так мы и катились не спеша. Но где-то через неделю, на рассвете 22 июня, все изменилось. Дико завизжала сирена паровоза, теплушка запрыгала и встала как вкопанная. Мы посыпались с нар. С улицы раздался крик: «Воздух! Все в укрытие!» Раздались глухие взрывы. Не верилось в реальность происходящего.
Все вместе мы высыпались из теплушки. Состав горел. Соседнего вагона с лошадьми не было - зияла воронка. Над эшелоном проносились самолёты с чёрными крестами, беспрерывно поливая состав из пулемётов.
Старшина рявкнул:
- Бегом в пролесок! Марш!
 Мы рванули в перелесок, который был в ста метрах. Пока бежали, самолёты вернулись, и до цели добежали только мы со старшиной. Легли на траву, отпыхиваясь. Старшина сказал:
- Всё, Витя, это война. А у нас с тобой из оружия только рюкзак подков – не мог я бросить государственное имущество. Вот ими и будем отбиваться от гадов. Дорога, Витька, у нас одна, на восток, так что, красноармеец Трушников, поступаете в моё подчинение, как старшему по званию. Приказ номер один – осмотреться на месте и подобрать все, что может пригодиться. Шагом марш!
Мы тщательно осмотрели все вокруг. Собрали тела погибших и стащили в лесопосадку. Ничего полезного, кроме нескольких банок тушёнки, фляги с водой, двух противогазов и пары сапёрных лопаток, не нашли. Выкопали неглубокую могилу, похоронили наших однополчан.  Знали наверняка, что никогда могилы этой не найдём.
Разожгли костерок, разогрели банку тушёнки, я переобул сапоги, навернув портянки (руки сами выполняли эту хитрую операцию), и пошли на грохот, который доносился издалека, с востока.
Шли лесами. К нам прибилась ещё пара красноармейцев из нашего эшелона, которые рассказали, что после бомбёжки их только двое и осталось, а больше никого  не встречали.  Оружия у них тоже не было. Оружейный вагон  был разбит.
Так мы и брели на восток, вслед за грохотом. Постепенно к нам  прибивались бойцы, а проходя по местам боев, мы обзавелись и оружием. Двигались организованной колонной, пока на нас не вышел политрук из другой части и не скомандовал:
- Отставить отступление! Окапываться и занять оборону!
Мы стали поспешно окапываться. Вырыли неглубокие окопы и залегли.
Вдруг я увидел выползающий из перелеска броневик и идущих за ним цепочкой немцев. 
- Огонь! - скомандовал политрук, и раздался наш нестройный залп.
Я целился из подобранной  винтовки в одного немца, идущего впереди, и он ткнулся мордой в землю. «Попал», - мелькнула радостная мысль. А потом разверзся ад: немцы открыли огонь из автоматов, а броневик поливал наш окоп из крупнокалиберных пулемётов. Рядом рванула граната. Перед глазами потемнело, и я потерял сознание. Очнулся от того, что меня теребили, и знакомый голос старшины кричал: «Витька, приходи в себя! Нас опять двое осталось!»
 Я пришёл в себя и увидел чумазое лицо  Валерки.
- Погнали, - скомандовал он, и мы пошли снова на восток.
Постепенно к нам прибились другие бойцы, мы обзавелись  оружием. Появился командир и скомандовал занять оборону.
Вскоре снова пришлось отступать, вновь обрастая людьми и оружием. Так продолжалось долго, пока мы однажды не услышали собачий лай и треск автоматов.
- Немцы прочёсывают! - сказал старшина, - надо прятаться!
Мы метнулись в лесочек, но тут же вляпались в болотину. А лай был все ближе. Я погрузился в няшу так, что только ноздри торчали и глаза смотрели. Видел, как на край болота вышли два немца с собакой осмотрелись и закричали:   
- Рус, ком!
Они начали стрелять в нас, постепенно снижая прицел.
Мы, не сговариваясь, выползли к немцам. Нас, хохоча, рывком поставили на ноги и, подбадривая пинками, погнали к дороге, по которой серо-зеленой гусеницей ползла колонна наших пленных.  В обозримом пространстве ни конца, ни начала колонны не было видно. Нас втолкнули в колонну. Мы встали в строй и медленно поплелись вместе со всеми.
