Она сказала-4 Рождение Авроры

Вечер был приятным! Солнышко, где-то за высокими деревьями завершала свой дневной путь; стало прохладнее и ласточки уже носились почти над самой землёй. Небо, из голубого, постепенно становилось синим.
В парковой зоне психиатрической больницы почему-то никого не было: хотя обычно в такое время суток, здесь частенько прогуливались некоторые из пациентов, которым по состоянию их здоровья это не возбранялось; а может быть какое-нибудь мероприятие, типа художественной самодеятельности, отвлекли обитателей больницы от прогулки.
Валентин Григорьевич сидел на одной из скамеек и, посматривая по сторонам, размышлял…
Я не могу достаточно точно рассказать Вам, мои дорогие читатели и читательницы, о ходе его мыслей, но зная про намечавшееся назавтра важное для него событие, я, с достаточной вероятностью могу предположить, что он думал об этом событии и очень переживал о его удачном исходе: назавтра назначен консилиум, который должен определить его дальнейшую судьбу - если всё сложится, как ему хотелось, то, через короткое время, он покинет это заведение. 
Поэтому не трудно догадаться о его размышлениях; разброс мыслей был велик, но он уверенно с ними справлялся и не сбивался на хаотические рассуждения и эмоциональные всплески.
Он непрерывно прокручивал в голове возможные вопросы, которые ему будут задавать серьёзные специалисты в области психиатрии; и его возможные ответы на них.
В принципе, у него не было никаких узких мест в его сознании, которые могли бы привести к неудачному исходу консилиума; но одно место, за которое он боялся – это личность женщины, которая иногда приносила ему передачи; она старалась делать это так, чтобы пациенту, которому назначалась передача, не знал, от кого она.
Ну, что тут такого необычного, скажете Вы, и будете правы.
Но есть один нюанс, который очень сильно взволновал Валентина Григорьевича, и он не выходил из головы.
Как-то случайно, помогая завхозу больницы перенести на другое место лестницу – стремянку, он, в отделе для посетителей, увидел лицо женщины, особенно её глаза; и оно показалось ему знакомым.
Выяснив в последствии у медсестры, что именно эта женщина носит для него передачи, он потерял покой, и мучительно стал вспоминать, где он её видел.
 Но память напрочь отказывалась ему в этом помочь и, чтобы обмануть её, он начал мысленно ощупывать свою жизнь с молодого возраста, стараясь не пропустить ни одного, мало мальски примечательного периода, связанного с лицами женщин, с которыми ему приходилось общаться; то есть, с академического художественного института имени В. И. Сурикова.
И мы с Вами, мои дорогие читатели и читательницы, постараемся вместе проследить за его воспоминаниями.
                -
Уже к третьему курсу он был одним из подающих надежды студентов; его ставили в пример; он был участником всевозможных конкурсов и выставок.
Активно участвовал во всех дискуссиях, выставках; или просто спорах в общежитии и аудиториях.
К нему приглядывались, хвалили, заводили серьёзные разговоры на профессиональные темы; около него вертелась самая красивая из студенток факультета, предлагая свои услуги для «позирования на этюдах», чем он и пользовался.
Всё давалось ему легко и просто; он схватывал на лету новые идеи и приёмы живописи.
Другие студенты, иногда со слезами на глазах и скрипящими от отчаянья зубами, часами выписывали части человеческого тела; ему это было не нужно: чувство всепознанности и всёсхваченности, затмевали у него подлинное стремление к настоящему познанию гармонии, композиции и настроения.
Всё это, в итоге, сыграло с ним злую шутку (шутку ли?); со временем репутация стала катастрофически меняться в худшую сторону.
Первый удар по его репутации был нанесён кроссовкой 45-го размера, прямо в область его тела, чуть ниже поясницы.
Однажды он завладел вниманием доверчивой первокурсницы, миниатюрной и симпатичной девушки, и увлекая рассказами о загадках композиции в работах Поленова, увлёк её в комнату в общежитии и развязывая бантик на блузке, ничего не соображавшей слушательницы, продолжал свою лекцию.
И, когда экскурсантка осталась в одном нижнем белье; вот в этот момент и состоялся, вышеупомянутый пинок.
Нанёс его сокурсник девушки, случайно зашедший в её комнату. Но на этом унижения «мастера» не закончились; уже на выходе из комнаты он получил второй отрезвляющий удар, правда в этот раз рукой в область шеи. При этом шея совершила движение, которое трудно было уловить в карандашном наброске некоторыми студентами.
Полученный им «мастер класс» в комнате общежития ещё раз подтвердил истину, о которой любят говорить англичане:
Uneasy lies the head that wears a crown — «Нелегко живётся тому, кто носит корону»…
Ближе к концу курса в институте, его работы всё меньше и меньше привлекали к себе внимание специалистов, и простых любителей изобразительного искусства; на стенах в коридорах института оставалось всё меньше и меньше его картин; их постепенно вытесняли работы студентов, которые, в своё время, выписывали детали человеческого тела со слезами на глазах.
Проклятое чувство, того, что: «вот скоро соберусь духом и напишу такое, от чего померкнут все работы сокурсников», только раздражало, но нисколько не мотивировало к серьёзной работе.
И институт удалось закончить с натянутой оценкой «удовлетворительно» за какой-то невнятный пейзажик: «После дождя» ...
Выходит, что искомый образ женщины, с передачами для него, находился где-то за пределами института…
                -
Условия для его нормальной жизни и работы были соблюдены: большая квартира, включающая в себя обширную мастерскую со всякими приспособлениями для написания шедевров живописи, большой зал со стойкой для напитков и всевозможными диванами, креслами и пуфиками, спальни и кухня – только живи и работай в своё удовольствие.
С работой как-то сразу не заладилось; ещё не была найдена идея, которая смогла бы потрясти воображение специалистов и неспециалистов.
С жизнью вышло полегче.
Он нашёл себе очень приятную молодую женщину и, обаяв её и шокировав квартирой, стал беспечно проводить с ней время. И только иногда, в порыве чего-нибудь изобразить, он брался за кисть.
Однажды, застав свою спутницу идущей из туалетной комнаты без всякой одежды, он, вдохновившись её образом и походкой, решил положить на полотно изящество её форм, и изобразить на её лице, глубину души и чистоту помыслов.
Там, поставив на небольшой постаментик, он предложил ей принять позу, которая соответствовала бы её «трепетному порыву к прекрасному».
Не совсем поняв замысла будущего шедевра, она приняла такую позу, от которой творческий порыв мастера сразу же куда-то улетучился, и воплотился в физическое явление, под названием: «Нестерпимое желание!»
Но, в конце концов портрет был написан: он действительно воплощал в себе призыв, только не к «прекрасному и возвышенному», а к чему-то членотрогательному и похотливому.
Вдоволь налюбовавшись шедевром, и несколько раз отблагодарив мастера, модель подала предложение - поделиться этим произведением с другими людьми, которые также имели тягу ко всему «прекрасному и трогательному».
Она сама приняла деятельное участие в поиске таких любителей, и, в один из дней, в гости к мастеру пожаловали двое мужчин: один пожилой, а другой помоложе.
Они с интересом разглядывали все прелести женского тела на картине и предложили автору солидный гонорар с предложением продолжить подобную работу, за соответствующую плату.
                -
Сказано - сделано.
А дальше, как у классиков сатиры:
«…Извозчик! — завопил Остап. Они сели, не торгуясь…»

