Солдат и девочка

          Последний сухой лепесток мёртвой розы, перевернувшись в пространстве, опустился на краешек запылённого подоконника, как изживший себя окончательно остаток прошлых мечтаний, истёртых из памяти. Ветка пожухшей березы, искорёженная и местами обугленная, едва не касалась окна и с порывами ветра втыкалась в стекло, продиралась с натугой наверх, прорезая мрак комнаты жалобным скрежетом, и, сорвавшись, стремглав отлетала к луне, круглой, плоской и бледной, как блин, распростертый кой-как по убогой поверхности чёрной тарелки, покрывала луну мелкой сеткой своих ответвлений и как будто её колыхала, беспрестанно дрожа, будто в предсмертных конвульсиях. Снова, снова и снова. Возвращается всё, пока движется: мысли, сомненья, слова, и единственно смерть остановка всему... Хм, ой ли?
          Шаг назад, поворот, шаг вперед, остановка... еще один шаг – в чёрную тишь пустоты за проёмом без двери... Очертания лестницы.
          Чернь топила ступеньки и будто струилась – лёгкий след сквозняка из той комнаты справа. Паутинка вздымалась, попавши в струю, извивалась, кружила... исчезла во мраке. Кружева лабиринтов ничтожной судьбы в лихорадочном поиске жизни и света. Строго наверх по прямой, шаг за шагом, беззвучно и ровно. Никаких отступлений.
          Ступенька, ступенька, ещё один шаг... поворот за перилами, шаг... уже наверху. Призрачный шорох правее у стенки и словно намёк на движение. Разворот на полкорпуса вправо. 
          Девочка...
          …в едва ощутимом мигающем свете луны, недвижно плывущей по небу в тусклом окошке напротив. То ли жизнь, то ли тень.
          Девочка дёрнула плечиком, быстро поправила лямочку платья, убежавшую вдоль по руке, и слегка отступила от стенки, в которую словно врастала, как барельеф, но снова вернулась и плотно притёрлась спиной, распластав свои ручки неровным крестом.
          – Твои шаги – я не слышала их, но внутри я их видела... сердцем... но не тебя. Скажи мне, ты есть? Ты живой, настоящий? Вдоль перил, вдоль перил, остановка – теперь до нее дотянуться рукой.
          Длинная светлая прядка чертила ей лоб, мёртвенно-белый, высокий и выпуклый, нависающий, будто бугор, над малюсеньким носиком пуговкой, впалыми, бледными щёчками и тоненькой линией губ, под которыми узко торчал подбородок; правый глаз был закрыт белой лентой повязки, но его интереснее левый казался, который... который был пуст, поначалу привиделось... Но нет же, он был совершенно без цвета, чем-то подёрнут как будто – и мёртв. Не иначе бельмо.
          – Там, внизу, живой кто-то есть? - спросила так тихо, что расслышать едва удалось лишь следя за движением губ.
          - Хм, уже никого.
          - Хорошо... хорошо.
          Она вновь передёрнула плечиком, придержав непокорную лямочку пальцем.
          – Ты ведь не хочешь меня провести через лестницу, так? – сказала она с такой интонацией, будто сама удивлялась вопросу. – Это же глупо. Ты пришёл, ты всё сделал, теперь уходи: меня нет для тебя...
          Поворот...
          – Нет, постой!.. На минутку.
          Поворот в обратную сторону.
          – Ответь мне... пожалуйста: они умерли тихо?
          – Они умерли быстро.
          – Я в смысле: без боли?
          – Без боли.
          – Ты знаешь за них?
          – За себя: боль и смерть были вместе.
          Звук, похожий на свист... или писк, или смех? Или разом всё вместе?
          – А мне было больно, - сказала она, - немножко, но больно. Немножко за них и немножко за всех, а потом за себя.
          – Это «множко» уже.
          Она точно хихикнула.
          - А за тебя, если честно, мне не было больно.
          - Хм.
          - Тебе ведь это не нужно, ведь так? Всем нужно, но не тебе.
          - Хм... может быть.
          - Понятно, понятно: тебе всё равно.