- Откуда, братишки? - спросил молодой паренек с перемотанной окровавленными бинтами головой.
- Из эшелона, - ответил я.
- То есть повоевали!.. - заключил он.
За спиной периодически раздавались выстрелы. Мы увидели,  как в крайнем ряду упал боец в окровавленной гимнастёрке. Соседи его подхватить не успели. Зато успел немец, который, не поднимая автомата, нажал спусковой курок - и раздался выстрел. Боец затих на дороге, а идущие следом просто обходили его.
- Вот так они с нашим братом! Все равно сбежим, только надо удобного случая дождаться!  -  продолжил мой новый знакомец, - так что иди, пока можешь, и поддерживай соседа.
Так мы и шли, вернее, плелись, день за днем, подстегиваемые выстрелами. Пили воду из луж. Кормежки не было ни разу. Делились тем, что у кого было, а было ничтожно мало.
У дороги я увидел простреленный указатель «Белая церковь» - понял, где мы находимся.
Вечером нас загнали в разрушенную церковь и набили так плотно, что даже вдохнуть можно было с трудом. Раненые тоже стояли, сжатые соседями. Рядом стонал боец в густо залитой кровью гимнастерке. Я почувствовал, как он глубоко задышал и внезапно обмяк. Но тело продолжало стоять.
Дожили до утра. На рассвете ворота открылись, и нас криками «Шнеллер! Шнеллер!» выгнали на улицу. Следом вытащили умерших, разложили на траве. Их было  много, наверное, половина тех, кто остался. Нас опять сбили в колонну и погнали дальше. Лил проливной дождь…
Шли весь день, а к вечеру нас загнали в карьер, обнесенный по верху колючей проволокой, с пулеметами по периметру. Мы начали объединяться в «колхозы» по три-четыре человека. Так было удобнее отвоевать и удержать место посуше. Немцы через переводчика объявили, что разводить огонь нельзя - будут стрелять. Через какое-то время в «колхозе» неподалеку, закрываясь шинелями, разожгли огонь. Моментально пулеметная очередь положила и «колхоз», и тех, кто был рядом.
Однажды немцы сбросили в карьер тушу павшей лошади  и через мегафон прокричали «Эссен!» (Кушать), глумливо смеясь. Хотя туша уже подванивала, но через короткое время от нее не осталось и следа.
Так прошло еще несколько томительных дней. Счет им мы потеряли - не до того было. Люди умирали десятками…
В один из дней немцы пинками стали поднимать нас и выгонять из котлована. Вновь дорога, по которой ползла колонна людей. Мы все были скелеты, одетые в грязные лохмотья, которые  в полной тишине, прерываемой лишь выстрелами, тащились в неизвестность.
Так мы добрели до полевого лагеря. Квадрат колючей проволоки с вышками по углам. В центре - утоптанный плац, куда нас и загнали. Через ворота завезли  полевую кухню, и толстый немец стал черпаком раздавать густое варево, кому во что. Это была, исключая лошадь, первая раздача еды.
Те, у кого не сохранились котелки, подставляли пилотки, просто полы гимнастерок. Мы с Валеркой и пара человек, к нам примкнувшим, расположились с краю. Сегодня, как стемнеет, бежим, решили мы сообща, понимая, что нас гонят все дальше от фронта и возможности бежать может впредь не быть. Договорились, что Валерка поднимет, и будет держать «колючку», а встретимся мы в видневшемся вдали лесочке.
Стемнело. С вышек по территории лагеря стали шарить прожекторы, а мы подползли к «колючке». Валерка приподнял нижний край, а мы проскользнули на волю, отползли подальше и рванули к лесочку.
Внезапно сзади взвыла сирена, раздались выстрелы, стали захлебываться лаем собаки. Я бежал, насколько хватало сил, и остановился, только добравшись до леса. Я помнил, что папа остался один, но всё равно некоторое время подождал. Кто знает, может история даст «вилку» и все пойдёт не так.
Но, увы, так никто и не вышел, и я пошёл на звук журчащей воды. Вскоре вышел на берег речки и тут, на мое счастье,  увидел спрятанную в кустах плоскодонку. Я оттолкнул её и плюхнулся на дно. «Не спать!» - приказал я себе, помня, что папа уснул и нарвался на немцев, но слабость и лёгкое покачивание под плеск  воды меня укачало, и я уснул.
