Снесло крышу

Дождь в Форксе встречал их как старого, въедливого друга. После ослепительного итальянского солнца, после запаха моря и розмарина, серое небо Вашингтона давило на плечи, как мокрая вата. Они прилетели утром, и Кайус всю дорогу молчал, сжимая зубы так сильно, что на скулах выступили желваки. Аро вез чемодан, открывал двери и улыбался стюардессам, делая вид, что ничего не происходит.
Дом Бауэров на Дубовой аллее встретил их тишиной. Родители Кайуса, Елена и Джейми, уехали в Сиэтл по каким-то делам и должны были вернуться только завтра. Это означало, что они остались вдвоем — Аро, Кайус и четыре стены, которые помнили слишком много.
Кайус прошел в гостиную, сбросил куртку на пол и уставился в окно. Аро поставил чемоданы у порога и, осторожно ступая, приблизился к нему.
— Мы можем поговорить? — тихо спросил Аро, кладя руку ему на плечо.
Кайус дернулся, как от удара током.
— Не трогай меня, — процедил он сквозь зубы. — Ты все испортил всё.
— Что я испортил? — Аро отдернул руку, но в голосе его дрожала усталость. — Свадьба была прекрасной, Кай. Мы были счастливы.
— Были! — взорвался Кайус, резко разворачиваясь. Его глаза горели темным, болезненным огнем. — А теперь мы здесь. В этой дыре. С этими вечными тучами. Ты думаешь, я не знаю, что ты смотришь на меня как на больного? Как на проблему, которую надо решить?
— Я никогда так не думал, — Аро сделал шаг назад, но было поздно.
Кайуса снесло. Это произошло за секунду — как будто внутри него лопнула какая-то плотина, и вся горечь, весь страх, всё бессилие хлынули наружу. Первый удар пришелся Аро в грудь, отбросив его к книжному шкафу. Аро вскрикнул, но не поднял рук. Он только прикрыл голову локтями, когда Кайус набросился на него.
— Ты всегда такой правильный! — орал Кайус, оставляя длинные царапины на его предплечьях, впиваясь ногтями в кожу так сильно, что выступала кровь. — Ты терпишь! Ты позволяешь! А я не хочу, чтобы ты терпел! Я хочу тебя сломать! Может, тогда ты наконец увидишь, кто я на самом деле!
Аро съежился у книжного шкафа, зажмурившись. Он чувствовал, как разрывается в кровь губа, как острая боль прошивает ребра. Но он не двигался. Он просто повторял про себя, как молитву: «Он не злой. Он просто испуганный. Он просто не знает, как иначе». Любовь была его щитом, но этот щит уже трещал по швам.
Внезапно Кайус отшатнулся. Он смотрел на свои руки, на следы крови на своих пальцах, и его дыхание сбивалось, превращаясь в хриплые, сухие всхлипы.
— Уходи, — прошептал он, отступая к лестнице. — Просто уйди, Аро. Пожалуйста, из моей жизни.
Аро, шатаясь, поднялся. Он хотел что-то сказать, но телефон в его кармане завибрировал. Высветилось имя: Алек.
— Алло? — Аро приложил трубку к уху, и голос его дрогнул от боли.
— Аро, — голос Алека был сдавленным и холодным, как сталь. — Он избил Джейн. За то, что она переставила его книгу. Она сидит у меня на кухне, у нее разбита губа и синяк под глазом. Я спрашиваю тебя как друга: ты знал, на что он способен?
Аро закрыл глаза. Мир поплыл, и он оперся о стену, чтобы не упасть.
— Знал, — выдохнул он. — Но не хотел верить.
— Аро, хватит его защищать. Найди способ уехать. Пожалуйста.
Аро сбросил вызов и посмотрел на лестницу, где на верхней ступеньке сидел Кайус, обхватив голову руками. В гостиной стояла гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием.
Аро набрал номер отца.
Майкл Шин ответил почти сразу. В его голосе звучала та особая, театральная четкость, когда он собирался на важную репетицию в Лондонский театр.
— Сынок, я как раз упаковываю вещи. Ты как?
— Пап, — Аро сглотнул ком в горле. — Мне нужно уехать. С тобой. Сейчас.
На том конце воцарилась короткая, понимающая пауза. Майкл не переспрашивал и не уточнял. Он только сказал:
— Билет я куплю. Собирай вещи. Я за тобой через час.
Через час Аро стоял у входной двери с одним рюкзаком. Кайус так и не спустился. Только когда за Аро захлопнулась дверь, из спальни на втором этаже донесся глухой, раздирающий душу вой — будто раненый зверь потерял стаю.
Вернувшись домой, Елена и Джейми нашли сына в комнате, сидящим на полу среди осколков вазы. Он не плакал. Он просто смотрел в стену, и в глазах его была пустота.
— Мы не можем так больше, — сказал Джейми, глядя на жену. — Это не просто вспышки. Ему нужна помощь.
Клиника нашлась в Сиэтле. Закрытое учреждение с белыми стенами и мягкими углами, куда Кайуса определили на два года. «Подлечиться» — так сказали родители, но в голосе Елены звучала такая усталость, что это слово прозвучало как приговор.
Сентябрь наступил быстро. Лондон встретил Аро туманом и запахом мокрого асфальта. Юридический колледж был строгим, холодным и логичным — именно тем, что ему сейчас требовалось. Он учился с остервенением, проглатывая тома законов и кодексов, пытаясь заменить ими то, что жило внутри, — любовь, перепутанную с болью.
Письма от Алека приходили регулярно. Иногда — от Джейн.
«Он звонит нам по вечерам, — писала Джейн, и Аро видел в строчках ее дрожащее прощение. — Он извиняется. Сказал, что хочет научиться не быть чудовищем. Он спрашивает про тебя».
Аро сидел в своей тесной комнате, сжимая телефон, и скучал так сильно, что это было похоже на болезнь. Он набирал сообщения и стирал их, не отправляя. Он держался.
Кайус сидел в своей стерильно белой палате, разглядывая потолок. Аро он не звонил. Боялся. Боялся услышать в его голосе то, от чего не сможет оправиться — окончательный приговор. Но он говорил с Алеком, и Алек, сжалившись, передавал слова.
— Он сказал, что учится, — однажды сообщил Алек по телефону. — Говорит, хочет стать тем, за кого тебе не будет стыдно.
Аро молчал несколько долгих секунд, а потом выдохнул в трубку:
— Передай ему, что я никогда не стыдился. Я просто устал. И я жду.
Прошел год. Потом второй. Счетчик времени неумолимо отсчитывал дни до свободы.
Иногда Аро сидел в кафе, глядя на серое небо Лондона, и рисовал в воображении Форкс. Тот самый дом на Дубовой аллее, мокрые листья на дорожке и двоих мальчишек, которым когда-то казалось, что любовь может все.
Он и не заметил, как стал юристом. Как научился защищать и решать. Но внутри, где-то глубоко под слоями новой, уверенной жизни, жил тот самый Аро, который терпел удары, потому что любил.
А Кайус, выходя через год из больничных ворот, смотрел на небо и впервые за долгое время улыбался без горечи.
Они не знали, что будет дальше. Но оба знали одно: август давно закончился, а их история продолжала держать их на коротком поводке — на расстоянии океана, но в одной, общей, сердечной дрожи.