Работы были поставлены на поток и, чтобы произведения хоть чем-то отличались друг от друга, к творческой деятельности были привлечены и другие; более или менее подходящие натуры женского пола; и что, как Вы сами понимаете мои дорогие читатели и читательницы, за ними последовали так же и мужчины, всегда правильно оценивающие, прекрасную…закуску и выпивку, к тому же почти задаром.
Работа пошла по стихийно сложившемуся графику: утром, в мастерской - творческий процесс; вечером - отдых от трудов праведных, всей творческой группой.
Это был такой активный процесс, что Валентину Григорьевичу не всегда удавалось запомнить всех его участников, и иногда он удивлялся каким-то ему неизвестным лицам, которые присутствовали в его компании.
Но это его не смущало и, оправдывалось тем, что, по его мнению, его популярность как выдающегося мастера, росла изо дня в день…
(Если Вы забыли о теме моего повествования, то я Вам напомню -ни одно лицо, среди женщин, посещавших его мастерскую, не было похоже на ту, которая, в дальнейшем, носила ему передачи в психиатрическую клинику).
                -
Вы, наверное, заметили, что я отрицательно отношусь ко всему происходящему в этой «творческой лаборатории».
Но не могу пройти мимо и других поступков Валентина Григорьевича, которые его характеризуют с положительной (без иронии сказано) стороны.
Он не пропускал ни одного вернисажа и выставок; и при посещении которых он громко, чтобы показать свою компетентность, обсуждал выставленные работы и их авторов, чем привлекал к себе окружающих - простых и неискушённых большим искусством людей.
На одном из таких вернисажей, он познакомился с одной из посетительниц этого мероприятия; и проникся к ней неподдельным чувством обожания, и преклонения перед её «непосредственной красотой».
Она тоже была восхищена им; его знаниями и пониманием изобразительного искусства, непринуждённым поведением и смелыми суждениями.
Разогнав «творческую лабораторию», он поселился с ней у себя в квартире с твёрдой решимостью быть преданным мужем и, заняться наконец, настоящей работой.
Для усиления этого тезиса, они даже зафиксировали свой брак в официальных органах; дабы не было никаких искушений ввергнуться назад, в пучину «творческих исканий».
                -
Но, как Вы уже догадались, всё пошло не так - эйфория от нескольких месяцев совместной жизни уже прошла; а идея для «настоящей работы» ещё не приходила.
Валентин Григорьевич тяготился стремлением молодой супруги наладить дома уют и порядок; да самой супруге тоже надоели пустопорожние измышления по поводу высокого искусства, не подкреплённые практическим воплощением в жизнь. Но и это её особенно не раздражало – был бы муж рядом, да уют в доме; и на этом спасибо.
Но Валентин Григорьевич часто вспоминал часы весёлых компаний, с участвующими в них, легко доступными женщинами; он давно не слышал от гостей слов восхваления в свой адрес.
И однажды, он вернул в дом все мероприятия, отменённые его женитьбой.
Для молодой супруги наступили дни ада: она нигде доме не могла скрыться от постоянного пьяного разговора, визгов женщин; постоянно сталкивалась в комнатах с обнажёнными парами, которые открыто насмехались над ней, предлагая разделить с ними радость тесного общения.
Если она жаловалась на это своему супругу, то он рекомендовал ей присоединиться к ним, чтобы ей не было так скучно.
Не сумев переломить ситуацию в свою пользу, и она собралась было уйти из этой страшной квартиры, как наступила другая беда; от всех её переживаний и слез, ночи напролёт, её сразил инсульт, с особенно тяжёлыми неврологическими последствиями. И она потеряла возможность двигаться и была прикована к постели.
Это событие совершенно взбесило Валентина Григорьевича - ведь появилась такая проблема, которую просто так, выгнав жену из дома, не решишь.
Он до того остервенел, что старался выдумывать разные поводы, чтобы ещё больше досадить ей за все неудобства; он подсылал к ней в комнату девиц, которые занимались всякими непотребствами, чуть ли не на её кровати. Супруга лежала уже с равнодушным взглядом, ни на чего не реагировала, только желая себе быстрой смерти…
-Что ты собрал у себя, любезный, одних шлюх – нет ни одной женщины, с которой можно было от души отвязаться? - сказал какой-то незнакомый Валентину Григорьевичу тип, уже достаточно охмелевшим голосом…
Но тут художника пронзила на его взгляд, совершенно гениальная идея:
-Почему нет? Ещё как есть!
-Позови - заплачу…
-Нет, она тебя дожидается в комнате! Пошли…
Он подвёл его к лежащей жене:
-Смотри, какая красавица – уже готовая! Можешь пользоваться – в морду тебе не врежет…
                -
«Стоп! Вспомнил! Где он видел это лицо и эти глаза! Когда мужик уже, закончив своё дело, застёгивался возле него, то он, взглянув на супругу, увидел тоже самое лицо, какое, в последствии, было у женщины, приносящей ему передачу.
И те же самые глаза, смотрящие на него, но не с осуждением, а с удивлением и сожалением…». 
                -
«Но, подожди…Как она могла ко мне приходить с передачей, если она умерла?.. Может не умерла?.. Как не умерла - мужика осудили за сопричастность к убийству…Ко мне следователь приходил, и, если бы не психбольница, то и мне несдобровать… Значит она умерла?.. Кто тогда приносил передачи?..»
С этого момента Валентин Григорьевич действительно почувствовал себя не в своём уме.
В нём поселилась неуверенность, и, однажды, когда с ним беседовал врач - психиатр, он рассказал этот случай. Поэтому его рассказ вошёл во все документы, которые лежали в его медицинской папке.
Но, в процессе лечения ему была внушена мысль, что ему просто показалось; что можно легко проверить, когда эта женщина ещё раз принесёт ему передачу. Он стал с нетерпением её дожидаться, постоянно находясь в пункте приёма передач в дни посещений.
Но она больше ни разу не пришла – по, только ей одной известной причине; то ли ещё по чему-то…
И сомнение не развеялось, и, чтобы не остаться здесь, в больнице, ещё на неопределённое время, он решил, что на консилиуме будет молчать, чтобы не вызывать у врачей какие-либо сомнения или подозрения. 
                -   
Консилиум         проходил в обычном режиме и не предвещал Валентину Григорьевичу никаких неприятностей - задавались ему уже привычные для него вопросы:
«Бывают ли резкие перепады настроения? Возникают ли мысли, которые трудно остановить? Появлялись ли мысли о самоповреждении или смерти? Испытываете ли чувство вины или беспомощности?.. Просили сравнить похожие между собой предметы или понятия (чем отличается трамвай от электрички) и прочее…»
На вопросы он отвечал уверенно, но не суетился и не пытался выглядеть более выздоровшим, чем был на самом деле.
Он видел, что члены комиссии относятся к нему благосклонно: только один из её членов, копаясь в его папке спросил:
-Как вы относитесь к появлению перед вами, ранее умершей супруги?
-Никак…Такого не бывает…
                -
 Выйдя за ворота лечебницы, он не испытал большого облегчения -виденная живой, умершая супруга не выходила из его головы.
«Куда пойти? К себе домой? У меня нет дома…Как-то сообщили, что моя квартира из-за бюрократических препонов, мне больше не принадлежит…Даже если я и пойду туда, и увижу её…Что, опять попадать в психушку?..»