          Поворот головы в направленья окошка... и тотчас в окошке багрово блеснуло... Раз... два... три... четыре... Наконец громыхнуло, раскатисто, долго. Потом вдалеке началась трескотня: та-та-та... та-та-та... Вновь тишина. 
          Пора уходить.
          Шаг назад...
          – Хорошо, понимаю, тебе надо идти. Уходи... нет, ответь мне еще! Крови много внизу? Мне запах её... липкий такой и тошнотный... бррр... - передёрнулась вся, - он немножко пугает.
          – На лестнице нет и под лестницей тоже. Если спустишься вниз и пойдёшь вдоль по стенке, дальше будет буфет, обогнёшь его слева…
          – Хватит, я знаю, могу напрямки: через переднюю, там крохотный будет такой коридорчик, два шага лишь сделать – и сразу же дверь; но я не уйду, буду здесь дожидаться. За мной же придут? Или нет, ты не знаешь?
          - Здесь людей больше нет - ни местных, ни тех; я проверил весь хутор, эти были последними. А завтра будет туман и под покровом его, как я думаю, наши сюда придут закрепляться. Они тебя выведут.
          - Но не ты, - сказала она утвердительно.
          - Но не я.
          - Понимаю.
          - Что понимаешь?
          - Ты солдат, убивать твоя работа. Если ты будешь спасать, то кто убивать тогда будет? Спасать должны другие, те, кто идут за тобой, за такими, как ты. У каждого своя работа.
          - Они тоже солдаты.
          - Но не такие, как ты.
          Скрип доски под ногами – движения нет: устала всё время по струнке стоять и невольно просела чуть-чуть, подломившись в коленях.
          Бессмысленно всё: пора уходить.
          – Меня заберут в детский дом? - откуда-то, словно бы издали, - из самой глубины её существа, - спросила она, взметнув вперёд руку, и голос её был настолько бесчувственным, как если бы этот вопрос соскочил невзначай. Или был её главным вопросом на всю её жизни.
          – Не знаю наверное; а куда забирают ещё беспризорных детей?
          – Но я ведь калека! – почти прокричала она и враз захлебнулась. Закашлялась сдавленно,  горло сомкнула руками и сжала... и фыркнула злобно, вернув себе голос. – Я ведь калека, не как все другие, меня завсегда отделяли от всех; только папа и я, пока папа был жив... а там... там люди живут, как по списку, и я в этом списке последней стою.
          – Это всего лишь вопрос отношения.
          – Фи! Эту дурь уже слышала раньше – от тех, кто никак относился ко мне. Дураки все набитые, вот кто они! Ты ко мне – я к тебе, ты никак – я никак… Но ты не дурак, как мне кажется… вроде, так скажи мне по-честному, если ты сможешь, как если б себе самому ты сказал: моего отношения? Их? Или между собой?
          – К тому отражению в зеркале, что видишь напротив себя.
          – Но я ведь почти что слепая, а ты говоришь!
          – Лучше зеркала нет, чем то, что внутри, а его-то ты видеть должна. А если не видишь, ты вправду слепая.
          – А ты своё видишь?
          – У меня отражения нет.
          – А зеркало есть?
          – Я и зеркало вместе.
          – Понятно тогда.
          – Хм...
          – Нет, правда понятно!.. И не надо смеяться: мне страшно становится.
          – Я не умею смеяться.
          – А то!
          – Хм... а до этого не было страшно?
          – Да... пока ты их всех не убил. Потом понемножку мне стало не страшно.
          Вздохнула, вздохнула... вздохнула ещё. По стенке скользнула спиною и, сжавшись в комочек, присела на корточки... медленно, медленно. Поправила платьице ладно, надвинув подол до мысков своих туфель, коленки сомкнула руками и слабенько, как через силу, скривив книзу краешки губ, улыбнулась в себя... медленно, медленно.
          Неверная линия жизни: куда не свернёшь, всюду будет тупик.
          Бессмысленно всё… да и муторно... чёрт.
          Назад, поворот...
          – Нет, ещё на минутку останься, ты можешь?
