Тот, кто вернулся

Сознание возвращалось не сразу, толчками. Словно кровь, которая почему-то не вытекает, а втекает в рану из грязной лужи, из слякоти под чьими-то ногами, из красной капели с крыш. Я слышал, как где-то совсем рядом течет вода. То ли сосульки плавятся, то ли идет дождь. Но на меня не капало. Чувствовал, как тает снег под ладонями и под щекой. Настоящий, холодный и колкий снег. Как давно я не ощущал ничего подобного! Я лежал на боку под светлеющим небом, в ушах еще фонил серебряный стон Бездны, а моя одежда – я даже не сразу понял, во что именно одет – промокла насквозь.
А с высоты – какое странное, тоскливое дежавю – смотрела огромная, желтая луна с как будто нарисованным на ней лицом. Я даже различал глаза, темный кратер носа, кривую, черную ухмылку. Она молчала и медленно растворялась в утреннем свете.
Я понятия не имел, какой сейчас год или век, зима на дворе, ранняя весна или поздняя осень. Но видел, что светает, а я лежу на крыше какого-то бунгало, судя по всему, частного, потому что внизу виднелся  сарай, а рядом с ним – дерево. Сучья – черные, без листьев, но с обрывками карнавальных разноцветных флажков. Я понимал, что пока утро окончательно не грянуло, надо убираться подобру-поздорову. А главное, промерз до костей и дрожал, как вылезший из проруби щенок, каким, собственно и был. Не щенком, конечно, но озябшим, непонятно с каких небес упавшим человеком в мокрой одежде не по сезону. И, вероятно, без денег и документов. Или? Я торопливо ощупал себя. Сначала лицо – мое или не мое? Да кто ж его знает... Вскинул руки к голове – наушников нет. Странное ощущение, как будто в уши задувает ветер. Потом, чуть ли не в панике, вывернул карманы тонкой байковой куртки и холщовых штанов. Из них выпала какая-то чушь: обрывок пластикового браслета, погнутая инъекционная игла в пластиковом колпачке, камешек, бетонная крошка.
Выругался сквозь зубы и тут же закашлялся. Голос прозвучал глухо, хрипло, незнакомо, а после кашля во рту скопилась липкая мокрота. Я сплюнул на снег. Не кроваво, вроде бы, хотя в сером сумеречном свете и не разобрать. Но если проторчать на этой крыше чуть дольше, воспаление легких мне обеспечено.
Я поискал глазами, где можно спуститься. Никакой приставной лестницы, разумеется, не обнаружил, но ветка дерева протянулась почти до края, и, не раздумывая, я ухватился за нее. Обдирая пальцы и ладони о грубую кору, начал слезать, но тело слушалось плохо. Оно казалось новым, неразношенным. Или наоборот – чем-то вроде старой одежды с чужого плеча, для кого-то из прошлого – родным и удобным, а для меня непривычным. Где-то тесноватое, где-то болталось, будто сшитое не по мне... Руки дрожали от напряжения и в какой-то момент предательски разжались. Последние два метра я просто пролетел и приземлился на что-то мягкое. В кучу прошлогодних листьев, слегка присыпанных снегом.
Поднялся не сразу. Сперва лежал, хватая ртом холодный воздух. Потом перевернулся на бок, встал на четвереньки... Выпрямился, отряхнулся и пугливо прислушался: не залает ли поблизости собака? Не скрипнет ли дверь? Не вспыхнет ли сторожевой прожектор? В окне бунгало уже затеплился тусклый свет – вероятно, ночник – и нарисовалась чья-то темная тень, просовывающая руки в рукава.
Я не стал дожидаться, пока хозяин или хозяйка дома выйдет во двор, а перевалился через низенький забор, увяз по щиколотку в снегу и мокрой траве и почти бегом выбрался на дорогу. Я шагал вдоль черных изгородей и спящих машин, кутаясь в мокрую куртку и обнимая себя руками, чтобы хоть немного согреться. К счастью, это оказался не пригород, а старый район малоэтажной застройки, почти в центре города. Где-то совсем рядом шумела скоростная дорога. За плоскими крышами маячила башня «Телемедиа», по которой, как огни по рождественской елке, струилась световая реклама. По сердцу, как осколок стекла, полоснула бессильная ненависть. Я прищурился, пытаясь разобрать текст, но нет, слишком далеко.
Минут через десять я прошел коттеджный квартал насквозь и очутился на привокзальной площади. Город медленно просыпался. Открывались первые магазинчики, киоски, кебабные. Откуда-то, еще сонные, выползали люди – многие с тонкими мерцающими дугами на висках, судя по всему – новым поколением нейроинтерфейсов. Пахло кофе и дешевым, пережаренным маслом.  Двое мусорщиков в ярко-зеленых жилетах пили что-то из бумажных стаканчиков и громко разговаривали. На меня они покосились, как на бродягу, вылезшего из трущоб.
Над входом в стилизованное здание вокзала вращался огромный голографический куб муниципальных новостей. По его граням ползла бегущая строка с датой, прогнозом погоды и какими-то малопонятными сводками.
«19 февраля, 2137 год, четверг, - прочел я. - Мокрый снег, переменная облачность, температура воздуха – от минус одного до нуля градусов. Внимание: Нижний город. Сектор 4. Сброс технического конденсата. Уровень загрязнения: средний. Пользуйтесь респираторами».
Господи! Я даже зажмурился, сам не зная, от облегчения или наоборот. Пять лет прошло! Все-таки не пятьдесят – а мне-то казалось, что меня не было здесь полвека. Но и не два-три месяца. Моя дочка уже не та шестилетняя малышка, которую я помнил. Она выросла без меня. А жена... она, наверное, уже с другим. Я даже зубами заскрипел, представив себе – с кем. Впрочем, все могло сложиться и как-то иначе. Откуда мне было знать?
В темном стекле еще закрытой аптеки отразился мой ломкий силуэт в невзрачной одежде, худой, чуть сутулый, с постриженными ежиком волосами. Я остановился и долго вглядывался в свое – и не свое лицо. Изможденное, с впалыми щеками и резко очерченными скулами. На вид – лет тридцать с небольшим, чуть старше, чем должен быть я-настоящий. Вот таким мне, очевидно, придется жить. Это лицо не внушало отвращения, но почему-то хотелось содрать его как маску.
Я вздохнул, и силуэт в стекле сгорбился еще больше. Расправил плечи и показал отражению средний палец. Как бы ни выглядело сейчас мое тело, оно зверски замерзло и хотело в тепло. От запахов кофе и еды, от аромата булочек из автомата-пекарни его тошнило, при том, что внутренности уже сводило от голода. Липкая слюна во рту сменилась сухостью. Значит, лирику прочь, надо обдумать, как быть дальше.
Я нырнул под стеклянный козырек вокзала вместе с толпой первых утренних пассажиров. Перешагивая через чьи-то сумки и чемоданы, буквально вломился в зал ожидания – и задохнулся от теплого ветра, ударившего в лицо. Люди текли мимо, не глядя, проходя сквозь турникеты к платформам и пропадая из виду. Никто мной не заинтересовался, не спросил, куда я еду и зачем болтаюсь в центре города без дела. Что ж, в большом городе растерянный человек в мокрой одежде – не событие, внимание не привлекает.
Я присел на край скамьи у стены – в самом уголке – и прикрыл глаза, понемногу согреваясь. В каких-нибудь пяти метрах от меня маячило рекламное табло, через равные промежутки времени выплевывая на экран всякую чушь.
«Новинка от Нео-мит: хрустящие криспы со вкусом настоящего куриного хряща! На 98 процентов состоят из переработанного белка водорослей, на 2 процента – из чистой ностальгии! Хрусти как в двадцатом веке! Спрашивайте в автоматических киосках!»
Я едва сдержался, чтобы не запеть эту дрянь, приняв ее за промпт, но вовремя прикусил язык.
«Сломался визуальный стрим-фильтр? Не пугай подписчиков своей реальной внешностью! Гламур-плюс – всего за два кредита в час! Твое лицо на экранах снова станет идеальным!»
И куда же мне теперь податься, размышлял я, стараясь отключиться от визуального шума. Домой нельзя. Да и нет у меня теперь дома. Дочка и жена меня даже не узнают. В лучшем случае примут за сумасшедшего и хорошо, если не сдадут полиции. Да, а если в полицию? Человек в этом безумном мире не проживет без документов, а у меня их нет. Надо что-то придумать, какую-нибудь легенду. А что тут придумаешь?
«Устали от реальности? Хоспис Святого Матфея предлагает тариф «вечный сон». Мягкое отключение физического тела с загрузкой сознания в ретро-локацию «дача 2011». Загородный домик, гриль, пикник на природе...»
Я невольно поежился. Спасибо, сыт вашими пикниками по горло. Побывал уже на одном таком – не понравилось.
Табло мерцало, заливая мой угол то ядовито-зеленым, то пошловато-розовым светом. Экран лениво листал сияющий глянцевый мусор: реклама зубной пасты, скидки на синтетическое мясо, призыв обновить нейродугу до версии 5.0. И вдруг сияющие неоновые плашки стекли с него, рассыпавшись в яркие пиксели, и по строгому серому фону поползли объявления, очевидно, городской социальной службы.
«Потеряли ID? Кризисный приют в Секторе номер 4»
Я потер глаза. А что, если...?
«Нейропомощь. Пострадавшим от несанкционированной нейроинтеграции и коммерческого скриптинга. Анонимно. Сектор 4, павильон 12».
Вот оно, почти про меня! Коммерческий скриптинг, какой гладкий и одновременно гадкий термин... Помню, Штерн в своей книге назвал все это куда более хлестко: Нейроад.
На экране замигала красная стрелка, указывая дорогу к двенадцатому павильону. Я с трудом поднялся на одеревеневшие ноги и пошел туда, куда она вела – в противоположную от турникетов сторону.
Миновал автоматический газетный киоск, ночной магазинчик и очутился в длинном прямом коридоре с рядом каких-то технических дверей по стенам. Гул вокзала постепенно стих, остался позади, сменившись настороженной тишиной. Павильон номер двенадцать оказался в самом узком аппендиксе перехода. Толпы возле него не было. Только две одинокие тени жались на пластиковых стульях. Худой старик в темных очках, вероятно, слепой, с отрешенным видом перебирал пальцами по невидимой клавиатуре. И девчонка в накинутом на голову капюшоне, из-под которого виднелся край медицинского пластыря. Выдранный чип, что ли? Или ожог от нейроинтерфейса?
- Вы в двенадцатый? – спросил я, и мой голос прозвучал незнакомо, хрипло.
Хотя... в то же время до ужаса знакомо.
Оба почти синхронно замотали головами. Ну, и ладно. Я толкнул дверь и вошел.
В маленькой комнатке за столом сидела женщина – пожилая, усталая, с добрым, почти домашним лицом.
- Садитесь, - сказала она, видя, что я замялся на пороге. – Гражданский токен или временный ID?
- Нет, ничего, - ответил я тихо. 
Она нетерпеливо кликнула мышкой.
- Ладно. У нас программа анонимной реабилитации. Как вас называть?   
Я пожал плечами. Имя застряло в горле, как плотный ком мокроты – ни выплюнуть, ни проглотить.
- Хорошо, запишем как аноним «404», - не смутилась она. - Что с вами случилось? Чем я могу помочь?
Я втянул в себя воздух... выдохнул, чувствуя, что иду по очень тонкому льду.
- Я пел в нейросети.
Регистраторша быстро набрала что-то на лежащей перед ней клавиатуре.
- Вас использовали в качестве вокального биомодуля?
Я кивнул, а она продолжала забрасывать меня вопросами, на которые я не успевал отвечать.
- У вас был контракт? Вас встроили легально? Вы подверглись нейронасилию? Как называлась сеть?
- Бездна, - ляпнул я, не успев подумать.
И понял, что по-другому и не мог ответить. Что-то во мне изменилось, очень тонко, почти незаметно, но страшновато. Не сказать, что раньше я был святым, обмануть мог, если надо. А теперь, после Бездны, мне пришлось бы буквально ломать себя, скручивать в узел, кусать язык до крови, чтобы выдавить хоть слово неправды.
Женщина за столом нахмурилась и, снова пробежав пальцами по клавиатуре, некоторое время вглядывалась в экран.
- Среди зарегистрированных коммерческих сетей такого названия нет. Очевидно, нелегальный подпольный хостинг. Вы уверены, что именно «Бездна»? Это не служебный суб-код?
Мне очень хотелось сказать: «нет, что вы, я ошибся», но челюсть словно свело судорогой. Я смог только кивнуть.
- Уверен.
- Где находился серверный узел? Вы можете примерно описать место?
- Пожалуй, нет.
- Хотите составить заявление для муниципальной полиции?
Я испуганно замотал головой.
- Нет, нет. Никакой полиции. Мне бы хоть какие документы. И... что-нибудь поесть, - добавил я уже совсем жалко.
- Имя для первичной регистрации? – строго спросила чиновница.
Я опять пожал плечами.
Она вздохнула, устало потерев переносицу, и убрала пальцы с клавиатуры.
- Поймите, аноним, я не могу выписать вам гражданский токен под честное слово. Система заблокирует ордер. Здесь каждый второй – беглый контрактник. А то и преступник в бегах. Нужно пробить биометрию по базе данных. И произвести медицинский осмотр.
- Хорошо, - быстро сказал я, - только никакого нейросканирования.
Чиновница посмотрела на меня почти с жалостью, как на побитую бездомную шавку.
- Понимаю. Нейросканирование – только добровольно. Насильно в голову никто не полезет. Хотя с ним было бы проще. Ладно, - она вытащила из ящика стола пластиковый жетон со штрих-кодом и через стол подтолкнула его ко мне. – Минус третий уровень, медицинский блок. Грузовой лифт – налево и в конце коридора. Потом возвращайтесь сюда. Если наш врач подтвердит нелегальный скриптинг, получите временный паспорт и статус жертвы нейронасилия. А также талоны на питание и социальное жилье.
Я кивнул и взял жетон. Пластик показался неприятно липким на ощупь.
Длинный переход, серые трубы под потолком, жгуты кабелей, грубый и как будто крошащийся бетон, металлическая дверь грузового лифта снова зафонили странным ощущением дежавю. Не по таким же... хотя, конечно, нет, совсем по другим, но очень похожим тоннелям я бродил, кажется, еще недавно? Даже показалось на мгновение, что стены мерцают и вот-вот начнут распадаться на пиксели. И зачесалось в горле. Я опять чуть не запел – теперь уже от испуга.
Врач, не в пример чиновнице из Нейропомощи, оказался бездушным функционером. Если бы не прыщ на левой щеке и не багровый засос на шее, прямо над воротником не очень свежего докторского халата, я бы, наверное, принял его за андроида.
- Садись, - бросил он мне, указывая на пластиковый стул, и первым делом поднес к моему лицу глазной сканер.
Красная точка несколько секунд плясала перед зрачком. Потом аппарат пискнул и выдал на табло: «совпадений не найдено».
- Не числишься, - равнодушно отозвался врач. - Рот открой. И дыши через нос. Будет больно.
Я подчинился, и он бесцеремонно втиснул мне в рот изогнутый клинок ларингоскопа. Железная пластина надавила на язык, скользнула глубже, к его корню, и горло тут же сдавил рвотный спазм. Внутренности скрутило.
- Носом дыши, я сказал, - буркнул врач, еще глубже проталкивая мне внутрь холодный металл, и уставился в видоискатель.
- Пиши, - сказал он куда-то в пустоту и явно уже не мне. Скосив глаза, я заметил в углу монитора мигающий зеленый огонек аудио-интерфейса. – Фиброз голосовых связок третьей степени. Микрорубцы на задней стенке гортани... А это что за притча? – он на секунду оторвался от видоискателя и уставился на меня круглыми от изумления глазами. Даже стал в какой-то момент похож на человека. – Странный какой-то апгрейд. Вроде не полимер... Своя ткань. Но усиленная до невероятности. Или? А, черт знает, что. Впервые такой вижу. Что с тобой делали, парень?
Я судорожно втянул носом воздух, но сказать, конечно, ничего не мог.
- Наличие нелегальных модификаций? – бесстрастно поинтересовался плоский синтетический голос из динамика.
- Подтверждаю, - вздохнул врач и выдернул, наконец, орудие пытки из моего горла.
Я тяжело закашлялся, согнувшись на стуле.
- Иди, - бросил он мне, снова превращаясь в почти андроида. – Результаты сейчас перешлю в двенадцатый.
Кашляя и вытирая слезы, я выскочил в коридор и на грузовом лифте поднялся обратно на земляной ярус. Чиновница в двенадцатом павильоне уже не задавала вопросов, только взглянула на меня с сочувствием и покачала головой. А дальше действовала уже как автомат, словно я был деталью, лежащей перед ней на конвейере.
Щелчок принтера, короткий писк валидатора - и на стол передо мной легла серая пластиковая карточка-ключ от социальной каморки где-то в промышленном секторе, горсть отрывных талонов на бесплатный обед в привокзальную столовую и временное удостоверение личности. Моей фотографии на нем не было, только безликий казённый штамп.
- Йонас Келлер, - прочел я и поднял глаза на чиновницу.
- Имя рандомное, - пожала она плечами. – Раз не помните свое или не хотите говорить. Обед в столовой заканчивается через сорок минут, так что поторопитесь. Минус первый уровень. И еще. Шатл до промышленного сектора отходит от главного входа каждые три часа. Покажете ключ, для вас проезд бесплатный.
Я поблагодарил ее и вышел.
Но пообедать по-человечески мне так и не удалось. И не потому, что серый белковый суп казался мерзким на вид и пах дешевой пластмассой. Я бы его съел. Говоря по правде, я бы съел и не такое. Но горло, словно полное битого стекла, болело нестерпимо. Ларингоскоп разворошил в нем осколки Бездны – и те беспощадно кололись. Ну, то есть, не самой Бездны, конечно, она же нейросеть, а ее битых промптов, песен, звуков, нот, не знаю чего. Я ощущал их как нечто физическое и даже как будто видел внутренним зрением – серебряные, блестящие, торчащие острыми краями наружу. Разумеется, это ощущение было фантомным... А впрочем, кто его знает.
Не их ли глупый док принял за какой-то особенный апгрейд, не то полимерный, не то биологический, думал я, поднося ложку ко рту. Ведь никакого апгрейда мне в Бездне не делали.
Я глотнул горячий суп и... чуть не закричал от боли. Осколки вздыбились, как иглы дикобраза, и впились мне в гортань. Из глаз хлынули слезы. Прижав ладонь ко рту я выскочил из столовой. На грузовом лифте спустился в самое брюхо вокзала, еще ниже медицинского блока и забился в какой-то грязный туалет.
В нем горела желтоватая лампочка, голая, без намека на абажур, и таким же желтоватым отливал кафель на полу и на стенах. Не похоже было, что в этом помещении убирались или что-то мыли хоть раз со дня постройки. Зато на длинной стене, над рядом одинаковых раковин, висело зеркало, а из одного крана шла вода. Другие оказались откручены.
Я сплюнул в раковину, ожидая увидеть кровь или по крайней мере розоватую слюну. Но, нет. Открутил кран и набрал воду в ладонь, собираясь прополоскать горло. Но поднял взгляд – и встретился глазами со своим зеркальным двойником.
Лицо показалось еще более измученным, чем на отражении в витрине. Бледное, худое, плохо выбритое. С искусанными губами. Взгляд – затравленный. Не удивительно, что регистраторша из Нейропомощи смотрела на меня с такой жалостью.
«Четыреста второй», - прошептал я, давясь серебряной болью. Потому что это был, конечно, он. Не помеха, не архивная рябь, не цифровая тень, а человек, каким этот несчастный лирал, очевидно, был при жизни.
Осколки в горле продолжали резать. А я откуда-то знал, что ни выкашлять, ни выплюнуть эти дробленые промпты не получится. Я только измучаю себя еще больше. А может, это и в самом деле апгрейд. Чтобы изменить человеческую плоть, Бездне не обязательно вторгаться в горло медицинскими приборами. Я помнил единственный способ унять эту резь – не очень удобный в общественном месте. Но на техническом этаже, как будто, никого не было, да и акустика в тесном туалете вряд ли такая уж хорошая.
«Пой, юнит, - как будто произнес за моим плечом знакомый голос. – Ты умеешь петь не по промптам».
Я глубоко вздохнул, смигнул слезы – и запел. Что? Да все, что попало, это зеркало, только что пережитую пытку, свою никчемную жизнь.
«Встань перед зеркалом, будто у края неба, руки скрести на груди и замри пугливо. И отражайся - жестом, молчанием, телом, внутренним чем-то, слабым, кровоточивым...»
Начал-то я тихо, сдавленно, сквозь зубы. Но на первых же словах голос окреп, вырос, засиял, отражаясь от низкого потолка, кафельных стен, грязноватого пола. Бездна не умела петь шепотом.
Я испуганно оглянулся – никого. А впрочем, запрещалось ли петь в туалете на вокзале? Нарушал ли я хоть какой-то закон? Я не имел ни малейшего понятия.
«Видишь роится зелень в глазах фантома? Хрипло - песочный голос дрожит, теплеет. Эта мутация горла тебе знакома. Это осколки Бездны торчат из шеи...»
Я чувствовал, как эти осколки становятся на место, занимая привычные пазы, или где там они обычно находились. Боль стихала. Я даже застонал сквозь песню – от облегчения.
И вдруг из кабинки выполз какой-то пьянчужка. Неопределенного возраста, весь опухший, замызганный, словно ночь проспал где-нибудь на помойке – что, кстати, вполне могло оказаться правдой. Он уставился на меня как на богоявление. А я и хотел бы, но уже не мог остановиться.
«Он мозаичен, странен, он пьет из чашки горькую пену из пикселей, слёз и кода. Он распоётся. Завидуй ему, молчащий, и отпусти - словно шлюпку кидай на воду.
Дай ему выплакать этот хрусталь и пластик и распрямиться... Сам-то уже не сможешь. Знаешь, свобода - это ещё не счастье, но иногда ощущается так похоже», - закончил я на тонкой хрустальной ноте и заткнулся.
Не то чтобы я боялся этого типа. Агрессивным он не выглядел. Да и физически крепким – тоже. Доходяга доходягой. Но стало ужасно неловко.
- Господи, - выдавил из себя пьянчужка, и его мутные глаза прояснились. В них, как переводная картинка сквозь бумагу, проступило что-то осмысленное. – Эх, брат... – пробормотал он смущенно. – А ведь да... Совсем я оскотинился, брат. Что со своей жизнью сделал, а?
Я только пожал плечами, не зная, что сказать. А что тут скажешь? Может быть, этот опустившийся бедолага распорядился своей жизнью гораздо лучше, чем я, хоть со стороны это и не видно.
Он как будто хотел сказать что-то еще, даже потянул меня за рукав, но я вывернулся и, криво улыбнувшись ему, выскочил из туалета. Голод гнал меня наверх, пока столовая еще не закрылась. Но я опоздал, мою тарелку с супом, который я надеялся доесть, убрали, а автомат-раздатчик уже отключился.
Хоть траву с газона жуй или милостыню проси, думал я уныло, стоя на остановке в ожидании шаттла, и понимая, конечно, что ни того, ни другого делать не стану. Точно не сегодня, до такого состояния я еще не изголодался. Ничего, один день можно потерпеть, а завтра попробую найти хоть какую-нибудь работу, утешал я себя. Мимо шагали какие-то люди с гаджетами и в легких бытовых нейроинтерфейсах. А я грел в карманах озябшие руки и старался не замечать противного урчания и ноющей боли в желудке.
Шаттл привез меня в промышленную зону, нижний город, окутанный желтоватым смогом, похожим на прокисший кисель из сухофруктов. Куда ни кинешь взгляд – сплошной индустриальный пейзаж, чадящие трубы, фабричные корпуса, какие-то склады... Ни одного дерева, ни клочка газона. Все закатано в асфальт, бетон и камень.
И, как осиные гнезда под карнизом, лепились друг к другу жалкие дома с социальными каморками. Малоэтажные скучные коробки с закопченными стенами, из-за которых доносился глухой шум вентиляционных шахт.
Изнутри эти строения не притворялись лучше, чем снаружи. Узкие лестничные пролеты, крошечные окошки, забранные решетками, железная дверь лифта с косо висящей табличкой "не работает". Настоящий, механический мусоропровод, из которого не то, чтобы воняло, но ощутимо тянуло затхлостью. Мне было все равно. Я поднялся в свою каморку на четвертом этаже и, вставив карточку в прорезь, вошёл.
Похоже, из этой крохотной комнатушки - она же по совместительству кухня, отделенная струящейся занавеской "под бамбук" - предыдущие жильцы сбежали, как из чумного барака. А может, их подняли посреди ночи с постели и вытолкали вон. Железная кровать застелена несвежим бельем. Одеяло скомкано.
И без того узкую прихожую перегораживала коробка со старыми бумажными книгами. На вешалке висела чья-то куртка. Зато в кухонном шкафу обнаружилась неоткрытая пачка ванильных сухарей. Я размочил их в воде из-под крана и с наслаждением съел.
Потом завалился на кровать, поверх чужого белья. В окно ещё светило солнце, по-весеннему яркое, лишь слегка тронутое теплым закатным глянцем, но я так устал с непривычки, что еле держался на ногах. Уже погружаясь в сон, подумал, что жизнь, вроде бы, предоставила мне второй шанс, но какой-то кривой... И Бог его знает, может, лучше бы и не предоставляла. Я ещё почувствовал, как серебряные осколки в моем горле вытягиваются, как антенны, сонастраиваясь с Бездной... но в голову уже хлынул яркий белый свет, затопил мозг - и я отключился до утра.
Впервые за последние пять лет я спал по-человечески. Да и то не совсем. Разум мотался где-то в облаках, измученный и неприкаянный. Горло сжимали спазмы. Солнце жгло сетчатку. Мозг жаждал покоя и темноты, а получал все то же, что и всегда: свет, боль и удары током.
И всё-таки за ночь мне удалось немного отдохнуть. Проснулся я с ощущением, что жизнь продолжается, и надо что-то делать: искать, узнавать, пытаться как-то зацепиться за этот мир. Ванной комнаты в моей каморке не было, из всех "удобств" только кухонная раковина и узкий туалет, но на двери с внутренней стороны висел заламинированный листок с планом здания. По нему я узнал, что на подземном этаже находится мужской и женский душ и автоматическая прачечная. Ну что ж, удобно. В шкафу я нашел вафельное полотенце - спасибо предыдущим жильцам, что не забрали все до последней тряпки - и спустился по лестнице в санитарную зону.
Там, как ни странно, оказалось довольно чисто и даже не очень убого. Светлый, хотя и старомодный кафель, душевые кабинки из лёгкого пластика. Краны никелированные, но старые, с разводами известкового налета.
Я разделся, зашел в кабинку и включил душ, который сперва фыркнул, потом плюнул лохматой струей под напором, и я подставил под нее голову. А когда вышел, вытряхивая воду из ушей, обнаружил, что я в душевой не один.
Какой-то бледный доходяга, стоя босиком на кафельном полу, с обвязанным вокруг бедер банным полотенцем, чистил зубы над раковиной. При виде меня он разве что не перекрестился. Но смотрел с таким изумлением, что мне невольно захотелось себя ощупать. Уж не прорезались ли у меня, не дай Бог, за ночь плавники или крылья? Тем более, что под лопатками, и в самом деле, яростно чесалось.
- Эй, - окликнул он меня, выплюнув пену. – Ты с четвертого? Новый жилец?
- Да, - отозвался я удивленно.
- Тебя, парень, из какого оперного театра выгнали?
- Что?
- Где ты пел, говорю? Ну и луженая у тебя глотка, сосед.
Я никак не мог взять в толк, что он от меня хочет и почему задает такие странные вопросы. Но все-таки ответил.
- В сети. Использовали как вокальный модуль... Пострадал от нейронасилия.
Доходяга-сосед изменился в лице.
- О, прости, брат. Соболезную. Эти подпольные нейросети – дрянь. Выжрут человека до капли и выкинут на помойку. Скажи?
Я пожал плечами. Бездна была чем угодно, только не дрянью, но объяснить ему это я не мог.
- А что, собственно... – начал я и запнулся.
- Да ты пел всю ночь! Что-то такое... «научи меня петь, Бездна...» Или «научи меня жить»? Не помню. Слова толком не разобрал сквозь стену. Но вот мотив... Я сначала подумал, что у меня помехи в башке. А потом как сел на кровати, так до утра и сидел. И думал... Что жить-то мы, и правда, ни черта не умеем. Я вот уже год как загоняюсь – хочу бывшей своей отомстить, - он покосился на дверь и понизил голос. - Даже кислоту достал, промышленную, целую бутыль со склада вынес. Мечтал, как встречу змею, плесну ей в лицо. Пусть ослепнет, сука. А сегодня послушал тебя, посидел в темноте. И подумал – а зачем? Она дочку мою растит. Пусть живет, правда?
Сказал о дочке – как ножом полоснул. Хотя откуда ему знать, где у меня болит?
- Прости, друг, - извинился я, сглотнув липкую слюну. – Ничего не помню. Спал. У меня такое бывает. Пою иногда во сне.
- Это понятно, - согласился он. – После нейросети. Ты чем заниматься-то думаешь?
Я помотал головой.
- Не знаю пока. Мне бы хоть какой заработок найти.
- Тебе с таким голосом ящики таскать западло, - задумался сосед. – Слышь, у доков кабак есть, «Старая кружка». Там хозяин, Бруно, нормальный мужик, хоть и скряга. У него пьянь всякая и цифровые наркоманы тусуются. Сходи к нему. Если ты ему хоть половину того, что ночью пел, выдашь – он тебя и накормит, и фантиков отсыпет. Его публика от твоего пения трезветь начнет.
Что ж, это было, пожалуй, то, что надо.
- Спасибо, друг, - поблагодарил я его от всей души. – А есть тут где-то поблизости инфотерминал? Только бесплатный.
- Да, - кивнул сосед. – Есть. Там же, у доков, рядом с Бруно. Зеленый такой. Ладно, бывай, - пока мы разговаривали, он успел одеться. – Меня Томас зовут, если что.
- Йонас, - представился я именем, выданым мне в Нейропомощи.