Он шёл по улице, перебирая в голове все варианты, где можно остановиться, или раздобыть денег. Стал вспоминать свои широкие жесты, выдавая в долг без всяких расписок, когда он куражился с подругами и друзьями в своей квартире.
«Пойду ка я к той…чёрненькой…я ей как-то занял приличные деньги…»

Когда он, наконец, отыскал её двор и вспомнил подъезд, на улице свечерело.
Ещё не дойдя до её двери, он услышал весёлые голоса, раздававшиеся из её квартиры.
Позвонил в дверь: голоса на некоторое время затихли, и хозяйка крикнула:
-Входите! Не заперто!
Когда Валентин Григорьевич зашёл в квартиру, то увидел несколько человек, сидевших в комнате в разных положениях и местах; кто прямо на полу, кто на подоконнике… В нос ударил запах пива.
Сама хозяйка сидела на диване рядом с молодым парнем, который её обнимал.
Некоторых из присутствовавших он помнил по своей квартире; многие были ему неизвестны:
-Мне бы поговорить с вами…- обратился он к хозяйке квартиры - по одному делу…
-Говори! - ответил за хозяйку парень, который её обнимал - здесь чужих нету…
-Я насчёт… суммы денег…которую у меня занимала хозяйка…у меня сложилась такая ситуация…
Все притихли и ждали продолжения разговора.
-Подойди поближе - я не слышу - опять за хозяйку ответил сидящий рядом с ней - поближе.
Когда Валентин Григорьевич подошёл поближе и немного наклонился чтобы повторить свою просьбу, сидевший рядом с хозяйкой, вдруг привстал и, слегка размахнувшись, ударил кулаком по голове Валентина Григорьевича.
-Хватит денег-то, а то могу добавить?
Все вокруг рассмеялись противными голосами.

Опомнился он, когда уже сидел на скамейке автобусной остановки.
Голова гудела от удара и от ещё не отошедших окончательно из организма больничных препаратов.
«Так мне и надо – не куролесил бы в своё время - сейчас жил с красавицей женой…
Мне кажется, что я ещё хлебну, горя за свой поступок по отношению к ней… - эта мысль его напугала: если она действительно вернулась…оттуда, то почему бы ей не мстить мне за свою поруганную судьбу…А зачем тогда носила мне передачи…». Всё было непонятно и тревожно…
Немного успокоившись, он опять стал перебирать в памяти своих знакомых или друзей.
Как-то на одной из выставок, он познакомился с очень интеллигентной женщиной, которая после кафе, в которое пригласил её Валентин Григорьевич, повела его к себе домой и там он провёл одну из замечательнейших ночей в своей жизни.
«Если дома мужчина - сразу уйду…- вспомнил он удар кулаком по голове…»
Но, никакого мужчины у неё дома не оказалось: она была одна и оказала несчастливцу тёплый приём: после ванной и сытного ужина, с рюмочкой коньяку, они расположились на ночь в хозяйкиной кровати.
Ночью почти не спали: хозяйка была, как и в прошлый раз, большая охотница, несмотря на возраст (53-55 лет), до мужского тела и, истомившемуся по женской ласке Валентину Григорьевичу, это было на руку. 
Утром, он старался, очень осторожно, намекнуть хозяйке, что его внезапный визит не краткосрочный и, что он не прочь, естественно с позволения хозяйки, остаться у неё на более длительный срок.
Хозяйка на это среагировала с большим энтузиазмом:
-Да живите, сколько хотите!
-Спасибо…
                -
Прошло уже несколько дней, как Валентин Григорьевич поселился у своей подруги.
Всё складывалось более чем удачно и я, совсем было собрался закончить для Вас, мои дорогие читатели и читательницы, это повествование.
Но, ещё не успел поставить жирную точку после последнего предложения, как к хозяйке квартиры, у которой так удачно расположился Валентин Григорьевич, пришла подруга.
Чему удивляться - когда ещё, как не в возрасте хозяйки, иметь подруг и друзей, примерно равного возраста.
Они мило беседовали на кухне, были слышна их неторопливая речь, которая, скорее усыпляла своей монотонностью, чем раздражала.

Вдруг, в дверях комнаты, в которой сидел Валентин Григорьевич, размышляя о своих дальнейших действиях, незаметно появилась хозяйка квартиры и остановилась в дверях, скрестя руки на груди:
-Уважаемый Валентин…Не могли бы вы…  как бы правильно выразится…доставить моей хорошей подруге…несколько приятных минут в общении с Вами…
-Не понял - кому, что?..
-Моей подруге…удовольствие…с вами…Можете прямо на моей постели!.. Сочтёмся…если что…
«Куда деваться…Что-новое…Такого ещё не…было…
Как не было - что сам вытворял в своей квартире, на глазах у, ни в чём не повинной супруги…» - размышлял он, сидя на кровати, пока в комнату не вошла подруга хозяйки с, немного виноватым видом, и стала быстро раздеваться…
 
Редкую неделю к хозяйке не приходили подруги; и почти все они, как оказалось, имели потребность во вдовьем утешении, и Валентин Григорьевич вынужден был отрабатывать своё присутствие у гостеприимной хозяйки, не считаясь со временем суток…