          – Могу.
          – Ага, хорошо, хорошо... хорошо... хорошо... – Она задыхалась. Вздыхала, вздыхала и вновь задыхалась. – А вот ты скажи мне, но правду скажи, чтоб было по-честному всё, как у взрослых...
          – У взрослых – по-честному?
          – Разве не так?
          – Хм!
          – Ладно, ага... что я?.. Ага! Вот что! – сказала она, и подобие немощной, жалкой улыбки – надежда в обнимку со страхом – слегка растянуло ей тонкие губы, без капельки крови внутри. – Тут девочка мне говорила, – не знаю, врала или нет, – что глаз мой с бельмом – его вылечить можно; убирают бельмо, говорила, в какой-то больнице... профессор там есть, операция... что-то такоё. Не знаешь, врала или нет?
          – А разница есть для тебя?
          – Как это так?.. Почему это так? Объясни!
          – За тебя не заплатит никто.
          Вздохнула, вздохнула... вздохнула ещё... и снова вздохнула, и снова, и снова. Напрасные вздохи, напрасная жизнь.
          – Я знаю, я знаю, я ведь теперь сирота – это хуже, чем даже бельмо, – промолвила тихо она, безжизненно свесив на грудь свою голову. – Но... вот я подумала только – вот дура, наверное! – что, может... что, может, тогда государство заплатит? Ведь так получается как бы, что если ребенок – вот я – сирота, то так получается как бы, что я... государственный как бы ребёнок. Не так получается, нет?.. Может, я дура набитая, дура...
          – Нет, ты не дура.
          – Смеёшься?
          – Ничуть.
          – Ага, получается значит, не дура, раз ты говоришь... И что получается, значит?.. Точно, ага! Получается, значит, что вроде бы как бы теперь государство мне вместо родителей, - так получается, так? – а оно всех богаче!.. Наверное... думаю... И если родители всё с себя снимут, чтобы ребёнку помочь своему, до ниточки каждой – и больше, наверное, - государству не надо себя раздевать, чтоб вылечить глаз мне. Всего лишь чуть-чуточку дать, лишь кроху ничтожную, самую малость! Один фейерверк, что пускают на праздник, наверное, стоит дороже, а сколько их... хлоп, хлоп – всё в воздух уходит; а тут... как бы свой, получается как бы, ребёнок – и вовсе не воздух. Или, ты скажешь, не так получается? Как бы ничейная я, и никто не в ответе? Скажи мне, скажи...
          – Ты знаешь сама.
          – Нет, я не знаю... Не знаю, не знаю!
          Вниз по ступенькам. Беззвучно, бесследно.
          Жизнь тянется к жизни, движенье рождает иное движенье, а пустота остаётся всегда в пустоте. Невозможно то изменить, что тебе неподвластно.
          – Государство теперь мне родитель, ведь ты согласился! – сверху кричала она, на коленях приблизив себя к балюстраде из вычурных крашеных столбиков, втиснув лицо в них и с жалобным трепетом вытянув руки. – Почему же оно не заплатит тогда?!
          Остановка...
          Напрасно и глупо.
          Вниз по ступенькам.
          Опять остановка...
          Она ведь не видит себя, разве не так? Однако же делает в точности так, будто бы видит. И думает...
          Думает?
          Хм.
          Крутой поворот.
          – Государство не может платить за тебя: оно материально не существует; государство - лишь слово такое, рукой до него не дотронешься. Но за словом скрываются люди, чиновники - они-то и есть государство по сути - и для них ты чужая. Для них тратить лишние деньги на вас, сирот, беспризорных, в корне бессмысленно: за вашими спинами нет никого.
          – Так, может, убить меня лучше? Проще... дешевле…
          – Ты разве – живая?
          – Как это так?! Объясни, объясни!
          – Девочка, слушай меня: я ухожу.
          – Стой! Подожди! - вскрикнула громко она и так надавила собою на столбик, вверх распрямившись и даже привстав, что вся балюстрада, немного накренившись, жалобно скрипнула.
          Сразу поникла вся, скуксилась, сжалась, словно в размере уменьшилась вся.