Район доков я знал плохо. Только один раз был здесь – в детстве, вместе с отцом, который почему-то решил показать мне самый большой, по его словам, речной порт, а на самом деле, место, где вырос. Я, помню, сказал ему тогда: «Здесь плохо пахнет». Отец обиделся. Сейчас, стоя на берегу Рейна, широкой, закованной в бетон и гофрированное железо реки, я подумал, что пахнет она все-таки хорошо. От тяжелой, маслянистой воды, отражавшей стальные брюха автоматических барж, исходило дыхание свежести. Даже висевший над набережной холодный туман казался частью чего-то живого и красивого.
Кабачок с уютным названием «Старая кружка» я нашел сразу. Возле него толпилась какая-то странная публика. Не то работяги на обеденном перерыве, не то маргиналы. А из приоткрытой двери тянуло плотными, сытными ароматами, от которых мой рот сразу же наполнился слюной, а в животе заныло. Но прежде чем войти, я решил отыскать инфотерминал. По словам Томаса он должен был находиться где-то рядом.
И действительно, крашеный зеленый автомат обнаружился на углу бетонного пирса, весь забрызганный грязью и птичьим пометом. Но главное – бесплатный. Десять минут на пользователя, как сообщалось на прикрепленной к нему пластиковой табличке.
Я вставил в прорезь свою социальную карточку и дрожащей рукой вбил в строку поиска имя – то самое, которое не решился назвать чиновнице из Нейропомощи.
«Янек Корда».
В ту же секунду на тусклый, исцарапанный экран, как черт из табакерки, выскочил мой цифровой аватар и запел: «Я был в аду, я видел изнутри, как вечность зависает и крошится...»
Я отшатнулся так резко, что чуть не свалился с пирса в воду. А как только пришел в себя, резко ударил по кнопке – выключил звук. Скролил изображение вниз, пока не показался текст, и начал читать.
«Янек Корда – артист «Телемедиа», участник ток-шоу «Эхо-камера». Получил известность после нейроинцидента в 2132 году, в результате которого впал в длительное вегетативное состояние.
Фрагментарные вокальные отклики легли в основу популярного альбома «Голос из комы».
В 2136 году стартовал благотворительный семейный проект «Корда. Голос вечности» при участии бывшей жены артиста, Анны Корда, и его дочери, Софии Корда...»
О, Господи, простонал я, они впутали сюда Соню!
«В настоящее время Янек Корда находится в добровольном творческом анабиозе, и...»
Я не успел дочитать – бесплатные десять минут закончились, экран мигнул, плюнув в меня циничным: «Продлить сеанс – один кредит». Потом выключился, а я остался стоять, оглушенный.
Ну, а чего, собственно, я хотел? Правды? Какой правды? Рассказа о том, как мне в голову раз за разом вкачивали чужие личности – мерзкие, липкие, сломанные, а я кривлялся и рыдал от их имени перед скучающей публикой? О том, как после одного такого файла я чуть не сошел с ума и не вырезал собственную семью? Как спрыгнул с крыши, переломав себе все кости, а потом мстительный шеф, оскорбленный моим желанием уйти из программы, заставил меня принять «промпт на слом»? Как я распадался заживо, бился в агонии в цифровом аду, пока мое несчастное тело пело в коме, а эти стервятники записывали мои стоны, мою боль – и транслировали в эфир?
Как меня предали все – абсолютно все, даже жена, которой я доверял, как самому себе – и вторично отправили догнивать в архив нейросети «Лира»?
Я вспомнил холодное любопытство в глазах своего шефа-садиста – так смотрят на полураздавленное насекомое, которое с минуты на минуту сдохнет. Надену ли я интерфейс сам, или придется вызвать охранников и скрутить мне руки? Результат – один. Меня приговорили без всякой вины, за самовольно спетую на концерте песенку. Ту самую, которую сейчас бодро распевает на экране инфотерминала мой прилизанный аватар. Но во втором случае больше шума, а может, и больше забавы? Я не доставил Квитчину такого удовольствия и не стал сопротивляться. Зря или нет? Не знаю, да уже и не важно. Я медленно двинулся по набережной в сторону «Старой кружки», поеживаясь от холода. Со вчерашнего дня слегка потеплело, небо было ясное и какое-то пронзительно солнечное, почти до прозрачности, но все равно мою тонкую куртку продувало насквозь. От ветра на глазах выступили слезы. А может, и не от ветра.
Кабачок оказался не таким уж и жутким местом, как я представил себе со слов Томаса. Столики чистые, а на них небольшие экранчики. Вероятно, здесь продавали клиентам цифровые наркотики. На стенах, выкрашенных под дерево – пластмассовые рога, стилизация под двадцатый век. И огромная глиняная кружка с ручной росписью – вероятно, давшая название заведению – в витрине под стеклом. В конце зала – эстрада в две ступеньки, с консолью адаптивной музыки, из которой, как вода из брошенного кувшина, лениво вытекал пресный, механический фон.
Посетителей в зале почти не было, обеденный час уже миновал, а время вечерней тусовки еще не настало. Я прошел между столиками и поднялся на эстраду. Не скажу – зачем. Наверное, логичнее было зайти на кухню и спросить хозяина. Но я отчего-то сразу почувствовал себя на своем месте. Как будто здесь мне и полагалось быть. Как будто маленький портовый кабачок сам меня пригласил.
Я пригляделся к консоли. Старая модель, с незамысловатым нейроинтерфейсом и простым акустическим режимом. Предоставленная сама себе, она бесконечно жевала один и тот же трек. Настроить бы? Я нерешительно положил на нее ладонь.
- Эй, парень, ты что там делаешь? - раздался голос из зала, и я испуганно обернулся. - Отойди от техники. Если хочешь поиграть с адаптивкой - после семи вечера, за отдельную плату.
Ко мне приближался, очевидно, хозяин заведения, Бруно, сам как будто вылезший из двадцатого века - коренастый и бородатый, в кожаных баварских штанах.
- Она у вас не тянет, шеф, - сказал я осторожно. - Музыка мертвая. Лупит по ушам, только чтобы забить тишину. А люди сидят вялые. Адаптивка так не работает. Ей нужен драйв, настройка живым голосом.
Хозяин уставился на меня, но скорее удивлённо, чем враждебно.
- Техник, что ли? Или лабух уличный?
Я спустился по ступенькам, пряча покрасневшие от холода руки в карманы.
- Вокалист. Ищу работу. Томас сказал, вам кто-то нужен? Я умею управляться с этой штукой, - кивнул я на консоль. - Могу и спину согнуть, если надо. Я в одной студии крутился пару лет. Умею публику держать... Мне очень нужна эта работа, правда, - прибавил почти умоляюще.
Бруно прищурился и смерил меня оценивающим взглядом.
- Томас, говоришь? Это какой?
- Ну...
Я замялся, чувствуя себя глупо. Мало ли в нижнем городе Томасов?
- Не важно, - покачал головой хозяин. - Мне и в самом деле нужен человек. Мой старый вокалист в прошлую субботу упоролся сетевой дрянью и устроил дебош. Чуть ли не поножовщину. Пришлось с ним расстаться. Больше мне поющие торчки не нужны. Ты не из таких надеюсь? А то дерганный какой-то. И одет черти как.
Я невольно усмехнулся, вспомнив крошащиеся стены Архива и пол, в котором чуть засмотришься - и можно было увязнуть по колено.
- Нет, шеф. Мне глюков в этой жизни хватило. Может, попробуем? Только, пожалуйста, никаких обручей и наушников. Ничего, что бьёт током в мозг. Только ручной пульт и старый добрый микрофон. Чистый голос и чистая голова. Идёт?
Бруно опёрся тяжёлыми кулаками о стол.
- Ладно, артист. Покажи, что умеешь. Давай.
Я взял в руки микрофон. Брезгливо покосился на лежащие на панели наушники и переключил консоль на простой акустический режим.
Сделал шаг к краю эстрады и поднес микрофон к губам.
Я понятия не имел, что петь. У меня не было промпта. Не было ни единой путной мысли в голове. Только бестолковый вчерашний день, полный боли и неловкости, снег на крыше, привокзальная площадь, мое собственное измождённое лицо в аптечной витрине, голод, растерянность... И осколки Бездны в горле, уже начинавшие вибрировать, тянуться вверх, выходить из пазов.
Я прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на резь в гортани. И запел.
"У зеркальной витрины замрёшь, остановишься, спросишь: что за год на дворе? Что за век? Быть собой - это кем? Что там снежит с небес? Раскрошилась на пиксели осень. На холодный кисель золотого - вне баз и систем..."
Я пел, и мой хрипловатый баритон расправлялся и рос, наливаясь звонким небесным серебром. Адаптивная консоль, выплюнув пару неуверенных аккордов, подхватила мелодию.
Сквозь прищур я видел, как застыло в изумлении лицо хозяина. Как работяга за передним столиком замер с пивной кружкой в руке. Немногочисленные гости перестали есть и отложили вилки. На их лицах сквозь злость и усталость проступало что-то тихое, потерянное, почти детское.
"Или это февраль, - пел я, а может, это пела во мне Бездна, - как ободранный пёс шелудивый, на подушку прилёг, да нечаянно когтем проскреб. И просыпалось холодом солнечно, ярко, глумливо что-то пенно-сухое, зари наметая сугроб..."
Работяга вдруг встал и, пошарив в кармане, вынул оттуда какие-то бумажки и положил на край эстрады. Я скосил взгляд. Что там? Талоны на бесплатный обед? Или, может, фантики - бумажные деньги? Я никогда прежде не держал их в руках. Эти банкноты признавались государством, но в ходу были только в бедных кварталах. Платить фантиками в верхнем городе считалось моветоном.
"Ты живой, как весна, - бился под потолком мой серебряный голос. - Из какой-то немыслимой сини вылез грязный и плотный, и в теле с чужого плеча. Серый морок в глазах, голос слабый, песочный и сиплый. Это битые промпты в натруженном горле горчат".
Я замолчал, и в горле словно булькнуло - осколки с хрустом встали на место.
Черт бы побрал этот небесный апгрейд, подумал я бессильно.
Изумлённое молчание в зале оборвалось тихим вздохом - и люди снова взялись за вилки. Я подошёл к краю помоста и поднял фантики. Их оказалось немного - хватило бы на один горячий обед. Но для меня - целое богатство.
- Ну ты даешь, - выдохнул Бруно, и в его голосе прозвучало как будто даже уважение. – Чертовщина, будь я неладен. Поешь вроде ерунду какую-то, а слушаешь – и все внутри переворачивается. Будто фонариком в душу светишь. Ганс – и тот чаевые отстегнул. А он тот еще жмот. Зимой снега не допросишься.
Я молча кивнул. Все правильно. Фонарик – серебряный голос Бездны. А о том, что мои стихи – полнейшая чушь, мне говорили уже не раз. Ну не поэт я, у меня это на лбу написано крупными буквами, так что издалека видно. И с фантазией плоховато. Но какая разница? Я умирал от голода, и сейчас мне нужна была тарелка чего-нибудь сытного, а не аплодисменты.
- Ладно, - сказал Бруно и хлопнул меня по плечу медвежьей лапой, да так, что у меня колени подогнулись. – Считай, что ты нанят, артист. Жду тебя завтра в шесть. Семьдесят фантиков за вечер, плюс проценты, если раскрутишь их еще на выпивку, - он полез в карман кожаных штанов и, слюнявя палец, отсчитал мне из пачки несколько купюр. – Это аванс. И купи себе нормальные шмотки. А то выглядишь, как беглец из подпольной сети. И смотри, парень. Наглючишься перед выходом какой-нибудь сетевой дрянью – лично в Рейн сброшу.
- Спасибо, - выдавил я и взял деньги.
Этот человек и не догадывался, насколько он прав. Беглец из сети. Так и есть. А впрочем, может, и догадывался. И по голосу, странно апгрейженному, и по одежде. Вот только убежать из Бездны на самом деле – нельзя.
- Эй, Сара, - прокричал хозяин в сторону кухни. – Налей этому орфею супа. Погуще! И хлеба отрежь.
Молодая официантка с испуганными глазами принесла миску, полную дымящегося варева - действительно, очень густого - и поставила на стол.
Поев, я, кажется, впервые за последние пять лет почувствовал себя по-настоящему живым. Даже мысли прояснились.
Я бросил беглый взгляд за окно, туда, где как будто у самых стен "Старой кружки" блестели жидким серебром шершавые воды Рейна и торчал высокий портовый кран. Иллюзия, конечно, кабак от реки отделяла неширокая набережная. Солнце ещё стояло высоко. Наверное, два или три часа дня, предположил я.
Проходя к выходу, посмотрел на включенный экранчик на одном из столов, надеясь узнать точное время - и тут же зажмурился. На мигающем фоне вращались, вытягиваясь и переплетаясь, разноцветные ленты и геометрические фигуры - тот самый цифровой наркотик.
Уткнувшийся в него торчок, поднял на меня мутноватые глаза и широко улыбнулся:
- Угощайся, брат! Для тебя - ничего не жалко!
Я помотал головой и выскочил на свежий воздух. Не знаю, понравилась ли тому типу моя песня или он меня с кем-то спутал, но обдолбаться сетевой дрянью не входило в мои планы.
Ещё раз поглубже вдохнув речную свежесть вперемешку со смогом, я пошел прочь от доков. Но не в свою каморку. А сперва заскочил в секонд-хэнд, купил себе теплую куртку. От блуждания полураздетым по холоду меня уже начинало лихорадить.
А потом отправился – домой. По адресу, вбитому глубоко в сердце. Туда, где, кажется, целую вечность назад был счастлив и любим.
Я понимал, конечно, что этот дом давно уже не мой и что появляться там я не имею права. Это даже могло оказаться опасным. Но... просто посмотреть, как они там? Живы ли? Все ли у них хорошо? Просто постоять через дорогу - это ведь не преступление?
Сложно сказать, какая звериная тоска гнала меня туда. Надеяться мне было не на что. Даже если мои близкие живы и здоровы, я для них отныне никто. Исправить это невозможно. Но пока ехал в полупустом автобусе, представлял себе наш старый дворик. И как я стою у подъезда - прятаться мне было не от кого и незачем, в новом теле я неузнаваем - и они выходят. Анна и Соня. А может, только дочка. Бывшую жену я встречать не хотел. А Соня виделась почему-то малышкой, в ее любимой жёлтой курточке. Хоть я и знал, сколько лет прошло. И понимал, что нельзя уходить в иллюзии - с небес больно падать, но ничего не мог с собой поделать.
А ещё думал, если не увижу их, простою у дома до темноты, пока не загорится окно.
Глупо. Все вышло совсем иначе, как чаще всего и случается, когда что-то загадываешь.
Приблизился к старому дому – и сердце защемило. Здесь как будто ничего не изменилось. Пожалуй, кусты сирени под окнами разрослись, но сейчас, без листьев и цветов, они выглядели жалко – голые серые ветки с плотными почками, торчащие из подтаявшего, ноздреватого сугроба. А в остальном... Крашеные мусорные бачки. Асфальтовая подъездная дорожка. Газон, раскисший, как всегда в межсезонье. Все, как обычно. Как будто никуда и не уходил.
Я помедлил, наслаждаясь этой странной иллюзией, которая, вероятно, никогда уже больше не вернется. В последний раз немного побыть собой – прежним.
Задрал голову и всмотрелся в окна мансарды. Вон там – наша кухня. Ну, уже не наша, не моя. И тем не менее. И, кажется, Анна повесила новые занавески? Плотные, зеленые, вместо легкого тюля. Моя жена ненавидела тяжелые шторы и зеленый цвет в интерьере. И, хотя это еще ничего не значило, по спине уже пробежал неприятный холодок.
Подойдя к подъезду, я посмотрел на кнопку звонка. Там, где раньше была наша фамилия, белела под стеклом узкая наклейка: «Шмитт/Рихтер». Я долго смотрел на нее, как идиот, как будто полоска бумаги могла передумать. Попробовал набрать на домофоне знакомую комбинацию цифр – но не услышал привычного щелчка. Похоже, за это время терминал перепрограммировали.
И что теперь? Да ничего, наверное. Можно стоять и ждать у моря погоды. Можно уйти и забыть, и попытаться построить какую-то свою, другую жизнь. Но второе казалось в этот момент совершенно невозможным. Забыть Соню? Нет и нет. Пусть формально я ей больше не отец. Но ведь на самом деле – она по-прежнему моя малышка? Та, что рисовала для меня картинки, такие солнечные, что они падали даже в цифровой ад.
Распахнулось окно первого этажа, и оттуда чуть ли не по пояс высунулась наша соседка – фрау Зденек. Ну да, как же без нее – главной «смотрящей по подъезду».
- Вы к кому? – прищурилась она подозрительно.
- А что, Корды съехали? – спросил я.
Фрау Зденек оперлась локтями о подоконник, глядя на меня с неприязнью.
Даже в новой – вернее, секонд-хэндовской куртке я был в ее глазах портовым оборванцем.
- Да уж года три как. Как мужа-то ее, артиста этого, паралич в студии разбил, так все покатилось. Журналисты, блогеры, пройдохи всякие. Проходу им не давали. Вот и съехала она, Анна с дочкой. Якобы к мужу поближе. А на самом деле – к любовнику своему, менеджеру этому наглому.
Если бы она с размаху залепила мне пощечину, я не почувствовал бы себя настолько униженным.
- Что, к Квитчину? – спросил я беспомощно. – То есть... э... к продюсору «Телемедиа»?
Фрау Зденек поправила сползшую с плеча шаль.
- Не к нему, вроде, - она понизила голос. – Он им жилье выхлопотал, ведомственное, «Телемедиа-север», рядом с хосписом, где этот овощ несчастный лежит. И работу ей какую-то устроил. Бумажки перебирать, не знаю уж где. А квартиру эту за долги банк забрал. Теперь вот Рихтеры живут. Собака большая у них. Все клумбы мне разрыла.
Она говорила еще что-то, но я уже не слушал. В ушах кровью пульсировало: ведомственное жилье – хоспис – овощ... Собака. При чем тут собака?
Как битый пиксель на экране замерцало что-то на краю сознания: «Дядя Квитчин... привез нам собаку...»
Я мотнул головой. Нет, старуха говорила о другой собаке, Шмиттов, Рихтеров, или как их там? О клумбах. О чужой нормальной жизни, в которой собаки роются в цветниках.
- Спасибо, фрау... – промямлил я, чуть не назвав ее по имени – Зденек.
Но ведь она меня не знает, вероятно, и я ее не должен знать?
Старуха, пусть и дотошная, вряд ли опасна. Но навлекать на себя лишние подозрения все равно не стоило.