Проснулся от толчка и увидел, что лодка уткнулась в опору моста. А наверху, как и рассказывал папа, стояли немцы и, посмеиваясь, кричали: «Ком, Иван, ком!»
Я вылез на берег и поднялся к ним. На ожидаемый вопрос «Аус лагер?» ответил: «Найн, аус Вальд!» («Из лагеря? Нет, из леса»). Они, смеясь, пинками погнали меня вперёд, и вскоре мы подошли к нашему лагерю - недалеко я убежал.
Меня втолкнули в ворота. Я прошёл к тому месту, откуда бежал. Соседи, проснувшись, спросили: 
- Витя? Откуда?
– Погулять выходил!
Потянулись длинные, томительные дни. Однажды нас перегнали в стационарный лагерь, в котором  были настоящие бараки. Переодели в полосатую робу. Кормили один раз в день какой-то густой баландой, видимо, из комбикорма. Люди мёрли как мухи – просыпаешься и недосчитываешься  соседей: умерли ночью.
Утром нас выгоняли на плац и пересчитывали. Потом колонной гнали на работу. Мы проходили через маленькие деревушки. Люди провожали нас злыми взглядами и что-то кричали злобно вслед. Понятно было, что если сбежим, то помощи не дождёмся.
Нас выгоняли на огромные поля (я бы сказал «колхозные», но, скорее всего, принадлежащие местным жителям). Подъезжал грузовик, выгружали лопаты. Под строгим надзором охраны их раздавали нам,  и переводчик объявлял, что поле надо вспахать и разрыхлить так, чтобы комков не было,  до конца дня, а если не успеем, то будем работать ночью, а накормят по окончании работы. Охрана оставалась с нами. Выход за границы поля запрещён, наказание - расстрел.
Обычно было так: мы выстраивались в ряд и начинали копать, разбивая комки руками.  Работали ударно, и к концу дня поле было вспахано. Приезжал начальник с переводчиком. Он брал в руки горсть земли, мял и говорил: «Гут!» Потом по краям поля вбивались колышки, к ним привязывалась длинная верёвка, переводчик рявкал: «Становимся в ряд и идём по веревке друг за другом в след! В стороны не ступать! Дорожка должна быть шириной в одну ступню. Дошли до конца поля - и пошли назад».  Мы так и делали. За нами между длинными грядами оставались узкие, плотно утоптанные дорожки. Потом нам командовали сдать лопаты, выстроиться в колонну и гнали в лагерь, где  кормили густым клейстером из комбикорма.
Так продолжалось каждый день, только поля менялись.  Однажды у одного из пленных сломался черенок лопаты. Он подозвал надсмотрщика и показал поломку, тот ничего не сказал, но выдал новую. По возвращении в лагерь этого пленного выдернули из строя, привязали к козлам на плацу и стали избивать плетью. Мы слышали свист плети и крики избиваемого, которые вскоре стихли. Переводчик рявкнул: «Во всем должен быть порядок!» Ночью наказанный умер.
Умерших за ночь узников скидывали в грузовик и куда-то увозили.
В бараке собрались ребята из разных уголков России. Так продолжалось долго. Я проживал день за днем жизнь моего папы.
Спустя долгое время на поверке из строя выдернули человек десять, погрузили в машину и привезли на площадь какого-то немецкого городка. Нас выставили кучкой, а немцы в гражданском подходили и осматривали по очереди. Ко мне подошел немец в шляпе, пощупал мышцы на руках, поднял верхнюю губу, произнёс  удовлетворенное «Гут!», потом что-то сказал охраннику и, взяв меня за руку,  повёл к телеге, стоящей неподалеку. За мной привёл ещё двоих.
- Вот и продали нас, братишки! - сказал один.
- Как это? – недоумённо спросил я.
- Как раба, братишка.  Сейчас увезут на ферму, и будем работать на господина! - объявил он.
- Да брось ты, мы ведь не в древнем мире!
- Увидишь… - пробурчал сосед.
Вскоре мы въехали на территорию большого хозяйства.  Миновали огромный дом, подъехали к ряду приземистых бараков, откуда ощутимо несло навозом. Немец знаком приказал следовать за ним и завёл нас в один из бараков. Это был свинарник - стойла с копошащимися свиньями стояли рядами - показалось, что их больше сотни.