          Медленно вниз опустилась, почти распластавшись всем телом по полу, ножки расставила несколько врозь и личико, съёжив в трагической мине, в руки уткнула, спрятав его в перекрестье локтей. 
          – Голова – она кругом идёт: ничего не пойму… ничего, ничегошеньки...
          – Голова не поможет тебе. Как не помогут тебе все эти позы, все жесты твои и движенья. Зорко взгляни на своё отражение: что ты там видишь?
          – Как это: видишь? Кто это? Где?
          – Хм...
          – Я... вижу? То есть я, то есть я… Я!
          – Ты… То есть ты… Хм, дьявольщина!.. Девочка, слушай, я ухожу. Слышишь меня?
          – Стой!.. Нет... Что это я?!. То есть я, то есть я!.. Я… то есть я… Вижу… Я вижу, я вижу себя! – вскрикнула громко она, будто бы точно себя рассмотрела; в то же мгновение, булькнув, запнулась, словно бы ком подступил к её горлу. Всхлипнула. – Мамочки, мама! – Всхлипнула вновь; грубо утёрла свой нос кулачком. – Больше не вижу уже ничего… Я мертва от рождения, так получается?
          – Девочка, я ухожу...
          – Всё?.. Это всё?
          – Всё. Это всё.
          – Уходи... уходи уж, теперь уходи. Слышишь меня?! Уходи поскорее! – с гневом вскричала она и вся изнутри встрепенулась от злости.
          Гнев – хорошо: может статься, ей есть зачем жить. Если все направления - это тупик, и кажется, незачем жить, нужно себя разозлить до кипения; злость не против других - против себя самого, и тогда проломиться возможно сквозь тупики и преграды любые. Возможно... возможно. Хм.
          – Уходи, я поплачу немного, - сказала она, успокоившись вроде. – А когда за мной ваши придут, зубы сомкну – и ни звука. Зачем?
          – Твой, девочка, выбор, а я – ухожу.
          Прямиком через холл… коридор, как коробка… запахи плесени, грязи, и сырость кругом… Остановка на миг.
          Ни плача, ни шорохов из-за спины. Хорошо.
          Дверь наружу открылась беззвучно и мягко, и сразу ударила свежесть в лицо. Тихо, прохладно, темно и свежо… А ветер как будто утих, да и ладно.
          Взгляд назад через плечо. Автоматический, быстрый - и безучастный.
          Всё бесполезно. Жалкая тень обречённой судьбы: ничего назади, ничего впереди. Лишь только сплошные метания меж тупиками.
          Калитка без звука закрылась. Только вперёд!
          Легко по дорожке от лунного света по ровно подстриженной гладкой траве. Кто её стриг? Когда? И зачем? Иллюзия жизни. Глупо безмерно. Обмануть себя просто, с другими сложней.
          Жизнь лишь в движении, только вперёд.
          В подлесок... дорога потом… темнота…
          Кругом темнота. Навсегда темнота. Непроглядно и скучно.
          – Убивай! Убивай их почаще и больше! Всех убивай! Пей по-любому их кровь! Месть от меня! за меня!
          Поворот.
          Раскаты девичьего звонкого голоса терялись в верхушках деревьев и только лишь звон оставался в ушах. Слепая и гулкая ночь. А скоро рассвет и туман... Ненадолго, а значит, надо спешить... Хм... хм... Надо, надо, нельзя пропустить...
          Хм.
          Всё напрасно...
          Ой ли?.. Хм... хм.   
          Скорым бегом назад, приминая траву. С ходу махом единым на гребень ограды. Сквозь кустарник... дальше меж грядок, поросших бурьяном. Дорожка из плит… вся в цветах по бокам, лиловых и сизых.
          Бледный контур её различался, как призрак, хоронясь под дощатым навесом по центру крыльца. Сжав ручонки в замок и с силой притиснув его к подбородку, она то кричала, срываясь на визг, то выла, стонала, а то вдруг смеялась и плакала вместе.
          – Убей их всех, всех до единого! За меня отомсти, за меня! За меня и за папу!