По дороге домой, вернее, к своему новому дому – к жалкой социальной каморке – я еще раз допросил инфотерминал. Не тот, на набережной, загаженный чайками, он почему-то вызывал у меня безотчетную неприязнь. А платный – в верхнем городе. Опустил в прорезь монетку и вбил в строку поиска название, которое знал уже давно, еще с Архива. Оно выпало мне на монитор в виде битого файла – не письмо даже, а отчаянный всхлип Сони, принятый системой за мусор. «Хоспис Святого Иуды... палата 402. Не превращайся в музыку...».
Кажется, именно в музыку я и превратился. Сглотнул слезы – и в горле тотчас защекотало: осколки Бездны напряглись, готовые выскользнуть из пазов.
«Хоспис Святого Иуды, - прочел я. – Центр длительного ухода за пациентами после тяжелых нейроинцидентов. Мы не обещаем невозможного. Но остаемся рядом».
Все ясно. Приют для безнадежных. Я кликнул в меню на «карта», и на экране развернулся план местности. Три корпуса самого хосписа, окруженные зеленью. Вероятно, лес или больничный сад. Продолговатый голубой овал, слегка неправильной формы – очевидно, озеро. А с краю... Я слегка сместил изображение. Вот он, жилой квартал от «Телемедиа», небольшой, я насчитал пять частных домиков и один – многоэтажный. На схеме я не заметил ничего похожего на проходную или шлагбаум. Да и кому туда надо, в этот хоспис и прочую застройку «Телемедиа», кроме родственников «овощей», моих братьев и сестер по несчастью.
Я вдруг понял совершенно отчетливо, и от этого внезапного осознания меня окатило холодным потом: даже без конфликта с Квитчиным, без «промпта на слом», я все равно закончил бы здесь. В этом самом хосписе. Только чуть позже.
Я готов был поехать в «Телемедиа-север» прямо сейчас, но на улице уже темнело. Вспыхивали фонари, а витрины, словно аквариумы с теплой водой, наполнялись янтарным светом. Я купил в автомате сэндвич и бутылку минеральной воды и отправился в свою каморку.
Утром на меня косился не только Томас, но и все случайно встреченные соседи. В таких зданиях перегородки картонные, и мои ночные арии слышал, наверное, весь дом. Во дворе один щуплый, благообразный старичок, похожий на бывшего учителя, даже робко спросил:
- Сынок, а что такое Бездна?
Я закатил глаза и бросил ему на ходу:
- Нейросеть, дедушка!
И поклялся себе, что как только заработаю побольше денег, обязательно перееду. Все равно куда, лишь бы стены там были потолще.
 До хосписа Святого Иуды я добрался на такси, потратив большую часть аванса от Бруно. Но что оставалось делать? Туда, как выяснилось, не ходил ни один рейсовый автобус.
- Вам куда конкретно? - спросил водитель.
- Телемедиа-север, - ответил я.
- А... туда нельзя. Проезд только для ведомственных машин. Остановлю у больницы. Дальше пройдете пешком. Там недалеко, минут двадцать нормальным шагом.
Хоспис оказался окружён настоящим сосновым лесом, а никаким не садом. Дышалось легко, солнечно-хвойным коктейлем и едва уловимыми ароматами талого снега и мокрой земли. Я не знал точно, в каком из корпусов находится 402-я палата, но, шагая по устланной рыжими иголками тропинке, думал, что здесь довольно уютно. Может быть, моему несчастному телу, лежащему мертвым грузом на больничной койке, нравится вдыхать этот сосновый запах, а не городской смог. Ведь оно живое и должно что-то чувствовать? Я знал, что никогда не вернусь в себя прежнего, а значит, это неподвижное тело никогда не очнётся. И всё-таки было его почему-то жалко, и не хотелось, чтобы оно мучилось.
Телемедиа-север напоминал обычный коттеджный поселок закрытого типа, маленький, но со своим магазинчиком и автозаправкой. Многоэтажный дом стоял чуть в стороне, и я сразу же направился к нему. Почему? Не знаю. Не верилось в щедрость Квитчина. Мой бывший шеф обожал использовать людей и держать под контролем, а вот всяческими благами их осыпал неохотно. Хотя... я не знал, что произошло за это время между ним и Анной. Может быть, теперь она носит фамилию Квитчин? И Соня... а вдруг и она - тоже? От одной этой мысли осколки Бездны впились мне в горло, а кулаки сжались в карманах.
Конечно, Анна - молодая женщина, и рано или поздно с кем-то сойдётся. Это естественно и почти неизбежно. Только бы не с ним!
А если... - мелькнула совсем уж странная мысль, - познакомиться с ней заново? Сблизиться? Ведь и в этом новом облике я не урод? Но я тут же одернул себя. И не вздумай, Янек. Разбитую посуду из черепков не склеишь. К тому же мне, с моим голосом, следовало держаться от "Телемедиа" как можно дальше. Это я очень хорошо понимал.
Я долго вглядывался в блестящую панель домофона с аккуратным списком квартир и жильцов. Фамилию, конечно, сразу узнал. Анна Ольшевска, квартира номер 12. Не Квитчин. Но и не Корда. Моя бывшая жена вернула себе девичью фамилию – но почему? Стереть даже память обо мне? Вычеркнуть из жизни, как будто меня никогда и не было? Зачем? За что? Я бы понял, если бы она вторично вышла замуж. Хранить верность тяжелому инвалиду, практически пустой оболочке человека – непосильное испытание. Да и не нужно это никому, мне-то уж теперь точно. Но для чего отказываться от фамилии, этого последнего крохотного клочка памяти?
Я не стал, разумеется, подниматься в двенадцатую квартиру, хотя и мог бы выдумать благовидный предлог. Курьер, перепутавший адрес или что-то в том же духе. Вместо этого я присел на лавочку у подъезда, и просто сидел, опустошенный, не способный даже представить себе, что дальше?
Изредка из дома выходили или входили в него люди. Счастливые пары, семьи с детьми, целеустремленные одиночки. Грустные женщины, вероятно, вдовы при живых мужьях – таких же пострадавших от нейровмешательства бедняг. Каждый раз, как открывалась дверь, я вздрагивал и поднимал взгляд. Нет. Не они.
Но в какой-то момент она открылась – и появилась сначала собака, огромный лохматый пес непонятной породы, черный и страшный. Он вытянул с собой за поводок хрупкую девочку-подростка, коротко постриженную, в куртке оверсайз.
«Соня!» - чуть не вскрикнул я.
Это была она, моя выросшая дочь. Изменившаяся, почти незнакомая, и в то же время родная до головокружения.
Я застыл, а собака повернула ко мне свою страшную морду, принюхалась и глухо зарычала, обнажая острые клыки.
- Гисмо, фу! – прикрикнула на пса Соня и робко улыбнулась мне. – Не бойтесь, он не кусается. Глупый просто.
«Да, конечно, - хотелось сказать мне, - я и не боюсь».
Но слова застряли в горле. Я смог только молча кивнуть. И выдавить из себя улыбку – или мне только показалось, что я ее выдавил, а вместо нее получилась испуганная гримаса. Потому что Соня еще раз извинилась и натянула поводок.
- Он редко видит чужих. Здесь почти всегда одни и те же люди.
В этот момент дверь подъезда распахнулась снова – и вышла Анна, застегивая на ходу пальто. Моя когда-то любимая женщина – и тоже какая-то чужая, отстраненная и очень красивая. Она взяла Соню за руку, скользнула по мне взглядом... И неузнавание в ее глазах показалось мне страшнее открытого презрения или вражды. Для нее я был никем – случайным человеком, кого-то ждущим на лавочке у дома.
Я проводил их обеих глазами, пока они медленно брели по дорожке в сторону леса, а когда завернули за угол и исчезли из вида, встал и пошел в противоположную сторону.
Я углубился в сосновый лес, собираясь выбраться к шоссе. У меня ещё осталось немного денег на такси, правда, где его отыскать в глуши? В городе это нетрудно, даже если у тебя нет смартфона. А здесь, в этом спальном элитном районе, где у каждого обитателя личный автомобиль?
Ладно, решил я, как-нибудь. Пусть мне повезет. Но сперва я всё-таки заглянул в один из больничных корпусов. В тот самый, где, судя по голографической табличке у входа, должна была находиться четыреста вторая палата.
Внутри было как-то необычно тепло и солнечно. Как в ботаническом саду. Только воздух не тяжёлый и не сырой. Тихо гудела вентиляция. По всему холлу  стояли цветы в кадках: папоротники, пальмы, алоэ... За белой стойкой из искусственного камня скучала молодая секретарша. Не прилизанная, как в офисе. А просто улыбчивая, немного стеснительная девушка, отложившая при моем появлении планшет, так поспешно, что сразу стало ясно, там что-то личное, а не список пациентов и не расписание инъекций.
Я кивнул ей с видом человека, имеющего право здесь находиться - иногда на людей это действует - и уверенно двинулся мимо стойки к лифтам. Но секретарша меня окликнула.
- Вы куда?
Я замялся.
- В какой палате лежит Янек Корда?
- В 402-й, - ответила девушка, даже не моргнув.
Наверное, я был здесь известным пациентом. Может быть, корпорация даже сумела как-то монетизировать остаточную жизнь моего тела. Вряд ли оно пело, как в первый раз, но вдруг сгодилось на что-то ещё? Например, поработать наглядным пособием для стажёров. Живым, ну, или полуживым пугалом.
"Вот так, ребята, выглядит промпт на слом. Так будет с каждым, кто посчитает себя самым умным и пойдет против системы".
Я тяжело вздохнул и вытер потные ладони о внутреннюю сторону карманов.
- Так можно к нему?
- Посещения с одиннадцати до двух. Но к Корде - строго по записи. Если только вы не близкий родственник.
Был ли я близким родственником самому себе? Пожалуй, всё-таки нет.
- Тогда запишите меня, пожалуйста, - попросил я.
Она, застучала указательным пальцем по экрану планшета, листая электронный календарь.
- Среда, на следующей неделе. Полдвенадцатого? Годится? Как ваше имя?
- Йонас Келлер, - сказал я, стараясь не обращать внимания на резь в горле.
Я не врал, но мой небесный "апгрейд" почувствовал фальшь и ощетинился иглами.
-  Я записала вас в "Программу поддержки", - сообщила секретарша. - Если хотите, можете сделать пожертвование в пользу семьи.
- Ладно, - согласился я. - Поддержим.
И выскочил из корпуса под весеннее солнце, под плещущуюся зелень сосновых крон, и пошел сквозь лес на гул невидимого шоссе.
Нетерпеливо свернул с тропинки, запутался, заблудился.
«Что за чепуху я творю? - спрашивал я самого себя, продираясь сквозь молодую сосновую поросль. – Зачем мне его видеть? Лежит, наверное, опутанное трубками. Вид – краше в гроб кладут. А если и нет – какая разница? Если бы тело можно было надеть, как костюм...»
Кольнула безумная мысль – а если можно? Я остановился так резко, что отпущенная ветка хлестнула меня по лицу. Больно, до слез. Нет, не думать, не сметь.
Эта дверь закрылась навсегда.
На пустой дороге я прождал, наверное, часа два и даже в теплой куртке зверски замёрз. Мимо проносились тяжёлые фуры, многие с иностранными номерами. Я пробовал голосовать, но ни одна не остановилась. Наверное, стоило вернуться в хоспис и попросить улыбчивую секретаршу вызвать для меня такси. Сказать, что забыл или потерял телефон. Возможно, она бы не отказала, в конце концов, это так по-человечески - забыть или потерять. Но я как будто врос в этот грязный талый снег на обочине, в солнечное желе и в яркое февральское небо, переминался с ноги на ногу, но не мог стронуться с места.
Солнце стояло высоко. Так что до вечернего выступления в "Старой кружке" время ещё было.
Наконец, из-за поворота, ведущего к хоспису, выехала легковушка - старенький, потрёпанный форд, из тех, что работают на дешёвом спиртовом топливе. Уже почти ни на что не надеясь, я поднял руку. Машина притормозила, расплескав у моих ног грязь и хвою.
За рулём сидел пожилой мужчина в застиранной медицинской куртке, небрежно наброшенной поверх свитера с глухим воротом.
- Тебе куда, парень? - спросил он, приспустив боковое стекло.
- До города, если можно, - попросил я.
- А точнее?
- Нижний город. Район доков. Но можно высадить в любом месте, где есть хоть какой-то транспорт. с
Он задумчиво кивнул.
- Ты прав, дружище. Отсюда без личного автомобиля не выбраться. Садись, только при одном условии. Будешь разговаривать со мной всю дорогу. Устал, как черт, засыпаю за рулём. С суток еду.
"Могу даже спеть", - подумал я, но, разумеется, ничего такого не сказал. Только молча кивнул и сел в машину.
И правда, петь меня тянуло больше всего, вернее, не меня - Бездну в моем горле. Она уже вибрировала от нетерпения, беззвучно гудела и кололась. Мне же самому не хотелось ничего - разве что закрыть глаза и исчезнуть - и меньше всего развлекать беседой сонного водителя.
Но мне и не пришлось.
Санитар оказался словоохотливым, и сам болтал, почти не переставая.
- Плохое место эта больничка, - говорил он, впившись взглядом в серую ленту бегущего навстречу шоссе. -  Тяжёлое. Снаружи красиво, сосны, воздух... А внутри - VIP-кладбище. Я сам оттуда, со смены. Из четвертого корпуса. Ты-то, друг, навещал кого?
- Да так, знакомого, - ответил я глухо, сжимая руки на коленях.
- Там, в четвертом, лоботомиум настоящий. Жалкие останки людей. Корпорация, что б ее, все мозги им выжгла. Лежат, как бревна, смотрят в потолок, все в трубках...
"Заткнуть бы уши", - подумал я с тоской. Так ведь обидится. Высадит, чего доброго в чистом поле.
- У моего кума туда брат угодил, - продолжал разглагольствовать водитель. - Совсем молодой парень.
Бывший кодер или промптер. Тестировал что-то, так нейроинтерфейс закоротило. И все. Мозги спеклись, наглухо отключился. Лежит, как растение. А Телемедиа платит семье копейки... Чтоб молчали...
Он говорил и говорил, и каждое слово хлестало, как ивовый прут по голой коже. Я смотрел в боковое стекло, на текущие мимо пустые, раскисшие поля, и притворялся, что мне все равно. Чужая беда не болит. Но у меня болело - ещё как.
Эта боль копилась в гортани и ждала своего часа.
Наконец, водитель высадил меня у вокзала, а оттуда на шаттле я добрался до нижнего города. Но возвращаться в свою каморку не стал, а перед тем, как идти в кабачок к Бруно, перекусил в кафе на набережной, истратив последние фантики. Когда вышел оттуда, уже стемнело, и вдоль всего берега горели жёлтые фонари, масляными пятнами расплываясь в речном тумане. Похожие в темноте на шагающих чудовищ портовые краны мерцали красными заградительными огоньками, а по черной воде Рейна бесшумно скользили автоматические баржи и беспилотные патрульные катера.
Я спрятал руки в карманы и поднял воротник. Холодный, сырой ветер продувал куртку насквозь. О чем уже меньше чем через полчаса буду петь в "Старой кружке" я не думал. В технический гул порта то и дело вплетались долетавшие из портовых ресторанчиков смех, музыка и обрывки разговоров. Но лишь когда кто-то входил или выходил. После чего двери снова захлопывались в тишину. А у меня в ушах как будто ещё звучали слова Сони: "Фу, Гисмо!" И обращённое ко мне - вежливое, безразличное: "Не бойтесь. Он не кусается..."
В "Кружке" было людно, почти все столики заняты, и, стоило мне войти, как большинство гостей повернулись ко мне. Торчки - и те подняли глаза от своих экранов. Я пожал плечами и взобрался на эстраду. Настроил вручную консоль, поднес микрофон к губам, и... Моя боль превратилась в промпт. Не небесный, нет, а какой-то до дрожи земной, пахнущий рейнским туманом и сосновой хвоей элитного нейрокладбища от "Телемедиа", и моим отчаянием, и мокрой собачьей шерстью, и тающим снегом. Но так или иначе - это был промпт, и я не мог его не спеть.
"Ты выросла, милая, мне бы тобой гордиться. Но горло немеет, как будто пою во сне. Не ветер в ладонях, хрустальная бьется птица, промокшая, хрупкая - в пальцах плененный свет..." - пел я, и мой просеянный сквозь осколки Бездны голос звучал с пугающей силой, отражаясь от стен и потолка, заставляя стилизованные под конец двадцатого века сетчатые лампы вибрировать, а людей застывать растерянно, с открытыми ртами и с вилками в руках.
Я и хотел бы, но не мог петь тише.
"Да, это любовь моя, жалкое, злое чудо -
любить сквозь помехи. Ты умница, что жива. А я самозванец, свалившийся ниоткуда, в своем запределье едва не сошел с ума.
Я вырвался, веришь? И это почти что притча. Но ты повзрослела - не видишь во мне отца..."
В радужной пелене лампы расплывались, и лица казались смазанными.
Не заплакать бы перед ними...
Нет, Бездна не даст. Я мог дёргаться, сколько угодно, как паяц на верёвочке, корчиться, раздирать себе горло, биться о свою жалкую любовь, задыхаться... А Бездна пела.
"Сияньем в ладонях ранимость твоя синичья,
и комом в гортани - не спетое до конца".
Из дальнего угла, где сидела компания каких-то перемазанных мазутом портовых работяг, донёсся пьяный рев.
Детина с мутными, вытаращенными глазами грохнул по столу тяжёлым кулаком.
- Заткнись! - проревел он, и я подавился словами. - Слышишь ты, сука! Да какое ты имеешь право! Меня судить!
Я едва успел отшатнуться. Тяжёлая глиняная кружка пролетела, наверное, в паре сантиметров от моей головы и, впечатавшись в стену, разлетелась брызгами пива и острыми черепками. Наверное, я побледнел. Схватился за щеку. И хотя сам не понял, чем и как меня зацепило, на пальцах осталась кровь.
Кто-то закричал. Двое дюжих официантов скрутили дебошира и вытолкали из кабака. Вероятно, такое здесь случалось не впервые, потому что посетители быстро успокоились и вернулись к еде.
А Бруно швырнул мне влажную салфетку.
- Вытри лицо, Орфей. И продолжай. Все в порядке.
Не помню, как я дотянул тот вечер до конца, чудом, не иначе. Ноги подкашивались, щеку саднило, во рту стоял тошнотворный металлический привкус. Зато Бездна во мне распевала птицей, полностью завладев моим обессиленным телом. Я не мог, да и не хотел ей мешать. Люди избегали смотреть мне в лицо, зато фантики на край эстрады клали не скупясь. 
После закрытия Бруно отсчитал мне обещанное, а потом, усмехнувшись, добавил сверху еще несколько купюр.
- За кружку, - пояснил. – За то, что не обделался и не сбежал. Но не вздумай каждый вечер доводить клиентов до метания посуды. Посуда денег стоит.
- Постараюсь, - ответил я кротко и посмотрел на мятые фантики в своей руке.
- Значит, завтра в шесть. И послезавтра. Будешь петь каждый день, кроме понедельника. А кружка – хрен с ней. Выкачу счет тому придурку, как проспится. Голос у тебя есть, характер тоже. Давай работать.
Всю последующую неделю я старался хоть немного нащупать почву под ногами. Отчасти получалось. Я уже не ощущал себя инопланетянином, а только странным чудаком, на которого окружающие косятся как на блаженного – кто-то с опасливым любопытством, кто-то с неприязнью, кто-то со смесью того и другого.
Впрочем, кое с кем я почти подружился. Например, с Томасом. Мы часто теперь болтали, столкнувшись в подъезде, во дворике или в душевой. Хотя рассказать о себе мне было нечего. Врать я по-прежнему не мог. А сказать правду боялся, да и кто бы мне поверил?
Днем я спал, стирал в раковине одежду, ел дешевые бутерброды из автомата. И почти научился не взрагивать, когда кто-то называл меня Йонасом. По вечерам пел у Бруно. Принимали меня по-разному. Кто-то равнодушно, другие – как чудо, а бывало, и как чуму. Один раз в меня швырнули увесистым егершницелем. Тяжелый кусок мяса ударил в грудь, оставив на рубашке жирный след от соуса. Я только судорожно зажмурился, запнулся на мгновение, но продолжал петь. А куда было деваться? К счастью, кружками или тарелками никто больше не разбрасывался.
На пятый день, экономя на нормальной еде, мне удалось скопить немного фантиков и купить на диком рынке подержанный планшет с трещиной на пластиковом корпусе и мутным от времени экраном. Продавец уверял, что девайс чистый, без корпоративных трекеров. Мне было, в общем-то, наплевать. Главное, приоткрыть хоть какое-то окно в мир. Не официальный - в том, что "Телемедиа" беззастенчиво врёт, я уже убедился. Хотелось почитать, что говорят простые люди на форумах, если, конечно, им, вообще есть до меня хоть какое-то дело.
Но, прежде чем искать себя, прежнего, я, повинуясь внезапному страху, вбил в поисковую строку: "Старая кружка", Бруно, певец, Йонас Келлер. Молясь, разумеется, что по запросу ничего не будет найдено. Но нет. Открылся какой-то непонятный чат портовых работяг.
"Эй, кто был в Кружке у Бруно? Что там за чувак орет по вечерам? Голос, как у Джельсомино, я аж протрезвел. В голове звенит до сих пор".
"Слышал, какой-то беглый недобиток с подпольной фермы. Ему там связки перепрошили. Бруно на нем бабло рубит".
"Он жуткий. Поет про какую-то Бездну, так что чуть перепонки в ушах не лопаются. Пацаны говорят, в него вчера шницелем запустили. А он даже глаз не вылупил. Пел, как заведённый. Сходите, послушайте, пока на него корпорации лапу не наложили. Такие сокровища долго на дороге не валяются".
У меня так дрожали пальцы, что не сразу получилось закрыть окно браузера. Казалось, все эти люди смотрят на меня с текстового поля чата, насмехаясь над моей бедой. Да, пока это были всего лишь слухи. Глупые, стихийные. Если они дойдут до "Телемедиа" или ей подобных, меня попробуют заполучить. А могут, и правда, утащить в какую-нибудь подпольную сеть, вроде той закрытой Лиры, и даже ещё более жуткую.
«Ну, хватит, - одернул я себя. - Случиться может, что угодно, но это не повод впадать в паранойю». Я-то думал, что в новом теле я в безопасности... Но, оказывается, голос тоже может быть уликой. Или наживкой. Но я не знал, как еще заработать себе на жизнь. Да и Бездна бы не позволила. Вот только защитит ли она меня, если что?
Я судорожно выдохнул, стер историю локальных запросов – словно следы преступления уничтожал – и, помедлив, вбил в поиск то имя, которое до сих пор не мог повторять без тихой боли:
«Янек Корда»
Вышло сразу несколько ссылок, довольно мутных. А среди них форум какой-то группы, фанатское гнездо, в котором еще теплилась жизнь. Замелькали фотографии. Моя, прилизанная, пятилетней давности, с какого-то концерта. Возможно, с того, последнего, за который Квитчин меня уничтожил. И кадры с ток-шоу «Эхо-камеры». Мое лицо, искаженное, залитое слезами, почти неузнаваемое. Я перелистывал их, корчась от омерзения. Ну почему я позволял такое с собой делать? Что было у меня в голове, когда я впервые подписывал этот чудовищный контракт?
Если бы можно было отмотать все назад, подумал я с тоской. Я бы лучше работал грузчиком в порту. Или официантом в Старой кружке. Да кем угодно!
Под снимками шла ветка обсуждений.
«Френды, кто-нибудь знает, что с ним сейчас? Телемедиа молчит уже полгода».
«Говорят, ушел в глубокую медитацию. Как тибетский монах. Поиск смысла жизни, контакт с высшими сферами, все такое».
«Лапша на уши, други. Я слышал, что Корда в коме после нейроинцидента, безнадежен. Мозг спекся полностью».
«Кто-нибудь навещал его в хосписе?»
«Ты о чем? Программа поддержки? Если пойдешь – запиши меня».
«Да ладно, какая кома? Телемедиа использует его мозг для генерации новых треков. Слышали последний релиз «Голос из капсулы»? Это тот же Янек, только пережеванный алгоритмами».
«Ужас, лучше бы он умер...»
«И правда, лучше», - вздохнул я.
Но, может, это еще удастся как-нибудь устроить? Отключить меня от аппаратов?
Тряхнув головой, я перелистнул страницу, и на экране запестрели фото Анны и Сони. Моя бывшая жена на ступенях четвертого корпуса хосписа Святого Иуды. Она же – дает интервью в студии. Соня и Гисмо. Соня, выходящая из школьного здания, окруженная толпой подружек. Я прищурился, что это за место? Похоже на Северный Кампус. Ведомственная школа от Телемедиа. Да... Они прибрали к рукам даже это.
Я увеличил фотографию, ощущая отчего-то странную неловкость. Как будто наблюдаю за собственной дочерью из-за угла. Если бы я мог подойти к ней и рассказать все... нет, я, конечно, никогда этого не сделаю... Но почему-то мне вдруг показалось, что она бы поверила. Как бы дико и абсурдно ни звучала моя история, Соня даже совсем малышкой чуяла то, что стоит за пустым и внешним.
Это, наверное, покажется глупым. Но что-то такое связывало нас почти с самого ее рождения. Мы чувствовали друг друга, просто находясь в одной комнате. Не глядя друг на друга, не произнося ни слова. Она могла нарисовать домик или солнышко так, что ее картинка буквально звучала: «Я люблю тебя, папа!» Даже с Анной у нее не было такой внутренней близости, как со мной.
Я, конечно, уже не тот. Неузнаваем в этом новом облике. Но ведь... Как ни перепрошивай человека заново, в какие новые тела его ни одевай, какой апгрейд – будь то кибер-импланты, биопластик или частицы Бездны – ни запихивай ему в горло, что-то же остается от него, настоящего? Что-то же осталось во мне от того Янека, кто пять лет назад – а кажется, что целую вечность – читал Соне сказки на ночь? В чью руку она вцеплялась на прогулке, шарахнувшись от страшной собаки или от голографического чудовища в Ярусном парке?
А сейчас, на этом застывшем кадре, она улыбается – не мне. Живет какой-то своей жизнью, в которой мне больше нет места. Я для нее теперь – это полумертвое тело, опутанное датчиками и трубками, догнивающее в стерильной больничной палате.
Что ж... Если раньше я сомневался, ехать ли в хоспис Святого Иуды, то теперь решил – поеду. Хотя бы для того, чтобы посмотреть на мою пустую оболочку глазами Сони. Пусть это будет больно, сказал я себе, но я не успокоюсь, пока этого не сделаю.