Его не интересовало, были ли они замужем, или нет. «Какая разница?..», но было ощущение, что некоторые приходили не за вынужденным удовлетворением, а просто отдохнуть от мужа.
Некоторые женщины были действительно интересны для подобных развлечений - были опытны в подобных делах и, общение с ними доставляло удовольствие.
Но некоторые: вроде ещё не такие древние, были физически противны; от них исходил какой-то специфический запах, и вызывало удивление, что при их физическом состоянии, у них ещё возникали желания подобного рода, за которыми они обращались к хозяйке квартиры.
Особенно была противна последняя, которая, в один из дней, явилась к хозяйке уже ближе к ночи и предложила такую сумму за услуги, от которой хозяйка просто не могла отказаться.
Со словами:
-Ну потерпи ещё немного, миленький - она открыла перед ней дверь в спальню. Было такое ощущение, что в комнату ворвался запах тления; какой-то болотный, застоявшийся воздух.
Казалось, что в этой женщине тело уже начало разлагаться где-то внутри её, и возникало ощущение, что этот тлен, с минуты на минуту, вырвется наружу и задушит всё живое в округе.
Он удивлялся сам себе, как ему удалось сдержать рвоту, рвущуюся наружу с каждым движением тела…
                -
Ночью ему приснился сон:
Толпа обнажённых людей; мужчин и женщин, вперемежку стояли у бетонной серой стены. Вокруг клубился вязкий туман. Все с тревогой вглядывались в этот туман. У всех были искажённые от ужаса лица.
Вдруг откуда-то из глубины тумана, к стоящим людям, стала приближаться огромная, высотой с трёхэтажный дом, бесформенная
фигура какого-то чудища. Оно медленно приближалось, а когда расстояние уменьшилось так, что можно было разглядеть тело, все увидели, что оно было зыбкое, как у слизняка. Ног не было - оно двигалось, как бы скользя по липкому и влажному покрытию.
Вместо рук, ушей и носа у чудовища были хоботы, напоминающие хоботы слонов; только влажные и скользкие. Когда оно приблизилось на расстояние вытянутого хобота, вся людская толпа, прячась друг за друга, прижалась к бетонной стене, которая тоже была липкая и скользкая.
Выхватив за волосы из толпы женщину, страшно кричавшую и бившеюся в истерике, отчего её тело раскачивалось в воздухе, от этого крик становился ещё более невыносимым, чудище медленно поднесло её тело к своему, и крепко прижало, не давая женщине трепыхаться. Прижатая к слизняку тело женщины постепенно растворялось в теле чудовища, пока окончательно не исчезла в нём. 
Чтобы насытиться, чудовище таким же образом поглотило ещё двух человек, выхватив их из толпы.
Потом оно стало удаляться, чтобы через полчаса опять явиться за своими жертвами. Пока вся людская масса стояла, с ужасом ожидая очередного появления этого чудовища, толпа людей откуда-то пополнилась на несколько человек, таких же обнажённых, как и остальные.
Когда монстр стал вновь приближаться, Валентин Григорьевич почувствовал, что в этот раз он окажется в числе поглощённых этим слизняком.
Так оно и вышло: чудище как бы намеренно искало его в толпе своим хоботом, перебирая падающих замертво от ужаса, людей. Наконец оно нащупало его, схватило за голову и потащило к своему телу…
                -
Он проснулся в холодном поту: болела шея, голова; тело было покрыто «гусиной кожей» и имела зеленоватый оттенок; в носу ещё стоял затхлый запах: то ли от увиденного им во сне; то ли от лежавшей вчера здесь пожилой женщины.
«Что это было: анонс моего будущего, или пока что предупреждение?..»
Вдруг ему явственно представились глаза своей супруги, какими она смотрела на него после надругательства: «опять…они…глаза…»

Он, стал собираться и, не умывшись, вышел на свежий воздух…
               
Присел на скамейке в первом попавшемся на пути скверике. День был тёплым.
Что же мне делать?.. Неужели настала расплата за все мои подлости и гнусности…На всё можно было бы наплевать, но то, что сотворил со своей супругой, верившей мне, надеющейся на меня…так предать, так растоптать…Убить, в конце концов…
Теперь куда…К вонючим старухам?.. Лучше было бы назад, в психушку…Там спокойно: тишь да гладь, да Божья благодать…»

Когда мы в отчаянии, то нам кажется, что можем по своей прихоти изменить окружающий мир, чтобы облегчить свои страдания. Но это нам не удаётся. И только, со временем, мы начинаем понимать, что насколько мы изменились сами, преодолевая это отчаяние…

Он тихонько побрёл в сторону психиатрической больницы.
«Скажу, что убиенная мной супруга ожила и преследует меня -никуда не денутся, возьмут назад…»
С такими мыслями и, не глядя по сторонам, просто шёл. Проехать на автобусе до больницы он не мог: в его карманах не было ни гроша.
                -
«Жизнь не следует шаблонам литературы; напротив, литература пытается уловить неуловимую суть жизни» — как-то метко высказался Франсуа Анатоль Тибо.

«Совсем обезумел, точно – сумасшедший. Если ты туда опять придёшь, то там и умрёшь -хода назад нет. Консилиумов никто уже собирать не будет…Что теперь, подыхать… - он брёл сам не зная куда».
Начало смеркаться…Голод всё сильнее и сильнее напоминал о себе… Было уже совсем поздно, когда он проходил мимо троллейбусного депо…, ряд окон депо светились - оттуда доносился запах еды.
«Столовая! Она у них круглосуточная! Зайду, пожалуй, может удастся чего-нибудь перехватить…»
Когда он зашёл в столовую, то увидел почти пустой зал. К великой радости, он увидел на каждом столе корзиночки с хлебом, заранее заготовленные для возможных посетителей. Он присел за самый дальний столик и стал есть хлеб из корзиночки. Старался не торопиться, всё-таки боялся, что его прогонят. Он уже съел почти весь заготовленный на столе хлеб, как к нему направилась женщина в белом халате - очень полная и сытая. Она подошла к нему:
-Что же ты, братец, в сухомятку наяриваешь, заказал чего, так мы тебе налили бы!
-Денег нет заказывать - сказал он, пытаясь, пока не поздно, запихнуть в рот побольше хлеба.
-Да уж! Видать дела твои плохи - сказала повариха, оглядывая его с ног до головы – откуда ты такой, болезный?
-Из больницы…
-А родные у тебя есть?
-Мать и отец ещё живы, только далеко они живут, да и расстраивать их не хочу…
Она повернулась и ушла: минут через пять вернулась и принесла с собой тарелку, полную борща:
-Накось, поешь, болезный…
От запаха наваристого борща у него закружилась голова, но он всё-таки к нему приступил. Борщ был с большим количеством сметаны и с крупным куском мяса.
Вспоминая свои обеды во времена оргий, так и не мог вспомнить ни одного блюда, которое ели по-настоящему - всё какие-то пакеты, консервные банки, грязные контейнеры со остатками какой-то дряни. Конечно, разве это нормальному человеку понравится?
«Вот и убило ЕЁ всё это…»
Повариха не отходила, подбоченясь, стояла возле него и всё время качала головой…
-Спасибо, хозяйка - Дай Бог вам здоровья! - проговорил Валентин Григорьевич, когда тарелка опустела – и стал выходить из-за стола. Он было направился к выходу, как повариха опять окликнула его:
-И куда ты теперь?
Он просто махнул неопределённо рукой и, не останавливаясь, направился к выходу.
-Постой! - крикнула повариха - постой маленько!
Он остановился.
Завтра утром, часам к восьми, подходи сюда - давеча Кузьмич - начальник котельной, работника искал. Может тебя примет…

