Сестры милосердия

    Юлия Друнина. "В шинельке".

       «В шинельке, перешитой по фигуре,
        Она прошла сквозь фронтовые бури…» —
        Читаю и становится смешно:
        В те дни фигурками блистали лишь в кино,
        Да в повестях, простите, тыловых,
        Да кое-где в штабах прифронтовых.
        Но по-другому было на войне —
        Не в третьем эшелоне, а в огне.

       …С рассветом танки отбивать опять,
        Ну, а пока дана команда спать.
        Сырой окоп — солдатская постель,
        А одеяло — волглая шинель.
        Укрылся, как положено, солдат:
        Пола шинели — под, пола шинели — над.
        Куда уж тут её перешивать!
        С рассветом танки ринутся опять,
        А после (если не сыра земля!) —
        Санрота, медсанбат, госпиталя…


               Выдержки из воспоминаний моей мамы.

        Наша дивизия вступила в бой прямо после пятидневного марша. Полковой медпункт развернулся в деревянном домике на берегу реки Оскуй севернее Чудова - это под Ленинградом. И начался бой. Тяжёлый, кровопролитный. Он продолжался под непрерывной бомбёжкой с воздуха. Раненые поступали днём и ночью. Врачи и фельдшеры работали по 20 часов в сутки.
        И вот воздушной волной в лазарете были выбиты все стёкла. Мы забили их досками, и продолжали оказывать медицинскую помощь раненым при свете керосиновой лампы. К концу первого дня боя из 24 санитаров носильщиков в строю осталось шесть. Нас бомбили уже не переставая.
        Потом в лазарете снесло крышу. И на раненых посыпались осколки стекла, земля, ветки деревьев. Мы стали переносить их в подвал.
        Но закончился керосин. Тогда для освещения операций мы стали жечь электрические провода. Закончилась вода... И мы топили снег. В котелках. И уже этим поили раненых. Они очень хотят пить, раненые...Им надо много пить.
        И мы выбегали под бомбёжкой, набирали снег, топили его, а его и топить не надо было. Земля горела всюду... У одного солдата была вырвана часть грудной клетки и задето сердце. Пока мы его перевязывали, он умер. Прошли годы, а его глаза до сих пор смотрят на меня. Ему было 20 лет.
        Тяжелораненых надо было увозить в тыл, а дорога одна. И по ней непрерывным потоком переправлялись войска, орудия, обозы с боеприпасами. Тут уже не до раненных! И вот наша Таечка Конюхова, старшая медсестра, выбежала на дорогу и, угрожая пистолетом, остановила первую машину. Мы погрузили туда наших бойцов - все это под непрерывным обстрелом.

        От разрывов бомб, снарядов и мин торфяные болота, а вокруг были торфяники, ходили ходуном. Артиллерия была на конной тяге. И когда полк менял огневую позицию, солдаты и офицеры на руках тащили не только орудия, но и самих лошадей, вытаскивая их из болотистой тины. За двадцать минут люди старели на двадцать лет, и после атаки становясь белыми, как снег. Но не прятались за спины товарищей.
         На моих глазах на мине подорвался сапёр, с которым я разговаривала пять минут назад. И ничего не осталось от него: лишь кусочки слизи, разбросанные по земле. Война - эта самая мерзкая страница истории человечества, та страница, когда человек превращается в зверя...

На фото: моя мама Малышева Татьяна Прокопьевна с моей бабушкой, Евдокией Емельяновной Малышевой. Фото сделано в июле 1941 года.