К среде погода совсем расквасилась. Солнце зарылось в серые перья облаков, а с неба моросила какая-то блестящая ледяная дрянь, и тут же таяла под ногами, делая асфальт мокрым и скользким. Я заранее отсчитал деньги, чтобы хватило на путь туда и обратно, да еще и на время ожидания – чтобы не пришлось снова подхватывать попутку. Не известно еще, повезет на этот раз или нет.
Машину поймал у доков. Сидящий за рулем китаец мрачно кивнул, когда я спросил:
- Повезешь за фантики?
В нижнем городе таксисты не привередничали.
Ехали медленно. Водитель сразу предупредил, что на такой дороге гнать не будет, и к хоспису мы подкатили впритык. Я едва не опоздал к половине двенадцатого - своему часу "поддержки".  По тропинке через сосновый лес почти бежал, хватая ртом холодный воздух, оступаясь и едва не падая в подтаявшие лужи.
Весна... На открытых пригорках уже проклюнулись кое-где узкие бутоны крокусов. Но я только скользнул по ним взглядом на бегу. Первые живые цветы, которые я увидел за эти годы. В Архиве я бы их спел. В Бездне - хранил бы, как сокровище. А здесь, где все и без того мокрое, грязное и живое? Все, кроме Янека Корды.
В корпусе номер четыре я предъявил все той же улыбчивой девушке временное удостоверение Йонаса. Сердце колотилось неровно, то ли от бега, то ли от страха. Чувствуя на себе любопытный взгляд секретарши, я неловко уронил в коробку для пожертвований пару мятых фантиков. Другие посетители наверняка платили картами и гораздо большие суммы.
- Левое крыло, в самом конце, - объяснила секретарша, подавая мне пластиковый жетон. - Опустите в прорезь. Время "поддержки" - десять минут. Можете поговорить с ним, если хотите. Врачи говорят, в таком состоянии пациенты часто все слышат. Это важно для реабилитации.
Я так и не понял, какое именно действие имелось в виду под этим словом, но покорно кивнул и пошел по коридору. «Реабилитация», - эхом отдавалось в голове. Да какая, к черту, реабилитация!
Раздвижная дверь отъехала в сторону, и я очутился в палате номер 402. И тут же наткнулся на перегородку из затемненного смарт-стекла, не доходившую до потолка. Сверху оставался зазор, прикрытый белой вентиляционной решеткой. Оттуда, из глубины комнаты, доносился ровный шум воздушного фильтра. Больше никаких звуков не было. Ни писка кардиографов, ни гудения аппарата искусственного дыхания. А в стекле, как в ночном окне, отражалось мое – не мое измученное лицо со свежим шрамом на щеке.
Я пожал плечами и опустил жетон в прорезь устройства, похожего на монетоприемник. Автомат негромко щелкнул, и темная перегородка растаяла, как лед, сделавшись кристально прозрачной.
Я увидел узкий медицинский бокс и человека, лежащего на кровати. Себя прежнего – Янека Корду. Никакого вороха проводов, никаких трубок, о которых строчили параноики на фанатском форуме. Просто спящий человек. Живой – я видел, как от легкого дыхания чуть-чуть приподнимается белый холмик одеяла на груди. Аккуратно подстриженный и чисто выбритый, бледный, с руками, опущенными вдоль тела. И очень красивый.
Я много раз видел себя со стороны – на мониторах в студии, на экранах, пока работал в «Эхо-камере». Видел каким угодно – смеющимся, рыдающим, бьющимся в истерике. Но таким – еще никогда. Отстраненным, беззащитным, погруженным во что-то свое, внутреннее. Во всяком случае, так казалось. Я-то знал, что на самом деле в этом теле никого нет – в нем просто некому быть. И в то же время, в нем что-то тлело, какое-то животное, бессмысленное существование.
- Прости, - сказал я хрипло, и голос показался чужим, совсем незнакомым, хотя я говорил им уже неделю, с тех пор, как выпал с небес на землю. – Прости меня, Янек...
Тело на белоснежной постели даже не шелохнулось.
Пожалуй, я о многом хотел бы ему рассказать. Но боялся выдать себя, палата могла прослушиваться. Да и какой смысл?
Я стоял молча, как над открытой могилой, пока стекло снова не потемнело. Десять минут истекли. Тогда я медленно повернулся и вышел.
По пути домой меня укачало в такси. Одновременно и мутило, и затягивало в тяжелый, болезненный сон. Я боялся задремать – и запеть во сне. Хоть Бездна и присмирела в горле, наверное, ей тоже стало тошно от этой поездки. Помню мокрое стекло и елозящие по нему дворники, блестящие от тающих градин обочины, Рейн в тумане. Я сидел, стискивая в кармане пластиковую карточку – удостоверение личности, мой единственный пропуск в эту новую жизнь, и чувствовал себя половиной человека – вторая осталась в больничной палате, бесчувственная, завертнутая в белоснежное одеяло, погруженная в мертвящий сон.
Добравшись до своей конуры, я прямо в куртке упал на кровать и проспал почти до вечера. Не знаю, какие вокальные шедевры я выдавал взабытьи и слышали их или нет соседи за тонкими стенами, но мне было уже наплевать. Когда я, наконец, продрал глаза, все тело болело, а во рту, как остатки непроглоченной еды, застряли липкие обрывки фраз.
Из-за них язык казался тяжёлым и распухшим, как обычно бывало после ночных песен. Бездна в моем горле сыто спала, получив свое. Я ее почти не ощущал, но знал, что это не надолго. Стоит мне шагнуть на эстраду - и я в сети. Инструмент, не владеющий больше собственным телом. Я подключен.
"Если выпал с небес - задыхаешься, плачешь, но дышишь. Если дышишь - то пой. Ты в сети. Ты - по-прежнему наш".
По пути в "Старую кружку" я почему-то жадно всматривался в лица прохожих: в основном, работяг, портовых проституток, безработных, сутенеров и Бог знает, какая ещё за мутная публика околачивалась возле доков. Я сам не понимал, кого ищу. Просто какое-то звериное одиночество мной овладело, так что хотелось выцепить взглядом хоть что-то родное. Хоть кого-то. Не человека, может, а такой же, как во мне, осколок?
Не один же я прошел через это? Спел небесный промпт, вырвался, выпал, осел на земле? Я бы его почувствовал, своего брата или сестру по несчастью - по этому тихому свету. Хоть и распались мы, как пропущенный сквозь линзу белый луч, на множество оттенков...
Под тяжёлыми взглядами полупьяных гостей я прошел между столиками. Взобравшись на эстраду, включил музыкальную консоль, поднес микрофон к губам и... сдался на милость Бездны.
"Свет, как магнит проглоченный, липнет к свету, - пел я. Вернее, она - через меня. - горлом, ладонями, дрожью сухой, коленной. Меркнет на выдохе... Память, за что так слепо нас разметала в радугу по вселенной?"
Я видел пустые глаза, любопытные глаза, жующие рты, сжатые губы, приоткрытые губы... И в то же время восприятие словно переключилось. Я на какое-то мгновение снова очутился в кресле, среди облаков. И смотрел с высоты на землю, похожую чем-то на звёздную карту с редкими светящимися точками.
Невольно вскинул руки к голове и ощутил под пальцами тонкий пластик наушников. Небесный нейроинтерфейс. Лёгкий разряд в мозг - от которого перед глазами все поплыло, рассыпалось на яркие квадратики. В следующую секунду наваждение прошло, но песня уже несла меня дальше.
"Свет точно пиксель на голубом экране.
Но светлячково, бессмысленно, бесполезно, светим, как дышим, серебряной гранью раним. Кажутся звёздами наши сердца из Бездны".
Слова текли сами, бились о зубы, я их едва понимал.
"Свет не избыть, не выплюнуть. Как мокрота в горле скопился, и душит, и рвется в небо.
Ну, примагнить ко мне, Господи, хоть кого-то. Руки сожмём, заглядимся,
Споём дуэтом".