                -
-Почему ты такой расстроенный? - спросила Арина мужа.
-Потому-что я не могу никак заставить тебя лечь на живот…
-Так подойдёт? -она легла на живот.
-Так хорошо, только ещё ноги подожми под себя…
-Так?
-Да! Вот так! Теперь вообще - класс!.. …А ты что, ничего не чувствуешь?
— Вот теперь чувствую…Ой! Ох…Ой… Да не останавливайся же…

После этого Тимоха задремал, а Арина всё ещё возилась; никак не могла уютно устроиться возле него.
Потом змейкой выползла ему на живот:
-Тим…Ты меня любишь?..
-Что надо?.. - проговорил он, не открывая глаз.
-Найди …одного человека…
-Который из психушки?..
-Да!
-Зачем он тебе?
-Он - мой бывший муж…Его выписали из больницы…Найди - если ему плохо - помоги…
-Ты дашь мне поспать?
-Не дам…
-Тогда опять ложись на живот!
                -
В регистратуре больницы было затишье - время обеда. Весь персонал и больные обедали или отдыхали.
В регистратуре сидела медсестра и тоже клевала носом…
-Здравствуйте, девушка!
«Девушка», пятидесяти лет, полноватая, в очках, сразу перестала клевать носом, привычным движением одела на себя белую шапочку:
-Здравствуйте…
-Помогите мне, пожалуйста, найти одного человека – дорогая коробка конфет неожиданно появилась перед ней на столе.
-Что Вы! Не положено…
-Что, у вас не положено в свободное время попить чайку с конфетами?
Через три минуты посетитель уже знал, Валентин Григорьевич, выписался и проходит амбулаторное наблюдение в поликлинике в Правобережном районе города и что там он должен бывать 26 числа каждого месяца.
                -
Котельная троллейбусного депо работала исправно, и привычный её гул, был ровным и успокаивающим.
Валентин Григорьевич сидел в дежурном помещении и смотрел в окно на заезжающие в парк троллейбусы…
Он работал дежурным в котельной и, за неимением жилья, ночевал тут же, в подсобном помещении. Он уже имел деньги, но, почему-то не хотел снимать себе жильё, боясь жуткого одиночества…А может - похотливой хозяйки помещения.
Здесь он хоть общался с работниками котельной; а иногда, вечерами, к нему забегал Колька, сын уборщицы, и он с ним рисовал троллейбусы, трамваи и автобусы.
На женщин он смотрел равнодушно: хотя некоторые работницы имели привлекательный вид и иногда, с удовольствием посматривали в его сторону. Но он понимал, что за внешней красотой скрываются разные характеры и привычки этих привлекательных женщин; чего он, в последнее время, побаивался. 
Он любил наблюдать за заезжающими в парк троллейбусами. «Целыми днями эти трудяги без устали перевозят людей; с их радостями, горестями, смехом, плачем; может в вот этом вагоне сегодня ехал идиот, который ударил меня по голове; а в вот этом - красненьком, может ехала моя супруга с её грустными глазами. Может она с ненавистью вспоминала меня, который растоптал все её надежды на счастливую жизнь…Как она могла ехать, если она умерла…А кто передачи тогда носил…
Надо будет предупредить начальника котельной - завтра мне идти в поликлинику, уже 26 число…»
                -
«Мы не смогли преодолеть препятствие, но жизнь повернула его к нам другой стороной, чтобы мы могли легко перешагнуть через него…» - подумал я, когда узнал, как продолжилась история Валентина Григорьевича.

Выходя из поликлиники, он направился на остановку транспорта.
Неожиданно к нему подошёл молодой человек; интеллигентного вида; лицо серьёзное, но в глазах проскальзывали весёлые искорки:
-Здравствуйте! Позвольте с Вами поговорить!?
-Здравствуйте…О чём?
-Вы, если я не ошибаюсь, художник?
-Нет…да… был…А в чём, собственно, дело?
- Я сейчас Вас увидел и вспомнил, что встречал Вас на выставках изобразительного искусства…Я не ошибся?
-Нет…А какое это теперь имеет значение?
-Видите ли; я руководитель крупной лаборатории, и мне позарез нужен художник…Стенды там, оформление интерьера и прочее…
Если Вы дадите согласие на эту работу, то я мог бы Вас обеспечить хорошим заработком и предоставить все условия для работы. Вы согласны?
«Что это? Судьба? Или чей-то сговор? Чей сговор…какой смысл в сговоре…Может случай? Предложение заманчивое - быть ближе к кистям и краскам…»
-Знаете ли, можно было бы…Но у меня нет никакого жилья - я живу при котельной, в которой работаю…
-Мне кажется, что это решаемая задача - мы Вам выдаём аванс, а Вы снимаете себе жильё. Да и с поиском жилья можем помочь – у нас хорошая социальная служба. Согласны?
-Да…
                -
Работа Валентину Григорьевичу понравилась. Вернее работа, как работа, а вот коллектив действительно хороший - в основном молодёжь; активная, весёлая.
Художника приняли достойно, с уважением; кто-то даже помнил его по вернисажам.
Мастерская действительно оказалась оборудована по-современному - всё удобно и функционально.
Жильё ему предоставила гардеробщица; квартира у неё большая; раньше в ней жила большая семья.
Гардеробщицу звали Полина Афанасьевна, но никто её в лаборатории так не называл; все звали её по кличке: тётя Пальтошка.
Плата за жильё была мизерная; на хлебушек даст и то хорошо –«был бы человек мил, и водку не пил, и меня не бил…»
                -
Постепенно успокаиваясь, он уже начинал подумывать о работе творческой; художнической.
Появились приличные деньги, и он стал подкупать кисти, краски, карандаши, листы картона и бумаги.
С разрешения Пальтошки он, в своей комнате, соорудил мольберт.
Вечерами он сидел неподалёку от Пальтошки; слушал её неторопливые рассказы о житье-бытье; сам в это время набрасывал её портрет.
Она это видела и поэтому пыталась незаметно придавать своему лицу наиболее удачное, на её взгляд, выражение и положение.
Иногда доходило до того, что Валентин Григорьевич подходил к ней и переменял положение её рук или головы в более естественное положение. Она покорно следовала его указаниям.
Потом он исчез из гостиной, и вечерами, закрывшись в своей комнате приступил к её портрету на холсте; иногда неожиданно выбегая из комнаты в залу; пристально вглядываясь в Пальтошку, уточняя некоторые подробности её лица; и быстро убегал назад.
Полина Афанасьевна очень волновалась, ожидая окончания работы над портретом; она боялась, чтобы портрет не оказался каким-нибудь авангардным. Но её страхи были напрасны: портрет был выполнен в лучших традициях классического реализма.