Хозяин завел нас в маленькую каморку, подошёл молодой немец и сказал по-русски:
- Жить будете здесь. Варить свиньям и кормить их - там,  сами это же жрать будете, так что повкуснее готовьте. И обязательно вывозите навоз, чтобы было идеально чисто, иначе -  порка. А если повторится - обратно в лагерь! Ферштеен?
- Конечно, - ответили мы и пошли устраиваться.
Нас было пятеро. Ни одного тоболяка. Ребята хорошие, все хлебнувшие и боёв, и лагерей.
Потянулись дни, наполненные работой в свинарнике. Одно было хорошо: ели мы теперь досыта. Кроме работы в свинарнике, нас периодически выгоняли на участок, где мы должны были рыхлить землю и протаптывать дорожки, как уже делали ранее.  Хозяину наша работа нравилась, и нас раньше времени перегоняли в барак, где было дозволено поесть того, что  готовили свиньям. Правда, однажды хозяин увидел, что стойла, на его взгляд, неидеально вычищены, и пообещал выпороть всех.
Наказание не  заставило себя ждать. Через пару дней приехал здоровый немец. На середине двора поставили скамейку и нас по очереди подводили к ней. Заставляли скинуть тюремную робу, укладывали животом, связывая руки под скамейкой. А немец, распустив длинный кнут, которым гоняли коров, хлестал по голой спине. От первого же удара из длинной раны начинала течь кровь, но он продолжал, пока хозяин не прерывал его: «Генуг!» (Довольно!).
Я был третьим. Услышал свист, и на спину как будто плеснули кипятком. Сознание помутилось,  и я очнулся только в каморке, куда меня перетащили товарищи. Несмотря на то что у всех спины были исполосованы в кровь, мы продолжали работать. 
Так тянулись дни и месяцы, а во дворе шел уже 1945 год. Настроение у немцев кардинально изменилось - они стали к нам относиться более мягко.
Так, несколько раз хозяин заходил к нам и, потрепав по плечу одного из нас, говорил: «Рус, гут рус!»
Перемену настроения мы поняли, когда однажды ночью услышали гул артиллерии.
- Наши наступают! Пора нам сматываться и идти навстречу фронту, - сказал я ребятам, и все согласились.
Мы начали готовиться. Подобрали несколько острых железяк, которые можно было использовать как ножи, и запас вареного картофеля. Достать гражданскую одежду, чтобы избавиться от полосатых роб, возможности не было. Решили уходить в ближайшую ночь. Барак последнее время не запирали, видимо, думая, что бежать нам некуда.
Стемнело, и мы спокойно вышли из двора фермы. Пошли по асфальту на запад, в сторону гула артиллерии. Шли ночь и весь световой день. К вечеру навстречу нам выскочил необычный автомобиль, похожий на наш «Газик», в котором сидели командир и красноармеец. Мы удивились, увидев на их плечах погоны (погоны в армии ввели в 1943 году, мы об этом не могли знать). Автомобиль резко затормозил, а мы выстроились вдоль обочины.
Командир выскочил на дорогу и с места заорал:
- Вот так встреча! Предатели родины гуляют! Рядовой ….,  расстрелять!
Красноармеец  не спеша вышел из машины и начал медленно передёргивать затвор автомата с круглым диском. Мы были готовы к смерти. Странно, но у меня никаких мыслей в голове не было, просто я помнил рассказы отца и не паниковал. Командир, помедлив, сказал:      
- Так, предатели, а тоболяки есть?
Я немедленно ответил:
- Я тоболяк!
- А где жил?
-  Под горой!
- А я на горе! Знатно мы вас били, подгорных!
Я сказал:
- Ну, это еще как сказать, кто кого!
- Ладно, некогда мне,  в Смерше  выяснят! Повезло, что есть тоболяк, - лезьте в машину!
Мы тут же забрались в машину. Приехали в какой-то лагерь - бывший немецкий. Нас передали командиру спецотдела и впихнули в барак. Как это было знакомо, но всё равно было обидно! Свои же!