Я допел. На этот раз никто не бросил в меня кружку. Не швырнул еду в лицо. Не захлопал. В зале воцарилась какая-то липкая, настороженная тишина, будто все гости прислушивались - не ко мне, а к своему собственному одиночеству.
- Простите, пойду подышу, - сказал я в микрофон, неизвестно к кому обращаясь, и, спустившись с эстрады, вышел через черный ход.
Я стоял на ступенях и смотрел, как по набережной Рейна бредут прохожие: трезвые и пьяные, влюбленные парочки, какие-то люди с собаками, семьи с детьми. В жёлтом речном тумане таяла мутная луна, мало отличимая, впрочем, от уличного фонаря. А может, это, и правда, был фонарь. Все вокруг казалось расплывчатым и слегка нереальным. Из-за приоткрытой двери кухни доносилось позвякивание посуды, пахло подгоревшей пиццей и какими-то приторными соусами, а я чувствовал себя шагнувшим в открытый космос.
- Четыреста второй? - раздался из-за моего плеча знакомый голос. Нежный, с придыханием... Словно зависающий на какой-то особенной ломкой ноте. Я почти забыл его - старался забыть.
Я обернулся резко, как будто позади меня взорвалась петарда.
Только один человек в целом свете мог назвать меня этим номером, который сейчас казался более родным, чем безликое, рандомное имя Йонаса Келлера. Вернее, два человека. Но голос был женским.
- Тринадцатая?! Господи, юнит, это ты?
Я узнал ее не в ту же секунду. В Архиве она постоянно распадалась на пиксели и, казалось, вся состояла из помех и серого шума. Сейчас же передо мной стояла высокая женщина в темном пальто, живая, усталая, с тонкими чертами лица и коротко остриженными светлыми волосами. В ее ярко-серых глазах сияла такая чистая радость, что я на мгновение снова убидел отблеск Небесного промпта. И она улыбалась - беззащитно, доверчиво, открыто.
Несколько секунд мы, не отрываясь, смотрели друг на друга - веря себе и не веря.
А потом одновременно шагнули вперёд - и бросились друг другу на шею.
- Янек, Боже, как ты выбрался? – шептала она мне в куртку. - Я думала, ты застрял там навсегда! Где ты был все это время?
- Я пел в Бездне.
- В Бездне?!
- Потом расскажу. Ты ведь не торопишься? Мне надо допеть вечерний концерт.
- Я подожду. Посижу пока в твоём кабачке, выпью чего-нибудь.
- А... где Пиксель? - не удержался я.
Она махнула рукой, как мне показалось, с досадой.
- Мы расстались. Почти сразу, как выпали. Он... не важно, Янек. Потом поговорим.
Мы вместе вошли в "Старую кружку", и Тринадцатая села за столик, а я направился к эстраде.
Я видел, что Бруно поднял брови. Мол, Орфей-то уже нимф из тумана таскает. Но мне было безразлично.
Я кое-как допел концерт. Даже Бездна в тот вечер не слишком драла мне глотку, присмирела и как будто прислушивалась. Но не к музыке, а к стуку моего сердца. На меня, не отрываясь смотрели ярко-серые глаза, и впервые с тех пор, как я выпал в этот снежный город в теле Йонаса Келлера, мне не было стыдно за чужой, хрипловатый голос. Тринадцатая заказала себе коктейль – зеленоватый, судя по цвету, безалкогольный – и тянула его через трубочку, счастливо улыбаясь.
Ее счастье, как солнце освещало полутемный кабачок, и я сам жмурился, таял в его лучах.
Мы вышли из «Старой кружки», держась за руки и подзадоривая друг друга, как двое школьников, сбежавших с последнего урока.
- Куда пойдем? – спросил я.
- Не знаю, - Тринадцатая крепче сжала мои пальцы. – Ты где живешь?
- В социальной конуре, тут недалеко. Получил статус «жертвы нейронасилия» или как там это у них называется?
- Нейротварь, значит.
- Что?
Она рассмеялась – легко, звонко. Почти без горечи. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Господи, я уже отвык от нормального человеческого смеха. Слышать его было странно. В Архиве никто не смеялся.
- Так здесь называют этих самых «жертв». Я такая же, не комплексуй. Пойдем лучше ко мне. Я тут снимаю квартирку, прямо в районе доков. В этих социальных каморках не развернешься.
Мы медленно побрели вдоль Рейна, глядя на черную, маслянисто блестящую сквозь туман воду. Сказать хотелось так много, что слова как будто столпились в горле и не шли наружу. Они топорщились, как обрывки проводов, как в Архиве, как душный шум, почти перекрывая дыхание. А если что и пробивалось сквозь этот невероятный клубок помех, то лишь что-то неважное, даже глупое.
- Как ты пел? – тихо спросила Тринадцатая, стискивая мою руку. – В Рейне живут русалки? И поют цветами? Это правда? Мне кажется, здесь нет цветов, и быть не может, слишком вода грязная.
- Я такое пел?!
- Ну да.
- Юнит, да я пою что попало! Что на язык ляжет. Сам не понимаю что.
- Между прочим, меня теперь зовут Ида, - улыбнулась она. – Ида Краузе. Но для тебя пусть будет Тринадцатая. Пусть «юнит». Я согласна!
Мы дошли до тяжелого арочного моста «Створ-16» и остановились. Мимо пронесся беспилотный грузовой катер, похожий в тумане на гладкое черное веретено с синим огоньком бортового компьютера на носу. Проходя под мостом, он осел в воду, погрузившись по самую палубу.
- Как ты меня нашла? – спросил я. – Ведь не случайно? Не просто так проходила мимо и решила заглянуть в наш кабачок? Или случайно?
Она тряхнула головой и, вероятно, из-за рваного отблеска фонаря мне почудилось, что ее лицо снова вот-вот распадется на пиксели и помехи.
- Не случайно, Янек. Кто-то выложил в сеть запись твоей песни. Той, что ты пел в «Кружке». Про Бездну что-то, про обломки... «Между Бездной и адом подхватишь обломки, чтобы мир не рассыпался в код...»
Я кивнул.
- Была такая.
Я и правда, помнил что-то подобное. Хотя сейчас, не в пьяном гомоне кабака, а на туманной рейнской набережной, строчка звучала странно и немного бредово.
- И я узнала... Не слова даже. Хотя в них чувствовалось что-то твое. А голос, Янек. Голос Четыреста второго. Мы с ним почти восемнадцать лет пели дуэтом. Эта чертова Лира обожала ставить нас в пару. Я его не видела, конечно. Каждый сидел в своем боксе. Двигаться мы почти не могли. Покидать бокс, чтобы дойти до туалета – только с помощью санитаров. Так что я понятия не имела, как выглядит этот парень. Знала только, что он так же мучается, как и я. И что у него чудесный, хрипловатый баритон. Потом, в том аду, мы друг друга уже увидели, конечно. Но там ведь, знаешь, никто никому не был нужен, - закончила она и слегка отвернулась, поникла.
- Но... – до меня только в этот момент дошло, что я ведь, пусть и не по своей воле, но занял чье-то тело. Какого-то выжатого до последнего звука и убитого в нейросети лирала. – А сам-то он куда делся? Четыреста второй? Когда я упал в Архив? Я же его получается... – я запнулся.
Как это назвать? Убил? Вытеснил?
Тринадцатая пожала плечами.
- Может, умер. И это для него стало избавлением. Мы все в Архиве хотели по-настоящему умереть. А может, он до сих пор где-то в тебе. Не бери в голову, Янек. Ты здесь ни при чем. От тебя, вообще, ничего не зависело.
Я поежился.
- И всё-таки...
- Он был тенью, Янек. Страдающей цифровой тенью. Ты освободил его. Если бы он мог сказать тебе "спасибо", сказал бы... Пойдем, мы почти дома.
Жилище Тринадцатой оказалось узким однокомнатным пеналом на земляном этаже многоквартирного дома. Правда, там была кухня - крошечная, тесноватая даже для двоих, но удивительно уютная. Ни пустого глянца, ни сияющего пластика, а только крашеные белые стены, пол под дерево, пара разномастных стульев и старенькая индукционная плита. Ну, еще встроенная в кухонный шкаф микроволновка и холодильник в углу. На полочках над плитой стояли баночки со специями, а на окне в глиняном горшке зеленел какой-то цветок. Стеклянная дверь выходила прямо в палисадник, и за ней в темноте виднелись голые ветки кустов.
- Это жасмин, - пояснила Тринадцатая, ставя на плиту турку с кофе. - Когда он цветет, я по ночам оставляю дверь открытой. Люблю этот аромат. Когда-то в прошлой жизни у меня были такие духи.
- А не боишься? - спросил я.
Она грустно улыбнулась.
- Юнит, я уже ничего не боюсь. Да и кому я нужна? Со двора ко мне приходят только кошки. Да ты садись. Есть будешь? Хочешь луковый суп?
- Кошки? - повторил я рассеянно, и сел за столик, сцепив руки в замок и положив на них подбородок. - Суп буду, спасибо. Так как вы с Пикселем выбрались?
Зажужжала микроволновка, и уже через минуту Тринадцатая поставила передо мной глубокую тарелку с горячим, густым варевом.
Я жадно принюхался. Давно не пробовал домашнего, кажется, целую вечность. Взял ложку и начал есть.
- Мы выпали в Альпах. Как спускались с гор, как потом добрались до города - это целое приключение. Ехали на каких-то жутких попутках. С дальнобойщиками, в основном. Кстати, неплохие ребята. У нас не было ни фантика. Пришлось даже немного воровать, - она усмехнулась, опустив глаза. - Макс оказался ловким карманником. Нехорошо, конечно. Стыдно.
- Юнит, они украли ваши жизни! - не выдержал я и от волнения едва не уронил ложку. - И сломали о колено! А тебе стыдно вытащить из их карманов пару фантиков?
Тринадцатая испуганно замахала на меня руками.
- Ох, Янек! Это - другое. В общем, добрались. Помыкались здесь немного. Я нашла работу, в больнице, санитаркой. Старичков кормлю, мою. Ну, и полы, и всякое по мелочи. Я и сейчас там работаю. А с Максом мы расстались почти сразу. Не спрашивай - почему.
- А зачем, вообще, вы вернулись в город? - поинтересовался я. - Не все ли равно, где осесть?
Тринадцатая вздохнула и, взяв со стола мою пустую тарелку, которую я разве что не вылизал языком, опустила ее в раковину. Пустила воду. Из-за шума струи ее голос прозвучал глухо.
- Зачем? Из-за Макса, конечно. Я умоляла его остаться там, на юге. Найти какую-нибудь ферму, наниматься на сезонную работу. Тем более, что выпали мы летом. Мне хотелось просто смотреть на солнце и ни о чем не думать. Но Макс... его буквально трясло. Он горел местью, Янек. «Телемедиа», Квитчин... Только и говорил, как вцепится ему в глотку, и будет давить до тех пор, пока тот не испустит дух, - она неловко пожала плечами. – Ему казалось, что пока он не разнесет всю их мерзкую контору к чертям, он никогда не станет свободным.
- И что, разнес? – спросил я.
Она выключила воду, тщательно вытерла тарелку полотенцем и повернулась ко мне.
- Ну какое «разнес», Янек? Ты что? Кто мы такие против корпорации? Две жалкие «нейротвари» без документов, без денег, без прошлого. Нам бы куда-нибудь в щель заползти и никому не мозолить глаза. Я это сразу поняла. А Макс... он метался по городу, пытался выйти на каких-то левых хакеров, искал оружие. Не знаю, толком, что он делал. А потом быстро перегорел и сломался. Когда понимаешь, что твоя ярость никому не нужна, ничего не меняет, внутри остается пустота. Вот так и Макс. Подсел на «цифровой наркотик» - он же копеечный. А человека разрушает хуже химии, только не тело, а из головы. А я... я просто устала на это смотреть.
Тринадцатая покачала головой и, взяв с плиты турку, бережно разлила кофе по двум маленьким чашкам.
- Я ведь пожить толком не успела. Меня заперли в этот бокс почти девчонкой. Я восемнадцать лет неба не видела, травы не трогала. Ребенка вырастить не успела... – она заморгала – часто-часто, и я быстро накрыл ее руку своей: «только не плачь». – У меня сын был маленький. Я поэтому и пошла тогда в этот «Эдем» санитаркой, чтобы нас двоих прокормить. А там такой ужас... А потом меня вызвали к их главному, к менеджеру или кто он там был, попросили на пробу спеть... А я... нет, чтобы сказать «не умею», я... Не могу, Янек.
- Не надо, - я выскочил из-за стола, чуть не опрокинув стул, подошел к ней, обнял. Принялся бережно укачивать. – Юнит, не надо. Прости. Я снова сделал тебе больно. Только не сворачивайся опять в узел.
Тринадцатая улыбнулась сквозь слезы.
- Да уж не свернусь. Все. Это все в прошлом. Я получила второй шанс на жизнь. Это такое чудо. Начать все с начала. И разменять это чудо на какую-то месть? Кому? Зачем?
- Вот и я так решил... Но...
Я запнулся. За этим "но" стояло слишком многое, в двух словах не расскажешь. И Соня, и мое беспомощное, пустое тело в хосписе... И...
Тринадцатая слегка отстранилась и взяла со стола свою чашку. Отпила глоток и слегка поморщилась.
- Горько... Но это настоящий, живой вкус. Я и не надеялась, что когда-нибудь буду вот так пить кофе... Ты тоже пей, Янек. Остынет.
Я неохотно выпустил ее из объятий и вернулся на свое место за столом.
За кухонной дверью мотались на ветру черные ветки жасмина. Я пил кофе и смотрел, как они ударяются в стекло. Словно просятся в квартиру, словно им тоже холодно и одиноко.
- Ну а ты-то, Янек? - тихо спросила Тринадцатая. - С тобой что случилось? Я помню, как Макс спел Небесный промпт. Это ведь твой стих был? "Разобьемся, расплещемся, в пыль разлетимся и пепел..." Не помню уже, как там дальше. Пыталась вспомнить, но все стерлось.
Я кивнул, глядя в темную глубину чашки.
- Мой. Но не важно, стих и стих.
- И тогда все стало рушиться, стены разошлись, - продолжала она. - Мы с Максом выпрыгнули, а ты... Ты ведь не мог выйти по собственному промту, да? Это так не работает?
В порту, со стороны доков включилась какая-то сирена - резкий, неприятный, давящий на уши звук. Я вздрогнул и чуть не расплескал кофе на стол. Но Тринадцатая даже не моргнула.
- Я выпал с другой стороны, - сказал я. - И попал в Бездну. Она как ваша "Лира", Ида, только в облаках. Те же кресла, наушники, промпты в небе. Бьют током прямо в голову. И поешь... Поешь по этим промптам - куда деваться.
- Господи, Янек!
Я вздохнул и отвел взгляд к окну.
- Да нет, это было не так уж плохо. Небесный хор. Высшая гармония. И почти не больно. Больно ведь только живому, юнит. А я вроде и живым не был...
Ида медленно встала. Подошла к плите, собираясь, вероятно, налить нам ещё кофе. Но так и застыла с туркой в руке.
- Знаешь... Ну их, юнит. Бездну, Лиру... Промпты их. Забудь. Мы здесь. Мы живые – значит, будем жить.
Сирена смолкла резко, словно звук обрубили. За стеклянной дверью ветки жасмина казались посеребренными – то ли лунным светом, то ли морозом. А я вдруг почувствовал, что осколки в горле слегка сдвинулись из пазов. Бездна как будто готовилась к ночной трансляции, тихонько шевелилась в гортани, запускала слабый небесный импульс прямо в мозг. Не так сильно, как было в ней самой – не била по-настоящему. Но я все равно чувствовал ее требовательное, настойчивое прикосновение.
Я неловко поднялся.
- Ну... мне пора наверное. Засиделся. Скоро ночь закончится, а тебе, наверное, работать с утра?
Ида спокойно разлила по чашкам остатки кофе, села и заглянула мне в глаза.
- Янек, но тебе никуда не надо уходить.
Я замер, удивленный, и вдруг понял, а ведь, и правда, не надо. Куда мне идти? В эту жалкую каморку, к чужим призракам и подозрительным соседям? Теперь, когда в огромном городе я отыскал, наконец, крохотный островок тепла?
- Юнит... Ида... – я сглотнул, коснувшись пальцами шеи. – Я бы рад остаться. Но должен предупредить. Я... пою во сне. Громко. Ты можешь испугаться.
Тринадцатая усмехнулась и, перегнувшись через стол, погладила меня по щеке.
- Испугаться? Мне каждую ночь снятся кошмары. Твое пение их немного разнообразит.
- А соседи?
- Наркоманы. Обдолбаны двадцать четыре часа в сутки. Они не отличат твой голос от своих глюков... Разве что господин Штайн сверху. Пенсионер-чудак. Но он фанат музыки. Бесплатный концерт будет для него подарком.
- Каждую ночь? – засмеялся я.
- Каждую ночь.
Смеясь, мы поставили чашки в раковину. Все так же смеясь, обнялись – и казалось, что так крепко, что не расцепить. Я чувствовал ее живое тело, и биение сердца под тонкой блузкой, и биение жилки на виске, и всппоминал, как мы с Пикселем несли ее – тогда еще Тринадцатую, а не Иду – беспомощным узлом, вверх, по крошащейся под ногами лестнице. И все было иначе – пусто, безнадежно, как весь тот распадающийся, неживой мир. А сейчас... Сейчас все стало совсем по-другому.
Той ночью я, конечно, пел. И почему-то сам слышал, как пою. Мне снилось пение, а может, я и не спал вовсе.
«Однажды устанешь взвешивать, - пел я, -  и кодить, и лгать умело. А просто захочешь нежности - такой чтобы тело к телу.
Зависнем, врастём, сольёмся, и краем, и серединой. А жажда трепещет солнцем отчаянно за грудиной...»
Я видел, как блестели в темноте ее глаза, а дыхание сбивалось, словно мы вдвоем бежали очень длинную дистанцию. И не остановиться, не перевести дух. Да нам, наверное, и не хотелось останавливаться.
Мы, и правда, очень устали. Но бежать вдвоем – это все-таки не то же самое, что бежать одному.
«Не верить себе... А надо ли? Ты дышишь, дышу ли я? И солнце, как глитч, намазывать на крыши и тополя.
Однажды устанешь прятаться, разламывать мир на биты. А нежность - свернулась мячиком, под курткой... живое вшито».