          – Живя в прошлом, в нём и останешься, девочка.
          Она враз осеклась.
          – Что… что ты сказал?
          – Что есть месть для тебя: конечная цель или поступь вперёд?
          – Я… я не знаю… Нельзя, значит, мстить?
          – Можно и нужно – если этим сметаешь ту стену, препятствие, за которым начнётся движенье вперёд, к твоей будущей жизни. Тогда это правильно.
          – Ага, значит, можно… Ага, хорошо…
          – Но что - твоя месть? Это путь в никуда. Отомстив, ни прошлое ты не исправишь, ни задела не сделаешь в новую жизнь. Твоя месть - только боль, только гнев и только отчаяние. Пройдёт - и останется лишь пустота. Что умерло, то умерло, что тебе неподвластно, то тебе неподвластно, с этим нужно смириться. И только тогда ты способна к движению. К движению в жизнь... настоящую жизнь.
          - Получается, месть - это плохо?
          - Ты слушаешь плохо.
          - Прости, я, наверное, глупая, - осторожно носом шмыгнула, обхватила плечи руками, поёжилась. Холодает к утру.
          - Ладно, ещё повторю. Если месть - освобожденье от прошлого, это нужная месть. Но это не про тебя.
          - Почему? Расскажи, расскажи мне, пожалуйста.
          - Жизнь - это движенье вперёд. Если ты встал, то вместе с тобой встала и жизнь. Ты вроде бы жив, но не живёшь...
          - Погоди, погоди, я понимаю тебя, - перебила она. - Это когда говорят: ты существуешь, а не живёшь. Мне не раз говорили... Это так, это так? Я права?
          - Это так.
          - Продолжай... пожалуйста, очень прошу.
          - Когда месть - избавленье от пут, когда ты всем своим существом рвёшься вперёд, но месть тебя держит, тянет назад, и ты не можешь двигаться дальше не отомстив, - мсти, скинь с себя путы и двигай вперёд.
          - А я?.. Как же я?
          - Ты хочешь мстить всем без разбору, какой в этом смысл? Ты что-то этим изменишь в себе, к своему отношению к миру, всему окружающему? Ты сама себя заточила в темницу обиды и боли, где месть для тебя самоцель. То есть весь смысл твоей жизни заключается в мести... Ладно, пускай ты насытилась местью - что дальше? Ничего впереди, ничего назади. Будешь вновь ковырять свою память и ничего-то ты там не найдёшь, кроме тех же обиды и боли. Замкнутый круг. Так и останешься в прошлом ты навсегда. Твоё прошлое – это петля: из неё не найдёшь ты пути в настоящее. Сотри все следы назади, как и не было их, и ни взгляда, ни мысли назад. Следы прошлой жизни, как тьма за спиной, – нельзя ни замедлиться, ни оглянуться: невзгоды и радости прошлого тянут магнитом к себе и держат тебя, как цепкая тина, и встретиться с ними порой всё равно что столкнуться нос к носу с покойником. Но с умершим сплясать не получится.
          Набежал предрассветный сырой ветерок, с пустыря за околицей потянуло полынью; звёзды гасли одна за другой, напоследок лучисто мигая, лунный блин на глазах застелился молочною мглой. Всё вокруг расплывалось в белёсом тумане и будто дрожало. Тьма отступала на запад. Скоро заря.
          Она резво вскочила, оправила платье.
          - Я в дом пойду, кофту надену и сразу в сарай: там погреб глубокий; он целый, не знаешь? Я там не была со вчерашнего дня, как эти пришли... а что-то взорвалось, я слышала, рядом.
          - На той стороне, за канавой, в дом прилетело. Сарай твой целёхонек.
          - Хорошо, - улыбнулась; немного замялась, но тут же, упрямо мотнув головой, как бы сама себя переспорив, уверенным голосом произнесла: - У тебя есть что покушать? Могу поделиться. У меня запрятано в погребе много всего: закрутки, картоха, арбузы мочёные, даже есть сало... немного осталось.
          - Хм, мне не надо... Спасибо.