Сам Валентин Григорьевич волновался не меньше героини картины: не утратил ли он те знания, навыки, которые у него были в лучшие годы в институте; но волнение были напрасны. Когда в руках оказались привычные кисти; когда палитра удобно легла на руку; когда появился неповторимый запах краски; всё встало на свои места.

После окончательной отделки, картина была завешена полотняной тряпицей.
В дневное время суток Валентин Григорьевич, взяв за руку Полину Афанасьевну, ввёл её в свою комнату, поставил перед картиной в нужном месте, и снял тряпицу.
С картины на зрителей смотрела добрая женщина. Её, с виду спокойная внешность, содержала внутри себя все эмоции, услышанные художником о её жизни; тут была и покорность судьбе в связи со смертью мужа; трогательная грусть по уехавшей с мужем младшей дочери в неизвестную Сибирь; надежда на то, что у старшей дочери и у её детей жизнь налажена, несмотря на военную службу мужа; сама Полина Афанасьевна любит окружающих её людей, желает им добра.
Глядя на картину, в душе у зрителей возникало сочувствие героини, в хорошем смысле слова, устроенности этого мира, и что, в конце -концов всё будет хорошо…
Глаза тёти Поли блеснули ярким светом, лицо растянулось в улыбке и слёзы хлынули из её глаз.
Она обняла стоявшего рядом с ним художника и, размазывая свои слёзы по его лицу, стала горячо целовать.
-Забирайте - она ваша!
-Моя?! Я могу её забрать!?
-Ну, конечно!
               
Установив картину на видном месте, весь субботний и воскресный дни тётя Поля ходила по комнате и, со всех сторон любовалась портретом - он ей нравился всё больше и больше; и она, не выдержав, в понедельник, понесла его на работу, бережно обернув новой тканью.
Она установила его скромно, в уголочке (гардероб всё-таки), но в тоже время, чтобы проходящие мимо видели её в полной красе.

Картина произвела на сотрудников большое впечатление.
Даже у гардеробной собралась небольшая группа людей. Они потребовали от тёти Пальтошки поставить его на видное место и рассматривали, делясь впечатлениями о увиденном.
Валентину Григорьевичу это льстило: не столько успех работы, сколько радость об неутраченных навыках в живописи…
                -
Тимоха сидел в кресле и смотрел в сторону детской комнаты - там Арина укладывала дочку спать.
-Давай быстрей…- прошипел он в сторону детской.
-Успеешь… - прошипела Арина в ответ и, уже нормальным голосом напела:
 -У кота ли, у кота, колыбелька золотА,
А у доченьки моей, да получше его…

Наконец она вышла из детской и сразу уселась на колени мужа.
-А твой -то бывший…сегодня… - проговорил Тимоха, берясь рукой за коленку супруги.
-Что он натворил! - испуганно сказала Арина – напился что ли?
- Нет, не напился - Пальтошкин портрет написал…- рука стала двигаться вверх по ноге.
-Ой, а я уже напугалась…- проговорила она - не препятствуя при этом движению руки - и как?
-Знаешь - просто замечательно! - рука дошла до наивысшей точки.
-Просто замечательно! - повторила Арина, закрывая от удовольствия глаза.
               
В один из вечеров, возвращаясь домой, Валентин Григорьевич открыл входную дверь и остолбенело замер: перед ним в коридоре стояли два ребёнка -мальчик и девочка, и внимательно смотрели на вошедшего. Девочка была возрастом лет так - 5-6, мальчик на пару лет младше.
Он не знал, что сказать, и что дальше делать: «наверное старшая вернулась…у неё двое детей…»
Из кухни слышались голоса двух женщин: один был тёти Поли, другой помоложе - не знакомый.
- А ну, отойдите с дороги - дайте дяде зайти в дом - сказала выбежавшая в коридор тётя Поля: она взяла мальчика на руки - девочка пошла следом за ними.
После умывания и переодевания (более тщательно, чем обычно -молодая женщина в доме), он прошёл на кухню.
Помимо тёти Поли за столом сидела миловидная женщина, 26-28 лет; симпатичная; обаятельная; волос короткий, аккуратно уложенный на голове; шатенка; лицо немного худощавое, с небольшими скулами; глаза большие.
Но что поразило его, так это её поза: стул был немного отставлен от стола и получилось, что её тело было наклонено над столом больше, чем обычно у сидящих, при этом чётко выделялся изгиб её спины, подчёркивая безукоризненную фигуру. Эту красоту завершали положенные на стол, изумительной формы руки, которые были сцеплены пальцами между собой. До чего была изящна её поза, что у Валентина Григорьевича перехватило дыхание:
-Здравствуйте…
Вновь прибывшая мельком глянула на вошедшего художника, и небрежно кивнула ему, в знак приветствия, головой, не изменив свою позу.
Позабыв о знаках приличия, он ушёл в свою комнату и вскоре вернулся назад с куском картона и карандашом.
Увидев это, вновь прибывшая усмехнулась, и сказала:
— Тот портрет мамы, что висит в комнате - Ваша работа? - при этом показала рукой на дверь.
-Да…моя…Только прошу Вас - не меняйте позы, верните руку на стол, как она лежала прежде…Вот так… - и быстро начал делать набросок - продолжайте разговаривать, не обращайте на меня внимания…
О чём они говорили, художник не слышал - он был поглощён сидевшей перед ним фигурой.
Через некоторое время, он, не соображая, что делает, подошёл быстрым шагом к сидевшей.
Она, испугавшись его движения, слегка отшатнулась от него…
-Я просил Вас не двигаться, - он подошёл к ней и, опустившись на одно колено, отодвинул в сторону полу её халата.
Стали видны её ноги.
-Что Вы делаете? – с неподдельным страхом вскрикнула женщина.
Но Валентин Григорьевич не обращал никакого внимания на её возглас.
Увидев, что обе её ноги находятся под столом, он взялся рукой за ближайшую и переставил её под стул:
— Вот так лучше… - сказал он, возвращаясь на место.
Женщина попыталась было вернуть на место откинутую художником полу халата, но её остановил его голос:
-Не смейте! - повелительно сказал он - оставьте как есть.
Сидящая за столом улыбнулась и, еле заметным движением ещё выше подняла полу халата, лучше открывая красоту теперь правильно установленных ног…
-У нас так! - сказала тётя Поля, с восхищением глядя на живописца…
               