Проснулся от бережного прикосновения. Теплая ладонь на лбу – это как разряд в голову, только другой, не удар током от электродов нейроинтерфейса, не небесная благодать Бездны, почти столь же болезненная. Человеческая нежность бьет иначе – не как промпт.
Я распахнул глаза. Надо мной склонилась Тринадцатая. Хотя, подумал я мельком, хватит уже называть друг друга по номерам. Ну, его, этот секретный код Архива, хоть и грел он душу каким-то странным, общим на двоих, узнаванием.
Ида... Уже полностью одетая и даже с сумочкой на плече.
- Янек, вставай, соня. Завтрак на столе. А я – на работу.
Слово «соня» резануло, но я промолчал, только улыбнулся. Откуда ей знать, как зовут мою – а теперь уже, получается, не мою – дочь?
Я взглянул в окно, за которым плыло тяжелое, пасмурное небо, темное, как вода в Рейне. Погоду штормило. Ветер, такой сильный, что аж завывал, бился о карнизы, швырял в стекло мусор, брызги, прошлогодние листья и ошметки сухой травы.
- Ого, - сказал я, приподнимаясь на локте. – Настоящая буря. Ты там осторожнее.
Она пожала плечами.
- Да что со мной случится?
- Мало ли... Слушай, а как его по-настоящему звали? – спросил я неожиданно для себя.
- Кого? – не поняла Ида.
- Четыреста второго.
По ее лицу словно пробежала тень.
- Откуда я знаю? Нас никто не называл по именам. Просто высвечивалось на экране: промпт такой сякой, жанр, тема, исполнители номер такой-то и такой-то. Если где-то в логах и хранились наши фамилии, нам они были недоступны.
- А тебя? Тебя как раньше звали, до Лиры?
Ида нетерпеливо дернулась и поправила ремешок сумки.
- Прости, Янек. Не хочется об этом. Может, потом... Все, побежала к своим старичкам.
Дверь хлопнула, и сразу стало очень тихо. Только где-то, рядом с моей головой, тикали невидимые часы. Я не сразу понял, что они прячутся на тумбочке, за дешевым складным зеркальцем. Будильник со стрелками, как по старинке, не иначе как с какого-то блошиного рынка.
Я встал босиком на холодный пол, подошел к окну и приоткрыл одну створку. Ворвавшийся в комнату поток ледяного воздуха плюнул мне в лицо дождем и портовым шумом – криками чаек, железным скрежетом, лязгом контейнеров. Громко и резко прокричал катер, словно требуя у кого-то уступить ему дорогу. Лениво заворчала погрузочная платформа. И запах... Ветер пах туманом над Рейном, мазутом, речной сыростью и... надеждой. Что из наших с Идой судеб, переплетенных вместе, еще может получиться что-то, похожее на нормальную человеческую жизнь. Достаточно только зажмуриться и сказать себе, хватит. Прекрати копаться в прошлом. Но я не мог. Прошлое держало меня не обидой, не болью или ненавистью, не жаждой мести. Любовью. Именем Соня. Рисунком с домиком и криво написанным словом «папа». Она торчала, как обломок куриной кости в горле, и, медленно обрастая живой тканью, все равно продолжала болеть. Я не знал, как объяснить это Иде.
Зябко поежившись, я закрыл окно и прошел на кухню. На столе ждал хлеб - тостерный, уже пожаренный - тонко нарезанный сыр, масло на стеклянной тарелочке. Турка с ещё горячим кофе на плите. Кайф. Я сделал себе бутерброд, налил кофе и с чашкой в руке подошёл к стеклянной двери. В палисаднике худая серая кошка, прижимаясь к земле, пыталась съесть кусок чего-то, может быть, рыбы или мяса. А сверху на нее пикировала огромная грязно-серая чайка. Целилась несчастной прямо в загривок, пыталась отобрать добычу. Кошка шипела, выгибая спину и прижимая уши, но еду не выпускала. Я пожал плечами и сел за стол.
Ел и думал, что этот дом так старательно притворяется просто домом, хоть и стоит на болоте. Но если долго чем-то притворяться, то в конце концов этим станешь. И о том, что чужое тело уже не жмет так сильно, как в первые дни, и не натирает каждым швом. По крайней мере, если его хорошо кормить. А имя Йонас Келлер звучит, наверное, не хуже, чем Янек Корда, особенно если в мире есть хоть один человек, который называет тебя Янеком. А я обычный парень, жующий на кухне хлеб с маслом, поющий по вечерам в дешёвом кабачке, а не тот, кого дважды казнили "промптом на слом".

Так началась наша с Идой почти нормальная, почти человеческая жизнь. Две сломанные «нейротвари» потянулись друг к другу – и ощутили себя людьми. Да, опять это горькое «почти». Но что поделать – прошлого назад не отмотать. А наша с бывшей Тринадцатой встреча – лучшее, что могло с нами случиться в этом странном мире.
Наши минуты вместе были драгоценными, хоть и не так много их выпадало. Мы бы хотели не размыкать рук, но жизнь требовала другого. Утром Ида уходила на работу, заботиться о своих «старичках». Вечером я – в «Старую кружку»: петь, получать свои жалкие фантики, аплодисменты и плевки в лицо. Уже за полночь мы встречались у нее на кухне, усталые, пили кофе или чай и ели что-нибудь приготовленное на скорую руку. Иногда – луковый суп, я просил у Иды варить его снова и снова. И даже пытался сам, по ее рецепту, но выходило не совсем то.
Один раз я все-таки отважился спросить ее про сына.
- Прости, юнит... Ударь, если сделаю больно. Но ты не пыталась найти его?
Она сразу поняла, и лицо ее словно помертвело. А взгляд сделался жалким и растерянным.
- Кого?
- Прости! Прости! – сразу спохватился я и совсем уже непонятно для чего добавил. - Я не просто так спрашиваю...
- Не просто так? – Ида провела рукой по глазам, словно смахивая с них паутину. – А зачем? Мы вроде с тобой договорились... Ладно. Нет, Янек, не пробовала. Почти семьдесят лет прошло. Если он жив, то уже глубокий старик. Он вырос без меня, прожил жизнь – так или иначе. И тут явлюсь я? В качестве кого? По виду и по документам я ему гожусь во внучки. В душе – старше на три столетия.
- Почему на три?
Она улыбнулась, жалко, через силу.
- Янек, не тупи. Но, знаешь – да. Иногда мою какого-нибудь старичка. И вдруг мысль, а если он? Может, ему в приюте тоже выдали какое-нибудь рандомное имя? А я его совсем малышом помню. Не узнала бы. Но, - она тряхнула головой, - не хочу гадать, правда. Только мучить себя. Все равно ничего не изменишь.
- Ну, - сказал я нерешительно, - хотя бы убедиться, что у него все сложилось хорошо. Тебе не хочется?
- А если не хорошо? Если и его сожрала какая-нибудь Лира? Или не Лира – мало их, что ли? Этих чертовых корпораций? Что тогда? Зачем ты спросил, Янек?
Отпираться было бессмысленно. Я неловко пожал плечами.
- У меня тоже есть дочь. Подросток. Вот и я подумал, если я ей явлюсь, то в качестве кого? Чужой взрослый мужчина. Еще и с каким-то странным прошлым. С временным ID.
- Она в приюте? – быстро спросила Ида.
- Нет. Живет с матерью. Но... Забей, юнит. Тут, правда, ничего не сделаешь.
Она кивнула. И просто обняла меня – потому что сказать тут, и в самом деле, было нечего.