          - Спасибо тебе.
          - За что?
          - За то, что теперь я мстить не хочу, хочу просто жить. Не знаю, получится у меня или нет, но очень хочу.
          – Ладно тогда. Я пошёл.
          Светало; ползучий туман липкими клочьями цеплялся за ветки деревьев, расползался между кустами, мягко струился по грядкам, округ заволакивая всё пеленой, сизоватой, словно клубящейся.
          Туман нельзя пропустить, иначе не проскользнуть по "открытке" до позиций противника на лесистом пригорке за балкой. А он ненадолго, часа через три рассосётся как не было. Надо спешить.
          Поворот.
          - Стой, последний вопрос. Можно?
          - Ладно, давай.
          - Там, в доме... где мертвяки? В комнате слева?
          - Страшно?
          - Ужасно!
          - Хорошо, я сам за кофтой схожу; где она?.. И, может, ещё что-то взять?
          - Ничего. В погребе есть одеяло, кровать, мне будет не холодно. Я привыкла уже.
          Со страдальческой миной, переминаясь с одной ноги на другую, она мелко дрожала - то ли от страха, то ли её пробрало до костей утренней свежестью, - и казалась такою покинутой, жалкой, как если б осталась одна-одинёшенька на перекрёстке, богом забытом, где много дорог, но все они, как сговорившись, ведут в никуда.
          Хм, чёрт, чёрт, чёрт... чёрт.
          - А меня заберут, это точно? - вдруг, вскинув голову, словно очнувшись, сказала она таким изменившимся голосом, отчаянным и вместе покорным, что вопрос её словно завис визуально перед глазами, рябя, колыхаясь в ползущем тумане. Ничего назади, ничего впереди. Безропотно и безнадёжно. Мрак, темнота, бесконечный туннель, почему-то неизменно ведущий туда, где смех не бывает без слёз, а радость переполнена болью.
          Хм... хм...
          Чёрт, чёрт, чёрт...
          Ну, хватит! Довольно. Всё к чёрту катись...
          - Я тебя выведу. Давай собираться. Что с собой заберёшь?.. Думай скорее.
          Она аж подпрыгнула. Засветилась вся изнутри, загорелась, уши и щёки её, секундой назад бледней полотна, в возбуждении радостном враз покраснели; растерянная и счастливая, заметалась на месте, а руки её в то же время нервно скользили по узким бокам, туда и сюда, - от волнения, видимо, пот проступил на ладонях, и она с силой тёрла ладони, очевидно, тем самым себя успокаивая. Затараторила быстро, бесперебойно. 
          - Я сейчас, я сейчас! Мы вместе пойдём? В дом, я там быстро-пребыстро; а потом нам нужно в сарай: покидаем еду на дорожку и погреб закроем дерюгой. Не забудь! Только учти, там терник кругом, у сарая, не поцарапайся.
          - Хм, будет исполнено.
          - Спасибо, спасибо тебе!
          - Да ладно.

                ***
          Туман опускался к земле, редел на глазах, открывая густые, росистые травы бескрайней заброшенной пажити. Небо местами открылось и в беловатых просветах хаотично клубились барашки, сбиваясь в нестройные стайки, и яркое солнце, как господин над всем миром, уже расстилало свою золотистую властную длань от горизонта до горизонта. День занимался.
          Хутор давно потерялся из виду, оставшись далеко позади. Она, крепко вцепившись рукой за подсумок разгрузки, каким-то неведомым образом всё время пути двигалась в ногу, ни разу не сбившись. Хм, а она молодец.
          - Мне кажется или мы кружим немного? - осторожно спросила.
          - Напрямую, через посёлок, нельзя было идти - там серая зона, и не только чужие там будут опасны, наши тоже на нервах. В тумане пойми, кто враг, а кто свой. Поэтому топаем мы вкругаля, дали значительный крюк.
          - Понятно.
          - Так, слушай сюда, туман почти рассосался, и скоро мы станем как на ладони; так что берём строго вправо - там лесополка, пойдём вдоль неё, хоть как-то укроемся. Дорога, конечно, слегка удлинится, но безопасность важнее.