Единственное, что про неё рассказала тётя Поля, что её зовут Лидией; муж погиб где-то с полгода назад.
В общем, это всё…
Сама Лидия на знакомство не напрашивалась - вела замкнутый образ жизни; возилась с детьми, помогала матери на кухне; на ней была уборка и магазины.
Но вечера проводили вместе, в основном во время ужина; Валентин Григорьевич задумал монументальное полотно. И, поэтому, сразу же после ужина уходил в свою комнату, набрасывая эскизы с разными видами композиций.
Он сошёлся с Лидией поближе после того, как однажды к нему в комнату зашли Саша и Маша -дети Лидии.
Они, вместе с художником расположились на полу и стали учиться рисовать лису: но лису не простую, а с пушистым хвостом и хитрым выражением мордочки.
Время пролетело незаметно, и к ним в комнату постучалась мать:
-Ну, что вы мучаете дядю Валю – уже пора спать, давайте убирайте за собой!
Маша сразу же потянулась к матери, а Саша принялся аккуратно собирать изрисованные лисой листы.
Лидия подняла дочку на руки и подошла к окну:
-Смотри, Машенька, как темно на улице - уже поздно и вам пора спать. И дядя тоже будет отдыхать; да, дядя Валя?
-Нет, я отдыхать не буду, а ещё поработаю…Стойте, как стоите, я сейчас.
Лидия посмотрела него, но ничего не сказала, но и от окна не отошла.
«Дядя Валя» быстро схватил картон с карандашом и начал делать наброски «матери с ребёнком».
-Лидия! Расслабьтесь! Не надо напрягаться. Не играйте! А живите!
- Я не понимаю, о чём Вы говорите!?
-Я говорю об актёрской игре: плохие актрисы играют на сцене, а хорошие - проживают жизнь. А это - две большие разницы…Расслабьтесь и стойте естественно…
Лидия с дочкой на руках видимо поняла о чём просил её дядя Валя; она обмякла, как бы расслабилась, но продолжала стоять у окна.
Когда он, наконец, прекратил свои зарисовки и отложил картон, Лидия выдохнула и сказала:
-Скажите дяде «спокойной ночи!» и пошли!
Уже на выходе из комнаты, он, неожиданно для самого себя, нежно прикоснулся к её плечу:
-Может быть Вы зайдёте после того, как уложите детей?..
-Зачем… сказала она вяло, как бы борясь с каким-то искушением…
-Не подумайте ничего…просто поболтаем…я так давно один…
-Посмотрю…
                -
Где-то через полчаса она постучала к нему в дверь, но не вошла, а сказала:
-Может быть пойдёмте на кухню? Чайку попьём…Так хочется чаю…
Тётя Поля, увидев входящих на кухню, сразу же засуетилась, стала быстрее расставлять посуду по своим местам. Потом быстро ушла из кухни.

Чай, который заварила, Лида (можно я буду её так называть?), оказался великолепным; Валентин Григорьевич прихлёбывал его с удовольствием, а между этим процессом, втягивал в себя запах:
-Великолепно!
-Вам нравится? Мне это очень приятно…Сколько раз он утешал при неприятностях…
-Что, их было много?..
-Хватало…
Постепенно он узнал, что после катастрофы с самолётом над океаном, в котором находился и её муж, она решила остаться там, на Дальнем Востоке; ей нравился океан, простор, и достаточно безбедная жизнь.
Но вскоре начались неприятности: ночами к ней в квартиру стали лезть подвыпившие мужчины, сослуживцы мужа, которые чувствовали лёгкую доступность теперь никем не защищённой, при том красивой женщины; и не всегда была возможность от них отделаться. Иногда дети заставали мать в неприглядном виде с неизвестными им мужчинами.
Днём одолевали жёны распутных мужчин, закатывая скандалы и ставя ей вину то, что она сама их привлекает к развратным действиям…
Наконец она не выдержала и уехала.
-Когда увидела Вас здесь, я тоже напугалась; вдруг вы начнёте ко мне приставать…Но теперь я успокоилась, простите пожалуйста…
Помолчали…Потом она продолжила:
А что, у вас нет… женщины…подруги?.. Я смотрю - Вы всё время один, сидите дома и никуда не ходите…
«Что я мог ей ответить? - начинать всё пересказывать? Будет выглядеть, что я оправдываюсь…стараюсь вызвать в ней жалость…»
У Вас была жена?
-Да…- Сказал он с таким отчаяньем, что Лида поняла, что для него это больной вопрос, и об этом лучше не расспрашивать.
-Извините…
                -
Время было уже два часа ночи, но они не расходились; страшно было представить, что эта ночь так и закончится просто, в разговорах.
Лида чувствовала, этот человек переживает в своей жизни не лучшие времена, и ей хотелось, чтобы он, находясь с ней, почувствовал хоть маленькое, но облегчение.
Ему же хотелось доказать ей, что не надо отчаиваться – не все мужчины одинаковы, что есть порядочные и честные; или есть такие, которые стали ими после пережитых потрясений.