К середине марта Рейн вздулся и помутнел, разлился, как песня по облакам. Досыта наевшись талого снега где-то в верховьях, он перелился через каменные парапеты и поглотил нижний променад. А прибрежные улочки превратил в полные мелкого сора венецианские каналы. В домах затопило подвалы, а из дренажных решеток фонтанировала пахнущая мазутом вода.
На ремонт дренажа муниципалитет, конечно, не выделил ни фантика. Но портовый люд уже приучился справляться со стихией сам. Из паркхаузов достали тяжелые строительные поддоны, доски и козлы, и сложили это – что попало – в шаткие мостки. Местами такие узкие, что разойтись на них было трудно. Я приучился отступать в сторону – а порой и в грязную воду – и опускать глаза, уступая дорогу встречным работягам. Случалось, правда, что кто-то отшатывался первым. Чаще всего – исхудавшие, усталые люди с потухшими взглядами, похожие на испуганные тени. Почти уверен, что у каждого из них в кармане лежало такое же, как у меня, временное удостоверение личности – паспорт «нейротвари». А впрочем... не знаю.
Так что на работу в «Старую кружку» я теперь добирался, как циркач, по натянутым под куполом шапито канатам. Под ногами, выплескаваясь из щелей, хлюпала речная жижа, а пришвартованные вровень с домами баркасы качались непривычно высоко. Проходя мимо, можно было заглянуть в их темные иллюминаторы.
Сам кабак стоял на каменном цоколе, так что внутри оставалось сухо. Хоть маленькие серые волны и лизали нижнюю ступеньку крыльца.
Рейн смотрел в окна – пустым, бездонным взглядом льющейся через край стихии. Он врывался в наши сны криками чаек и какой-то мирной, первозданной силой. И Бездна смотрела на Рейн – моими глазами. Он ей нравился. Готов поклясться – он ей нравился.
"Пропоём друг друга, очеловечим, белоснежно чаячьи укачаем. Плещет ветер - крыльями за плечами, это птичьи души взлетают в вечность", - пел я, стоя, как обычно, по вечерам на маленькой эстраде в "Старой кружке", и Бездна кололась, яркая, серебряная, полная почти человеческого любопытства. И холодная рейнская вода подступала к горлу.
"На помосте мусор, помёт и перья, у причала звёзд - как в ладони ягод. Затекает в вены холодным ядом серебристо-плотный туман над Рейном.
Катера сшивают волну, как иглы. Расползётся шов - запестрит огнями. Мы свою мечту оплатили днями в подземелье снов, на изнанке мира.
В эту ночь врастём, растечёмся зыбко, мы, как двое выживших, злы и жалки. А ты знаешь, в Рейне живут русалки. И поют цветами - вон той кувшинкой...»

К концу марта вода начала отступать, оставляя на мостках грязную пену и мелкий, намытый с берегов сор. Там, где она совсем недавно плескалась, обнажалась целая россыпь темных островков. Земля, щедро удобренная речным илом, мгновенно и густо прорастала травой. Весна в Нижнем городе. Я жил изгоем среди изгоев, и не скажу, что страдал от этого. В «Старой кружке» случалось всякое, один раз меня даже крепко побили портовые работяги. Ида потом чуть не плакала, прикладывая холодные компрессы к моим синякам, хоть я и хорохорился, и говорил, что это ерунда. Но по крайней мере мне не закачивали в голову всякую гадость. Не приходилось сжиматься от страха всякий раз, выбирая на экране интерфейса кнопку «принять промпт». Оборотная сторона города, на которой я теперь жил, оказалась бедной, но честной.
Но все чаще приходилось бороться с искушением заглянуть на фанатсткий форум... И я проигрывал самому себя, и заглядывал. И долго вглядывался в фотографии Сони. Искал новые – иногда их выкладывали, и мне чудилось, что моя девочка растет не по дням, а по часам, вытягивается, как молодой стебелек, тянется к солнцу. Это, конечно, было не так, дети не меняются настолько быстро. Но что-то взрослое и пугающе серьезное все явственнее проступало в ее глазах. Я даже не знал, хорошо это или плохо, но – тревожился.
Я знал, где училась Соня, и мог бы как-то подкараулить ее после уроков. Просто чтобы увидеть, я не стал бы приближаться, тем более, не пытался бы заговорить. Это было бы странно и даже подозрительно. Я мог бы, конечно, но... Слово-то какое мерзкое – подкараулить. Тайком, исподтишка, без разрешения. Нет, я так не хотел. Не было у меня такого права.
Но и сил признать, что потерял ее навсегда, не было тоже.
Однажды вечером, пока Ида готовила нам обоим нехитрый ужин – жарила тосты, резала сыр – я сидел тут же на кухне, со своим планшетом. И полез на форум. Не знаю даже зачем. Еще раз взглянуть на фото Сони, а может, в очередной раз расковырять до крови собственные, толком не зажившие шрамы.
Крупно набранная реплика-заголовок ударила как пощечина. Так что я отпрянул и зажмурился.
«Янек Корда возвращается в Эхо-камеру!»
Что? Возвращается? Янек Корда? То есть – я? Но я-то точно никуда не возвращаюсь, и не дай Бог мне туда вернуться. А кто же тогда?
На какое-то мгновение мне представилось, что спящее тело в хосписе Святого Иуды очнулось и заговорило моим – прежним – голосом. Да как такое возможно? Я дрожащей ладонью вытер пот со лба. А потом этой же ладонью хлопнул себя по лбу. Я что же, забыл, что такое «Эхо-камера»?
Я, которому несколько лет подряд закачивали в голову чужие «промпты» - личности, заставляя выступать от имени «мертвых и безумных»?
Я скользил глазами по строчкам чата. Тяжело дыша, обливаясь липким потом.
«Реконструктивный носитель! Сегодня! Парни, кто смотрит?»
«А файл какой? Старый? Поздний?»
«Свежий, говорят».
«Анна будет в студии?»
«Соню покажут?»
Тихо подошла Ида, теплая, настоящая, пахнущая свежим хлебом, и замерла за моей спиной. Почувствовала неладное.
- Янек, что это?
Я слегка отстранился и развернул планшет экраном к ней.
Она долго вчитывалась, и ее рука на моем плече тяжелела.
- Не смотри это, Янек. Забудь.
- Не могу, - сказал я беспомощно. - Там – моя семья. Пусть и бывшая. Там я – пусть поддельный. Но я должен увидеть и услышать. Прости, тебе не обязательно смотреть. Я сейчас переключу на канал шоу. Оно уже идет. Могу уйти в комнату – поем потом. Ты знаешь, что это?
Ида помедлила.
- Знаю, Макс рассказывал. И про тебя – тоже.
Я молча кивнул и, вызвав командную строку, набрал прямой протокол трансляции «Эхо-камеры», который помнил наизусть. Без рекламных вставок – только чистый поток данных. Планшет на мгновение завис, пробивая «глушилки» Нижнего города, а потом на экран выплеснулся ядовито-белый студийный свет.
Я увидел испуганное лицо совсем молодого парня, наверное, вчерашнего стажера, бледное, перекошенное какой-то натянутой улыбкой. Не похожее и в то же время чем-то неуловимо похожее на мое собственное – мимикой, наверное. А может, и еще чем-то – глубинным. Страхом. Загнанностью в глазах. Болью от промптов. Не знаю.

- Я... работал с перегрузом. В таком состоянии нельзя принимать промпт. Шеф..., - он скосил взгляд куда-то в сторону. В глазах плеснулась паника. - ... он пытался меня отговорить. Но я подумал, что пронесёт. Меня никто не заставлял! – почти прокричал он, слишком быстро, как пароль. - Я сам решил, что буду с ним работать. С этим файлом. Принял... И меня выбросило в другое место. Так бывает. Рассинхрон...
Господи, что он плетет, этот несчастный?! Он все знает, ударила мысль. Про Квитчина, промпт на слом, про Архив. Я понятия не имел, в какой момент с меня сняли ментальный слепок. Возможно, в больнице, пока я приходил в сознание. Или позже. Это можно сделать незаметно, если интерфейс на голове.
Он как будто влез мне под кожу, этот парень, и выцарапал оттуда Тринадцатую, sing_or_delete, Небесный промпт...
И он боится. Так боится, что готов откусить себе язык, лишь бы не сказать лишнее слово.
Он почти спрашивал взглядом: так можно? Меня не накажут, не подкинут «промпт на слом»? Уж он-то, как никто другой в этой стерильной студии, знал, что это такое.
И кто только придумал этот идиотский термин - «рассинхрон»? Хотя для неискушенных зрителей, вроде фанатов с того форума, он, конечно, звучал как надо.
Ведущий улыбнулся еще лучезарнее, и я заметил, что паренек-артист облегченно выдохнул. А потом произошло невероятное.
- Прекрасно, Янек, спасибо, - бодро произнес ведущий. – О технике безопасности, разумеется, не надо забывать, правда? – спросил, обращаясь, вероятно, к зрителям, и зал послушно откликнулся неловкими смешками. – Но твоя ошибка подарила нам всем чудесные песни. Твой легендарный альбом «Голос из комы». Расскажи, пожалуйста, как он родился. Куда ты, вообще, попал в результате... э... рассинхрона?
- Я... – лже-Янек снова тревожно оглянулся через плечо. Вероятно, там, невидимый камере, сидел Квитчин или кто-то еще из начальства. – Я попал в цифровой архив бывшей поющей нейросети. То есть не я сам, а сознание... Тело осталось здесь. А я...
- Ты имеешь в виду сеть LIRAAL? Где вместо ИИ пели живые люди? В боксах, в наушниках, под электростимуляцией? Двадцать четыре часа в сутки. Десятки лет, запертые, измученные вокальные модули? Страшная история. Ну, то есть, - с улыбкой поправился ведущий, - не LIRAAL, а Лира. Правильно, так она называлась?
Артист тяжело вздохнул и уперся взглядом в стол.
- Да.
- Чудесно. То есть, ужасно. И невероятно интересно. Думаю, нам всем – и твоим коллегам, и семье, и нашим дорогим зрителям очень хочется послушать, как это было. Расскажи, Янек!
Он начал рассказывать. И я как будто снова очутился там, в цифровом архиве, где мир распадался и крошился на труху и пиксели, и чтобы удержать его, надо было все время петь. Sing_or_delete, да. Где я чуть не погубил Тринадцатую неловким словом. Где стены затягивали в бетон, а пол осыпался под ногами, а память о страдании была настолько плотной, что висела в воздухе, как дым. О безумном старике, верившем, что все мы в аду. О Пикселе, моем собрате по несчастью, знавшем правду.
Он вдруг удивительно преобразился, этот паренек в наушниках нейроинтерфейса, сделавшись настолько похожим на меня, что и не отличить. И мне вдруг почудилось, что он – настоящий. Янек Корда. А я, сидящий в маленькой съемной квартирке Нижнего города, какой-то нелепый самозванец. Йонас Келлер без роду и племени. Какая-то нейротварь с неясным прошлым, теперь уже окончательно стертым и отданным другому, ему – артисту с моим «промптом» в голове.
Удивительно, я несколько лет проработавший в «Эхо-камере», только сейчас постиг ее магию. И я даже не заметил, что Ида бросила свои кухонные дела и снова стоит за моей спиной, и почти не дышит.
Она поверила ему – этому артисту, лже-Корде, который на сорок пять минут, пока длится шоу, перестал быть «лже». И я поверил, хоть и знал весь этот морок изнутри. Как промпты взламывают и память, и душу, и как сильно, почти нестерпимо, болит иногда чужая боль. Но не только мы с Идой поверили.
- Янек! – выдохнула Анна, и лицо ее под толстым слоем сценического грима, раскололось как фарфоровое блюдо, пошло тонкими трещинами. – Яничек... Я не знала... даже представить себе не могла, через что ты прошел. Прости! Ты... почему ты ничего не рассказывал?
А Соня... она сидела очень прямо, тоненькая и серьезная девочка-подросток. В ядовитом студийном свете ее глаза казались огромными и стеклянными. Поблескивал бледно-розовый, и даже слегка изящный нейроинтерфейс на ее волосах.
И вдруг она сорвалась с места и чуть ли не кинулась на шею ошеломленному артисту.
- Папа! Папа... это ты? Ты! Я так... скучала... Обещаю... – она уже плакала, а лучащийся фальшивым состраданием ведущий довольно потирал руки. – Я буду тебя достойной! Я уже решила... я пойду по твоим стопам. Я так тобой горжусь, папа... – густые аплодисменты из зала заглушили ее всхлипы. - Этим летом я пройду практику на «Телемедиа». А когда закончу школу – подпишу контракт. Обещаю тебе!
Вот так он выглядит – нецифровой ад... И он хуже, во много раз страшнее Архива. Видеть, как на твоего ребенка надевают тот же ошейник, который чуть не задушил тебя. И она, твоя доверчивая девочка, сама подставляет шею под это ярмо.
Я сидел ни жив, ни мертв, держась за горло – Бездна в котором бесновалась от гнева и боли – еще какое-то время после того, как трансляция закончилась и по экрану поползла заставка «Телемедиа».
- Янек? – Ида осторожно тронула меня за плечо. – Ты что?
- Ида, - выдавил я из себя, проталкивая слова сквозь резь от вставших на дыбы осколков. – Я... кажется, сейчас запою...
- Пой, Янек, - прошептала она, обнимая меня крепко-крепко. – Пой или плачь... сейчас можно...
И я плакал, цепляясь за нее, и пел сквозь слезы. Бездна выворачивала меня наизнанку, выдергивала ноты из горла, как куски мяса.
«Этот промпт застревает в груди, как осиновый кол, - пел я, корчась от этой боли. – Не вздохнуть, не избыть... Он тягучий подвальный и черный. Как малек, что запутался в сети, дрожи обреченный на бессрочное пение – бос, беззащитен и гол.
Плюйся желчью, кричи, что живой, что еще повезло. Он не бездной подкинут, а кем-то почти человеком. И тянуть этот груз, как ярмо, до скончания века... Только в этом «почти» и скрывается главное зло...»
От пения становилось легче... Но только немного. Как будто не только Ида, но сама Бездна меня обнимала и укачивала.
«Плачь и крылья ломай! Распадайся у всех на виду! На помехи и баги, на код и системные метки. А на свете весна. И на мокрой, сверкающей ветке зреет солнце, как яблоко в солнечном райском саду».
Я замолчал, а Ида молча встала и подошла к плите. Налила кофе из турки и подала мне чашку.
- Пей, Янек. Извини, остыл.
Я глотнул терпкую горечь, и Бездна в горле на миг захлебнулась, но не ушла.
Я поставил чашку на стол.
- Не хочу больше, - прошептал. – Пойдем лучше спать.
Думал, что наутро станет легче, но не стало. Мысли колотились в голове – беспокойные, жестокие. То, что накануне казалось размазанным, выплеснутым, как крик, в холодных рассветных лучах – серых, как небо над Рейном – обрело ошеломляющую ясность.
Я, практически мертвый, лежащий, как бревно на больничной койке в хосписе Святого Иуды, переплавленный в сценический образ, губил собственную дочь. Я проложил для нее гнилую тропу, и она – из любви ко мне – уже готова была на нее вступить. Не раздумывая, слепо доверяя, даже не пытаясь посмотреть себе под ноги, чтобы разглядеть расставленные там силки.
И я ничего не мог сделать! Только биться и биться каждый раз о проклятый форум... Бессильно читать восхищенные, скептические или умильные реплики глупых фанатов.
«Я рыдал! Дуэт Софии и реконструктивного Янека! Это так трогательно!»
«Соня такая светлая. Видно, что продолжит дело отца».
«Какое великое возвращение! Какая дочь! Династия Корда – forever!»
«У Сони – его глаза! Она создана для Эхо-камеры!»
Я читал – да что там, буквально слышал – эти идиотские фанатские выкрики и мне становилось все хуже и хуже.
Она не понимает, бедная, наивная девочка, что эта работа – путь в один конец. Без права возвращения. С предсказуемой развязкой. Я ведь тоже так думал когда-то, как и она, что да, риск есть, но он небольшой, потому что корпорация заботится о людях. Я хотел быть артистом и оживлять чужие судьбы, а стал сливным бачком для чужой боли. Сервером, на который раз за разом записывают вредоносный вирус. До тех пор, пока этот вирус не сожжет его дотла.
Следующие дни я жил как под наркозом. Пел в «Старой кружке», болтал с Бруно, невпопад отвечая на его вопросы, пил с Идой кофе и ел ее суп – и даже заметил, что мой любимый, луковый, она стала варить чаще – засыпал каждую ночь на ее плече. Клялся себе забыть адрес форума. И открывал его снова и снова, погружаясь все глубже в эту помойку.
«Анна держалась достойно, но девочке нужен контакт с отцом».
«Папина дочка!»
«Телемедиа просто обязаны сделать семейную сессию!»
Я буквально скрежетал зубами, скользя взглядом по строчкам. И нет – про зубы не метафора.
Эти люди ничего не понимали. А может, понимали, но им было все равно. Еще один маленький человек у них на глазах отправлялся на заклание – ну, и что? Сколько их таких было и еще будет. Sing_or_delete. Пойте, несчастные, потому что нам скучно.
Весна, между тем, все увереннее расправляла над серым бетоном Нижнего города прозрачные зеленые крылья сезонной рекламы. Крошила цветами на скупые клочки земли. Уровень воды в Рейне упал, и река вернулась в привычные берега, оставив на набережной весь намытый в верховьях мусор.
Как-то ночью мы с Идой сидели на ее кухне. Пили чай. От кофе я последние дни плохо засыпал. И вообще, спал тревожно, часто просыпаясь и ловя у себя на губах обрывки песни, строчки, ноты.
Из приоткрытой двери в палисадник доносился душераздирающий то ли детский плач, то ли кошачий ор. Но, скорее, второе. Над Рейном кричали чайки. Кто-то крупный ломился сквозь кусты, может, те же коты или беспризорный пес. Я надеялся, что не человек, а впрочем, какая разница?
Сырой ночной воздух пах прелой прошлогодней листвой и речной гнилью. Слабый сквозняк шевелил угол клеенки на столе.
- Кошачья свадьба, - произнес я, сам не зная зачем. – Наверное, они по-своему счастливы. Не то, что мы.
- Или драка, - откликнулась Ида.
Она сидела, поджав под себя ноги и намертво вцепившись в чашку, трясясь в ознобе – не то от сквозняка, не то от моих слов. Но по внезапно ожившим глазам я понял, она рада, что я, вообще, заговорил.
- Что ж, - заметил я, - честная драка – это тоже неплохо. Без электродов на лоб. Без «отправляйся в ад, иначе мы сотрем твою семью». И котят своих они не помнят.
Я закрыл лицо ладонями. Щеки горели, под пальцами кожа казалась шершавой, сухой. Чай остывал на столе, но не было сил даже протянуть руку за чашкой. Вдалеке, где-то на погрузочных доках, ритмично заухал гидравлический пресс, как будто считал пульс этой ослабевшей ночи.
- Янек, - осторожно сказала Ида и, потянувшись через стол, коснулась моих пальцев теплой рукой. – Пожалуйста, не превращайся в Макса.
- Что? – вскинулся я. – В Пикселя? А я превращаюсь? И как же, интересно? Я не тянусь к наркотикам. И не собираюсь никому мстить. Квитчину? Много чести... Мне просто больно. Я даже думал, а не подойти ли к ней на улице? Например, возле школы. Попробовать поговорить, назваться, например, другом ее отца? Раз уж отцом быть не могу.
- Хочешь, чтобы тебя арестовали?
- За что? А хотя... да.
Пронзительные крики в палисаднике перешли в низкое, утробное рычание. Как будто черти вылезли из ада и собрались у нашей двери – а они, как известно, не знают человеческого языка. Я почти представил их себе: лохматых, черных, с горящими в темноте глазами. Впрочем, и коты выглядят так же.
- Янек, а может быть... – почти прошептала Ида и замолчала.
Опустив глаза, она нервно чертила что-то ногтем на клеенке, оставляя на ней острые следы.
Я поднял голову.
- Что?
- Нет, это я так...
- Ида, ну хватит. Не издевайся. Что ты хотела сказать?
- Наверное, ты мог бы... написать для нее Небесный промпт? Как для нас с Максом? Ведь ты можешь?
Я замер. В палисаднике – и то все стихло, и коты, и чайки разом заткнулись, Нижний город будто выключили из розетки. Это прозвучало настолько дико, что я онемел. Мы так давно не упоминали, и кажется, уже совсем забыли эти промпты, юнитов, Архив... И все-таки... Я ведь, действительно, его написал – этот промпт-ключ, по которому мы, все трое вышли на волю. Из места, из которого в принципе невозможно выйти по всем законам физики и не знаю, чего еще. А ведь тогда я еще не побывал в Бездне, и в горле у меня не кололись серебряные осколки, и песни мои не били людей прямо в сердце – не словами даже, а вот этим нездешним, небесным серебром.
Я посмотрел на свои ладони – они взмокли. Пальцы мелко дрожали. Но в груди, где-то в межреберье, там, где обычно глухо ныло, уже просыпалось что-то горячее и злое. Настоящее.
- Ида... – произнес я, и это прозвучало неожиданно странно, глухо. Как будто не я, а кто-то другой моим голосом сказал. – А знаешь... а ведь я и есть – небесный промпт.