          - Как скажешь.
          - Ты не устала?
          - Немного... чуть-чуть.
          - Потерпи. До наших немного осталось.
          - Ничего, ничего, я крепенькая, мне ничего... я даже люблю много ходить...
          То радостно и возбуждённо сияет, говорит неумолчно, не остановишь, а то ни с того ни сего в ступор впадает, замыкается и умолкает надолго: сознание, что с каждым шагом она рисует новую дорожную карту судьбы, покидая столько привычную, но в одночасье разрушенную до основания жизнь, по-видимому, пугало её и одновременно вселяло надежду. Неизвестность кровь столько же студит, сколько её будоражит. Хм, что же, девчонка, двигай смелее, только кочки под ногами дают почувствовать дорогу жизни во всём её многообразии.
          Ага, вот и развилка. Теперь нужно налево, а дальше свернуть и по осокой заросшей тропинке следовать вдоль мочажины, и так до берёзовой рощи. Ладно, до расположения наших уже недалёко; пожалуй, стоит устроить привал перед последним рывком.
          - Передохнём, здесь вроде спокойно.
          Вместо того, чтобы сразу присесть, засуетилась, доставая из своего рюкзачка разную снедь и аккуратно распределяя её по льняному, с замысловатой красною вышивкой, нескончаемо длинному рушнику.
          - Эх, жаль, хлеба нет, - с сожаленьем сказала, повертев в руках банку с перекрученным салом, - а то бы с намазкой так вкусно бы было!.. И очень полезно.
          - У меня есть сухари.
          - Ну-у, сухари... Ладно, давай.
          Деловитая... и хозяйственная. Хм, молодец.
          Вдалеке, с юго-западной стороны от посёлка, загромыхало, началась стрелкотня. Где-то бой завязался. На востоке, у наших, как будто всё тихо. Хм, хорошо, точно проскочим.
          - Угощайся! Солдат должен быть сытым, - протянула сухарик с намазкой, не обращая никакого внимания на звуки разрывов и автоматные очереди. Привыкнуть можно даже к страданиям.
          Да-м...
          Говорят, что жизнь без мечты абсолютно бессмысленна. Неправда, куда бессмысленней будет слепая мечта без какой-либо жизни. Значит, жить нужно... ей.
          - Слушай, не знаю куда тебя заберут и как твоя жизнь сложится дальше, но я заплачу за твою операцию, сколько бы это не стоило. Сам всё решу; у меня в Москве есть завязки хорошие.
          - Правда? - ни капли радости в голосе; как-то по-будничному произнесла. Немного задумалась, нос почесала. - У тебя дети есть?
          - Нет.
          - А жена?
          - У меня нет никого.
          - Не удивительно.
          - Почему?
          - Ты такой одинокий. Я бы даже тебя пожалела, но тебе это не нужно. Тебе всё равно.
          - Хм... Давай собираться.
          Сложила всё в рюкзачок, а сухари, в рушник завернув, попыталась всучить.
          - Возьми, возьми... а ещё намазку возьми, тебе ведь понравилась.
          - У меня всего есть довольно. Тем более скоро будем у наших, там дозаправлюсь провизией... Ладно, пошли.
          На этот раз не стала цепляться за хвостик ремня от подсумка, а, протянув несмело открытую руку, терпеливо стояла, ожидая ответной реакции. Хм, так-то лучше. Значит, друзья.

                ***
          Дозор впереди. Наши. Дошли. Кто б сомневался.
          - Теперь ты вернёшься назад?
          - Разумеется.
          - Скажи, а если они тоже придут, тебя не сумеют поймать, это так? – внезапно спросила она, и не было видно улыбки её – улыбку её было слышно. 
          – Это так.
          – Хорошо, хорошо… А если вместо тебя поймают кого-то другого? Кто придёт, как ты говорил, закрепляться?.. В плен возьмут... будут пытать, издеваться...
          – Не я придумал ваш мир. 
          – А если бы ты?
          – Этого мира не было б вовсе.
          Ветер ума гонит вперёд, никаких остановок.