Первая не выдержала Лида.
Когда они проходили по коридору, и уже дошли до его комнаты, она взяла его за руку и потянула в сторону своей: он остановился:
-Лучше ко мне…- шепнул он.
-Нет, ко мне – из вашей комнаты я не услышу детей, если они вдруг проснуться…- тоже шепотом сказала она.
Художник с доводом согласился.
Слыша в коридоре какую-то возню и перешептывание: тётя Поля тихонько встала на колени перед лампадкой иконы и зашептала:
-Господи! Помоги им, грешным…
                -
«Столько лет я прожил на свете, сколько у меня было женщин; но с Лидией я чувствую, как будто она у меня первая.
Все предыдущие встречи проходили; или в пьяном угаре, в котором невозможно было почувствовать истинное наслаждение от обладания женщиной, а стремление быстрей добиться апофеоза; или в желании нанести, как можно сильнее, боль, показав её истинное место рядом с ним, как это было с мученицей - женой…
Или ненавистные старухи, которые своими клешнями впивались в тело, как бы цепляясь за свою, прошедшую в похотливых изменах мужьям, жизнь…
Теперь же было ощущение, что эта женщина создана именно для меня, и не для кого другого; как будто она всё время искала именно меня, чтобы раствориться во мне; что взаимоблизость – это не похоть, и не физическая разрядка организма; это самый настоящий акт соединения тел и душ, которую мы называем любовью…»
Он так хорошо себя чувствовал, что казалось, всё что было с ним до этого, какая-то, никому не нужная шелуха, которая быстро разлетается в никуда.
Даже, когда Лида вставала к детям поправить им одеяла, он вставал вместе с ней и прижимался сзади всем телом, боясь, что она исчезнет, как исчезли предыдущие годы его жизни.
Он охватывал руками её грудь и упивался их мягкостью; при этом Его Женщина уже не просто трепетала, но и начинала дрожать всем телом от неземного Желания…
И тут уже было не до возвращения в постель – она быстро опускалась на пол, увлекая с собой дядю Валю.
                -
Теперь у него появилось новое радостное ощущение, раннее им никогда не испытанное: он с удовольствием возился с Сашей и Машей.
То брал их обоих на руки и крутился с ними каруселью, то становился в позу лошадки и они, взгромоздясь на него с весёлым смехом, начинали путешествовать по комнате. Частенько лошадка, в своём движении упиралась головой в ноги сидящей матери и начинала их целовать; мать смеялась от счастья, и внутри неё снова начинало биться, с трудом сдерживаемое, желание сблизиться с любимым человеком и она, непроизвольно смотрела на часы - когда уже снова наступит тот блаженный час, когда можно будет распахнуть перед Ним своё женское начало…
                -
-Валь, ты какое больше всего любишь блюдо?
-Борщ со сметаной.
— Значит на обед сегодня будет борщ! Ну подожди…Я хоть рубашку расстегну…А то пуговицы разлетятся…

В свободное от работы время, Валентин Григорьевич работал над портретом Лиды. Эта работа была ему важна; она была последним этапом перед его генеральной работой, для которой он почти что созрел. Теперь он работал над телом Лиды, отрабатывая последние нюансы, над которыми у него возникали вопросы.
Лида была у него везде: и на столах, стульях, подоконниках, на полу… Каждый набросок он внимательно изучал и сопоставлял, пытаясь мысленно представить себе окончательную композицию.
               
Я видел картину с Лидой. Она тоже написана талантливо - характер героини, прошедшей определённые трудности, но не потерявшей своё достоинство, а самое главное, человечность, точно отражён автором.
Представьте себе обыкновенную комнату, у которой распахнута дверь на балкон.
 Вы находитесь в центре этой комнаты. За балконом яркий солнечный свет, высокие дома, а за домами, вдалеке, синеет океан.
Между Вами и дверью на балкон, сидит на стуле, повёрнутая к Вам боком, женщина. У неё стройное тело; нога на ногу, коленку охватывают изумительной красоты, руки. Лицом она повёрнута в сторону балкона, поэтому нам виден только её затылок.
Но по её фигуре видно, что она не радуется солнечному дню, а, смотрит на синеющий океан с тоской, или грустью, вспоминая своего мужа, и одета она соответствующе; в тёмное платье, облегающее фигуру, с рукавами до локтей.
Но, ваза с сиренью, стоящая на подоконнике, рядом с дверью на балкон, ярко освещённая солнечным светом, вселяла надежду на будущую хорошую, новую жизнь.
Единственное, что ему не удалось - добиться того, чтобы передать красоту лица, потому-что, как он ни старался, выходило лицо его жены: с теми же глазами; удивлёнными и жалеющими…
Поэтому и пришлось, в последней версии сюжета, повернуть его к виду на океан.
                -
Главная картина была готова. Валентин Григорьевич часами просиживал возле неё: снова и снова вглядываясь в изображение.
Лида иногда присоединялась к нему; ей нравилось, что её Валя с каждым днём всё больше и больше сбрасывал с себя груз прошлого, очищаясь и освобождаясь от всего накопившегося за последнее время; она чувствовала, что всё мучившее его исчезало, как едкий дым от костра, в котором сгорали, уже успевшие умереть ранее жёлтые листья.
Он менялся на глазах; лицо всё меньше и меньше становилось задумчивым, чего-то переживающим. В нём появлялось всё больше и больше теплоты и спокойствия. Но, особенно, когда он видел перед собой, Лиду, лицо сразу становилось счастливым.
И, иногда, он не мог сдержаться - подхватывал её на руки и относил туда, куда она в этот момент шла; на кухню ли, в ванную ли, или в спальню…
Она, при этом, охватывала его шею и целовала; иногда забывая, куда она намеревалась идти…
                -
               
Выставку, на которой впервые демонстрировалась главная картина жизни Валентина Григорьевича, мы явились вчетвером; я с супругой и Арина с Тимом.
Там мы увидели самого автора картины, скромно стоящего неподалёку от неё, под руку его держала миловидная женщина, явно гордящаяся картиной и её автором.
Около картины толпилось немало народа, с восхищением рассматривающих её.
Мы подошли поближе к стоящим и поздоровались с ними. Они тоже поприветствовали нас, хотя было видно, что Валентин Григорьевич побледнел, увидев Арину.
Только теперь он понял, кому обязан возвращением к нормальной жизни - именно спутник Арины был тем руководителем лаборатории, в которую он, его пригласил.
Но самое главное, чем был поражён автор картины, что перед ним стояла та самая; погубленная им, его жена.
Она была жива и весела; и сердце Валентина Григорьевича стало наполняться радостью и теплом; потому что её возрождение снимало с него все грехи, допущенные им по молодости, и по глупости.
                -
Но это ещё не всё, мои дорогие читатели и читательницы -наберитесь терпения ещё на несколько строк, и тогда я Вас отпущу по Вашим важным делам.
Картина, которая была выставлена моим героем - называлась: «Рождение Авроры».
На ней был запечатлён образ Авроры, явно походивший на Арину; она возрождалась из розовых облаков в момент появления солнца над горизонтом.
Всех зрителей завораживали глаза Авроры -Арины.
Они выглядели всёпонимающими, всепрощающими, и внушающие Веру в то, что с новым восходом солнца, жизнь на земле, да и на небе, будет счастливой, и это будет неизменно для всех! И навсегда.
                *
Р/S. Я купил на аукционе эту картину, но моя супруга решительно запротестовала, хорошо помня, кем приходилась мне, в прошлом, Арина – Алириана.
И я подарил её нашим хорошим друзьям.
И она теперь украшает квартиру, принадлежащую Тиму и Арине, раннее бывшей мастерской известного теперь художника – классициста Авдюшкина Валентина Григорьевича.
                ***