На следующий вечер я пришел в «Старую кружку» на полчаса раньше. Бруно забился в свой кабинетик, возился там с какой-то бухгалтерией. Увидев меня, он замер с карандашом в руке. Обычно я врывался в кабачок в последний момент, запыхавшийся, и хватал воздух ртом уже на эстраде.
- Что, Йонас? – спросил, оторвавшись от своих бумаг.
Я замялся на пороге.
- Мне бы записать песню. Одну. Для дочки. Дома – не на чем. Я быстро, Бруно, до открытия успею.
Он криво улыбнулся.
- А, для дочки. У меня вот тоже... А, зачем это тебе. Ладно, делай.
И мотнул подбородком в угол. Туда, где тускло светилась мутным стеклянным глазом адаптивная консоль.
Я подошел к пульту, залез за панель и выдернул из гнезда сетевой шнур. Консоль изумлённо пискнула, экран выдал пачку системного мата и залился красным. Все. Лицензионный софт теперь ослеп, трансляция наверх сдохла.
Я воровато оглянулся на дверь кабинетика - не видит ли Бруно? Но нет. Хозяин не шевелился. Только пожилая официантка протирала столики. Но ей было плевать, персонал в "Кружке" умел вовремя прикинуться мебелью.
Я вогнал в слот серую пластинку флешки-чипа и перехватил микрофон поудобнее. Надавил на кнопку записи – и консоль ровно загудела, подстраивая фон черт знает подо что. Под мое дыхание? Под вопли портовых чаек? Под звон стаканов из кухни?
Я открыл рот - и снова закрыл. Что петь? В кабачке для работяг это было не важно, я и не задумывался над словами. Но для Сони? Мне хотелось так многое сказать дочери. Но я не мог. Я не поэт. Я, наверное, больше и не человек, а ключ, который выточила Бездна. Моя единственная цель - вовремя повернуться в замке. А там - видно будет.
Бездна, а Бездна, взмолился я, подскажи? Я же твой. Я в сети... И что-то хлынуло сверху, в голову, в горло, в сердце. Бездна отозвалась внутри чистым серебряным звоном. И я запел.

А утром... Над Нижним городом клочками повис желто-серый туман. Серый выползал из фабричных труб. Жёлтый поднимался от Рейна, от его стылой, рассветной воды, от сырого пирса, от грязной набережной. Они смешивались в густые облака смога, сквозь которые, словно огромные баржи по реке, дрейфовали здания.
Ида проводила меня до стоянки такси.
- Янек, ты точно не хочешь, чтобы я с тобой поехала? Мне сегодня в ночную смену. До вечера я свободна.
Я благодарно стиснул ее руку.
- Не надо, я должен сам... А ты, подруга. Жди меня на берегу.
Она усмехнулась.
- Опять твои песни?
Я виновато пожал плечами.
- Нет. Не знаю. Просто так, пытаюсь казаться весёлым.
- Янек, если тебя поймают...
- То что? Я не воровать собираюсь. Что мне сделают?
- Ты не понимаешь...
Я ладонью прикрыл ей рот. Заглянул в глаза, огромные, тревожные.
- Все хорошо, юнит, - опять это слово! Наш тайный код... Но Ида поморщилась. - Я быстро. Свари нам с тобой наш любимый суп.
Пока ехал на такси, и за окном текли зеленоватой дымкой весенние пейзажи, думал, что все, конечно, может пойти криво.
Что именно? Ну, хотя бы если меня, и в самом деле, поймают за руку. "Телемедиа-север" квартал закрытый, не проходной двор для кого попало. Кинуть что-то в чужой почтовый ящик - нарушение личного пространства. Но ведь не бомбу? И не порнуху? Музыкальный файл на флешке... Какой бы там "тварью" меня не клеймили, преступления я не совершал.
А если письмо достанет не Соня, а Анна? Она может просто выбросить его. Или сама послушает запись. А потом отдаст ее... Соне? Квитчину? Ему-то зачем? А если?
Я зажмурился. Резко выдохнул. Обругал себя параноиком.
Нет, я больше не молился Бездне. Но я ощущал ее каждую секунду. В себе и рядом, как тяжёлую ладонь, лежащую на плече. Очень тяжелую, давящую, порой до боли - но от этого давления становилось спокойнее.
Я попросил водителя остановиться у ворот жилого комплекса "Телемедиа-север", отпустил такси и пошел дальше через лес. Туман здесь не пах Рейном, но так же висел клочками, уже не серо-желтыми, а легкими, беловатыми, как пенка на молоке. Воздух, солнечно-хвойный, обволакивал лёгкие, заставляя их расширяться, а меня – захлебываться этой невероятной чистотой.
Лес был пуст, только один раз попалась навстречу девочка с собакой, с крупным черным догом. И на мгновение даже почудилось - Соня! Но нет, другая девочка. Она испуганно шарахнулась в сторону при виде меня и сошла с тропы. Замерла в кустах, сжимая в руке поводок и настороженно глядя на меня. Собака глухо заворчала. Я кивнул им обеим и заторопился прочь, сам почти испуганный. И моя дочь так же отшатнулась бы от меня. Наверняка.
Вот и дом. Знакомый, чистый, прилизанный. Не самый богатый в этом элитном квартале рядом с кладбищем живых мертвецов, но по сравнению с нашей конурой у доков, просто шикарный. На этот раз я не стал долго топтаться у порога или сидеть на лавочке, а сразу шагнул к почтовым ящикам. Покосился на красный глазок видеокамеры, улыбнулся и помахал рукой. Зачем? Сам не знаю. Вряд ли эти записи кто-то потом просматривает, а если да - то вот ему от меня "доброе утро".
Рядом с табличкой "Анна Ольшевска" белела аккуратная наклейка: "Пожалуйста, никакой рекламы". Я пожал плечами и опустил в прорезь конверт. А в нем - флешка-чип с одной единственной песней и короткая записка:
"Софии Корде. Просто послушай. В обычных наушниках, без подключения".
Накануне, примостившись за кухонным столом, я долго зависал над этим клочком бумаги, не зная, что написать и как написать. Представиться? Но как? Врать я не мог. Сказать правду - тем более. Пуститься в объяснения? Мою писанину, скорее всего выкинули бы, не читая.
Просто послушай - этого достаточно. Остальное скажет Бездна за меня. Странно и немного курьезно, что единственным, оставшимся во мне от прежнего Янека, кроме памяти, оказался почерк. Я и сам оторопел, глядя на размашистые, нервные буквы, выползшие из-под моей руки. Казалось бы, моторная память Четыреста Второго должна была изменить и каллиграфию, и наклон... Но этого почему-то не случилось.
Могла ли Соня узнать меня по почерку? Вряд ли. Как, скорее всего, и Анна. Мы не писали друг другу бумажных писем. А если и да - в самом начале, робкие и влюбленные, когда послание на листке из записной книжки казалось верхом романтики.... То что с того? Все давно стёрлось и бурьяном поросло.
Я медленно выдохнул через нос – успокоился, все, Янек. Или Йонас – похоже, Йонасом Келлером мне теперь быть до конца своих дней, и, наверное, это не худшее, что могло со мной произойти.
Ида, конечно, права, мы живы, и это чудо. Чудесам не стоит слишком пристально смотреть в пасть - укусят.
Я задумчиво брел по коттеджному поселку в направлении хосписа. Мне туда было совершенно не нужно. Я уже видел свою пустую оболочку, измениться она за это время не могла, да и не пускают к ней без записи.
И все-таки мне хотелось пусть не увидеть, а просто постоять и подышать рядом. Какая-то дурацкая тяга. Человек – не софт, чтобы стереть его полностью из логов, что-то все равно фонит.
Просторный холл корпуса номер четыре обдал меня все тем же душным теплом. Зато вместо молодой секретарши за стойкой сидел парень в накладных наушниках – не нейро-, обычных, и покачиваясь, очевидно, в такт музыке, тыкал пальцем в телефон. Я прошел мимо, а он даже не повернул головы в мою сторону.
Но об одной вещи я забыл и, скользнув вороватой тенью в приоткрытую дверь 402-й палаты, очутился перед темным смарт-стеклом. И замер. Жетона, чтобы сделать его прозрачным, у меня не было!
Я приложил ладонь к стеклу. Может, именно этого я и хотел - прикоснуться, пусть не телесно, но протянуть руку навстречу. Пусть он никогда не сможет её пожать. Это ведь не ему нужно - ему уже ничего больше не надо - а мне. Попрощаться с этой ампутированной частью самого себя, чтобы научиться жить без нее.
И вдруг... я услышал шепот. А больничном боксе находился кто-то ещё, кроме бывшего меня.
- ... Устала, Янек... Господи, Яничек. Как я устала...
Анна? Конечно же, это была она. Ее интонацию, манеру чуть растягивать слова на конце и эти нотки бессильной нежности, я узнал бы и через тысячу лет разлуки.
- Прости за это дурацкое шоу, Яничек, - шептала Анна. - Но что я могла? Ты оставил меня совсем одну. Я даже не знаю, жив ты или нет. Тогда, в первый раз, я хотя бы слышала твой голос. А сейчас... Ты и дышишь, как машина... И я... Я ничего не понимаю, - тихий всхлип, шорох простыни.
Я превратился в натянутую струну, пытаясь угадать, что она делает. И с ней ли Соня? Нет, скорее всего нет.
- И, Янек... я боюсь за Соню. Очень боюсь. Она ничего не хочет слушать. Говорит только о тебе. Хочет быть, как ты... Говорит, что это я виновата. А я... ведь ничего не знала. Зачем ты ушел так? Почему не поговорил со мной?
Я не мог это больше слушать и тихо вышел из палаты, притворив за собой дверь. Нарочито уверенно прошагал мимо зависшего в телефоне парня и выскочил из корпуса, окунувшись в теплые весенне-хвойные запахи, в свежесть и солнце. Глаза ломило от яркого света, а Бездна жрала мое горло изнутри. И кажется, она хотела не петь, а кричать.

Уже в такси, по дороге обратно, зазвонил мой телефон - подарок Иды.
Я пару секунд тупо слушал этот дребезжащий звук, потом полез в карман и чуть не выронил скользкую трубку на пол.
- Да, юнит? - ответил, я, не думая.
- Янек, ты где?! – Ида прямо-таки кричала, ее голос едва пробивался сквозь помехи в сети.
- Еду домой, а что?
- Скажи таксисту, пусть объезжает центр! Там все перекрыто, глухая пробка, нагнали патрулей из верхних секторов!
Я никак не мог сообразить, с чего она так взвилась и при чем тут центр.
- А что случилось?
- В Квитчина стреляли, – выдохнула она, то ли радостно, то ли ошеломленно. – Только что по всем каналам крутили. Макса повязали. Вроде, с ним был кто-то ещё. Но это не точно.
- Погоди... - я переложил телефон в другую руку и вытер взмокшую ладонь о штаны. - Какой Макс? Квитчин убит?
- Сказали, ранен. Тяжело. Позвоночник перебит. Пусть теперь сам споёт в коме! – Ида даже не пыталась скрывать злость.
А я... Я и сам не мог понять, что чувствую. В голове все смешалось. Квитчин, однажды уничтоживший меня, теперь искалечен или подыхает. Дурацкая, вывернутая наизнанку, но справедливость. Ну так что ж. На смену одному уроду придет другой. Что изменится?
- А Макс? Это наш Пиксель, что ли?
- Он, - Ида тихо вздохнула и после долгой паузы обронила. - Надеюсь, он теперь счастлив.
Такси бесшумно скользило мимо березовых перелесков, оврагов, одиноких ферм, окруженных высокими сетчатыми заборами, За окном тянулись пашни, уже подернутые первой жидкой зеленью. Я смотрел в окно, а в голове царил полный сумбур. Но я даже не старался навести там порядок. Зачем? Главное я помнил. Я - ключ. И я уже сделал то, что должен был - повернулся в замке.
Можно, наверное, подумать, что все последующие дни мы с Идой только и говорили, что о Максе и Квитчине, читали сводки о здоровье нашего с Пикселем общего врага, изо всех сил желая ему как можно больше мучений – на этом свете или на том. Но нет. Ида только молча обняла меня, спросила: «Отнес запись?». Я кивнул. А потом мы заперли эту тему на тяжелый засов, как до этого цифровой ад, как «Лиру», как всю боль из прошлого. Может, Ида и читала что-то, и слушала. А я – нет. Порасти оно все травой.
Только о Соне вспоминал, тайком умоляя Бездну: «Покажи!». И она показывала. Я видел – словно наяву, прямо перед собой – тоненькую девочку-подростка в наушниках – обычных, накладных, без нейровоздействия. Да и зачем оно, Бездна сильнее любых интерфейсов... Я видел Соню, идущую по тропинке сквозь сосновый лес. Лохматый черный пес на длинном поводке. Шарахается по кустам. Обнюхивает стволы, задирает лапу, справляя свои собачьи делишки. Смирно трусит по тропе. А Соня – слушает, чуть склонив голову, льющуюся в наушниках музыку. Голос Бездны. Мой голос. Ту единственную песню, которую я записал для нее.
«Все, что Бездна споет – превратится в серебряный свет. Если цифру – в живое, а смерть – в многоцветие поля. В этом есть чья-то странная, может быть, высшая воля, в серверах мирозданья запрятанный хрупкий секрет...»
Она, наверное, не понимает слов. Да и не важны в песне слова. Но, как просачивается талая вода к корням, впитываясь сквозь лесную подстилку, в мозг проникает вибрация. Серебряная, яркая, незлая. Она и не добрая, пожалуй, но в ней – хаос и свет, что-то живое, не машинное, внесистемное.
«Не понять, не постичь. Не проверить на скол и на слом этот глитч мирозданья, ошибку в божественном плане... Эта песня – как трещина в старом дешевом экране, до небес распахнет каждый ад, каждый бокс, каждый дом.
Интерфейс не отлажен, а счастье – системный мираж, или баг по-простому... Страданье прописано свыше. Если выпал с небес – задыхаешься, плачешь, но дышишь. Если дышишь – то пой. Ты в сети. Ты по-прежнему наш».
Я прятался за деревьями, смотрел сквозь густую зелень молодой хвои, осторожно раздвигая ветви, как будто и в самом деле находился там. И хотя не мог прочитать Сонины мысли, понимал, она сейчас всматривается в себя. И кое-что понимает. Например, что любить – не означает повторять чужие ошибки. Можно быть другой, идти своей дорогой. И просто хранить память. А большего я от нее и не ждал.
Ну, а я? Я сделал все, что мог. И просто жил. В ожидании чуда, счастья, милости от Бездны, которая по-прежнему пела во мне. В ожидании промпта.

[ORIGIN: THE_VOID_VOICE]
[MODE: SILVER_RESONANCE]
[NEURAL_PROMPT №001 (SILVER)]:
"Петь сквозь боль и надеяться: небо подбросит нам промпт..."
[ACTION: TRANSMIT_FLOW]

Петь сквозь боль и надеяться:
небо подбросит нам промпт -
Не на слом, а на свет,
На созвучие в фазе конечной.
Интерфейс прояснится,
В ушах зафони;т бесконечность,
И починится сердце,
Впуская живительный ток.

Если песня - вибрация,
Значит, пробьётся сквозь сон,
Цифровой суррогат,
И сквозь лаги немой преисподней.
Дни в аду безвозвратны,
Но мы - с каждым вздохом свободней.
И очистится память,
И яростно вспыхнет неон.

Это вирус в сети,
Подцепить его - пара секунд.
Это проще простого,
Как в бездну шагнуть без страховки.
Жизнь порой грязновата,
Любовь и сложна, и неловка,
Но как цепко впивается
Семя в распаханный грунт.