Начались проверки. Меня несколько раз подряд заставляли рассказывать всё - от посадки в эшелоны, в Елани, до встречи с нашими бойцами на дороге. На допрос выдёргивали по очереди всех из переполненного барака, но не все возвращались.
Так продолжалось до апреля сорок пятого. В числах мы уже ориентировались. То есть получалось, что в плену я провёл уже четыре года…
Наконец нас построили, и полковник службы СМЕРШ торжественно начал говорить:
- Солдаты! Вы запятнали себя позором плена, но наш великий вождь товарищ Сталин дарует вам возможность в бою, с оружием в руках, смыть позорное клеймо предателей. Для получения оружия строем вперёд!
Мы двинулись к грузовику с оружием. Всем вручали автоматы ППШ и по два диска. Когда я подошел, мне вручили тяжёлый,  громоздкий пулемёт и пару дисков. Прозвучала команда «На стрельбище вперед! Шагом марш!».
Когда мы пришли на стрельбище, услышали:
- Автоматчики! По отделению к столам с оружием шагом марш! Пулемётчики, ко мне!
Пулемётчиков было трое. Лейтенант начал пояснять:
- Это пулемёт Дегтярёва с дисковым магазином. Диск на 47 патронов, есть сошки для прицельной стрельбы. Диск крепится вот так! К столу для снаряжения  магазина подойти!
И он показал: «Делаем так!»
Мы быстро нащелкали диски. «На позицию шагом марш!» - прозвучала команда.  Я двинулся к месту, обозначенному флажком. Пулемёт был тяжёлым и через пару шагов уже немилосердно давил плечо. Лег, расставив сошки, и прицелился по ростовой мишени. «Оружие к бою! Огонь!» Я нажал на спусковой крючок, выбирая пальцем свободный ход.  Пулемёт ощутимо затрясся, грохоча. Фигура мишени осталась стоять. Я перевёл прицел и дал ещё короткую очередь. Фигура упала. Восторг!
Теперь у меня в руках был послушный и надёжный друг.
Наш замполит объявил перед строем:
- Бойцы, из вас сформировали  штрафную роту, и мы идём на штурм Кенигсберга. Наступаем сразу после артподготовки. Попытка отстать будет расцениваться как дезертирство, и виновный будет расстрелян на месте. Это же касается и тех, кто попытается отступить!
Перед нами в некотором отдалении стояли высокие стены города-крепости, сам город был покрыт сплошными грибами взрывов. Грохот стоял такой, что невозможно было разговаривать. Мы просто не слышали друг друга.
Гром артподготовки стих. Мы замерли. Перед нами было метров пятьдесят открытого  пространства, дальше - ров и стены. Хорошо просматривался пролом в стене, густо озаряемый по краям вспышками выстрелов. По полю уже бежали ряды солдат с криками «Ура!». Замполит хрипло прокричал:
- На штурм, за Родину! Вперёд! Ура!
Мы рванули вперед, подбадривая себя криками  «Ура!». 
Стремительно пробежали это расстояние до стены. Краем глаза я видел, как падают мои товарищи, и ров, заполненный телами бойцов, видимо, первой волны штурмующих.
Я побежал к пролому по телам погибших, безостановочно поливая стену из пулемёта. Впереди пролом - передо мной никого. Внезапно я почувствовал резкий удар в локоть - и тут же острая боль в боку. (Пуля раздробила локоть, сплющила диск пулемета и вошла в бок, не дойдя до позвоночника пару сантиметров. Она оставалась на месте до конца дней, 49 лет.) В голове помутилось, и я потерял сознание…
…Очнулся. Сижу на полу в своей комнате, в руке отвёртка. Я дома, скоро придёт с работы жена, а мне на работу только завтра. За окном  солнце, то есть день.
Вот так за короткие мгновенья я прожил долгие четыре года папиной жизни.
Стал ли я любить и уважать его больше? Нет! Просто больше некуда! Я преклоняюсь перед памятью папы. Вечная память ему и всем, кто не дожил до Победы.




 








* Из лагеря? Нет, из леса
** Достаточно
*** русский, хороший русский
**** пуля попала в диск пулемета,  спаяв его, раздробила локоть и вошла в правый бок, не дойдя 2-х сантиметров до позвоночника. Папа проносил ее до смерти,  в 1994 году.