Мечта стать актёром

Лондонский театр пах старым деревом, пылью кулис и чем-то неуловимо сладким — то ли гримом, то ли ванилью из буфета. Аро сидел в полутьме зрительного зала, спрятавшись в последнем ряду, и смотрел, как на сцене оживает мир, придуманный кем-то другим.
Он приехал сюда сломленным. С царапинами на руках, которые еще не зажили, и с тяжестью в груди, которая не давала дышать полной грудью. Отец, Майкл Шин, не задавал лишних вопросов. Он просто взял сына за руку в первый же вечер и привел сюда, в свое святая святых.
— Смотри, — сказал он тогда, указывая на сцену, где репетировали "Гамлета". — Смотри и забудь на время о том, что снаружи.
Аро смотрел. И забывал.
Каждый день он приходил в театр с отцом. Сначала просто сидел в углу, читая учебники по праву, которые больше не имели для него значения. Но постепенно взгляд отрывался от страниц и прилипал к сцене. Он видел, как актеры проживают чужие жизни, как их голоса наполняют зал, как свет падает на их лица, превращая обычных людей в богов и безумцев.
Однажды он случайно забрел за кулисы. Это был другой мир — хаотичный, живой, пахнущий потом, краской и электричеством. Кто-то бегал с костюмами, кто-то спорил с режиссером, кто-то тихо повторял монолог у зеркала в гримерке. Аро остановился у входа и замер.
— Нравится? — раздался голос отца за спиной.
Аро обернулся. Майкл стоял, прислонившись к стене, с чашкой остывшего чая в руках, и в глазах его светилась едва заметная улыбка.
— Это... это невероятно, — выдохнул Аро. — Ты чувствуешь это каждый день?
— Каждый божий день, — кивнул Майкл. — И ни разу не надоело. Хочешь заглянуть в мою гримерку?
Гримерка отца оказалась маленькой, тесной комнатой, увешанной афишами и фотографиями. На столе лежали парики, грим, какие-то странные предметы реквизита. Аро провел пальцами по бахроме старого театрального занавеса, висевшего на стене, и почувствовал, как мурашки пробежали по спине.
— Пап, — тихо сказал он, глядя в зеркало, где отражался он сам — бледный, уставший, но с горящими глазами. — Я хочу это делать.
Майкл не удивился. Он молча подошел к сыну, положил руки ему на плечи и посмотрел в отражение.
— Тогда делай, — просто ответил он. — Не думай о том, что будет завтра. Думай о том, что ты чувствуешь сейчас.
И Аро начал. Он стал тенью театра — появлялся на репетициях, помогал осветителям, подавал реквизит, запоминал тексты, которые произносили актеры. Он впитывал каждый жест, каждый вздох, каждую паузу. Он видел, как рождается магия, и хотел стать ее частью.
Отец иногда давал ему маленькие роли. Сначала статиста, потом — слуги, который произносил одну фразу. И когда Аро впервые вышел на сцену, когда софиты ударили ему в лицо, а в зале не было ни души, кроме отца и пары технических работников, он почувствовал это. Ощущение, что он может быть кем угодно. Что он не обязан быть только собой — испуганным мальчиком, который сбежал от любви, оставив ее истекать кровью в Форксе.
Он мог быть Гамлетом. Он мог быть Ромео. Он мог быть королем или шутом.
— Хочешь поступать? — спросил Майкл однажды вечером, когда они сидели в пустом зале и пили чай, глядя на пустую сцену.
— Хочу, — выдохнул Аро. — В университет кино, театра и искусства. Я хочу учиться этому. По-настоящему.
— Я знаю кое-кого в приемной комиссии, — усмехнулся Майкл. — Но тебе придется работать. Тяжело. И не факт, что у тебя получится стать звездой.
— Мне не нужна звезда, — Аро посмотрел на отца. — Мне нужно это место. Где я могу быть собой. Или не собой. Где я могу забыть.
В сентябре, спустя два года, как Аро закончил с синим дипломом юридический колледж, он забрал документы из юридического колледжа и подал заявление в университет искусств в Риме. Это было странно — менять жизнь, когда она только начала выстраиваться в четкую, логичную линию. Но Аро больше не хотел логики. Он хотел чувствовать.
— Ты изменился, — сказала ему однажды Джейн по телефону. Она уже почти не заикалась, говоря о прошлом. — Голос у тебя другой. Мягче, что ли.
— Я просто нашел то, что люблю, — ответил Аро, и в голосе его действительно звучала новая, уверенная нота.
Он скучал по Кайусу. Это не уходило. По ночам, когда он смотрел на потолок в своей маленькой комнате, он представлял, что Кайус сидит рядом, что они вместе смотрят какой-нибудь старый черно-белый фильм. Он мысленно рассказывал ему о том, что узнал за день — о системе Станиславского, о методе Мейерхольда, о том, как важно дышать, когда произносишь монолог.
Но Кайуса не было. Был только телефон Алека, через который передавались редкие вести из Сиэтла.
— Он спрашивает, как ты, — говорил Алек. — Я сказал, что ты хочешь стать актером. Он улыбнулся. Впервые за долгое время.
— Передай ему, — Аро делал паузу, собираясь с мыслями, — что я играю Горацио в студенческом спектакле. И что я думаю о нем, когда выхожу на сцену.
Он не знал, поймет ли Кайус. Но почему-то казалось, что да.
Однажды, когда репетиция закончилась и театр опустел, Аро остался один на сцене. Он стоял в центре, под единственным оставленным софитом, и смотрел в черный зал. Там, в темноте, ему виделись тысячи лиц, хотя на самом деле не было никого.
— Я люблю тебя, Кайус, — прошептал он в пустоту. — И я вернусь. Я буду готов.
Слова растворились в воздухе, смешались с запахом старого дерева и пыли. Аро закрыл глаза и сделал глубокий вдох — так, как учил его отец. Когда он выдохнул, ему показалось, что грудь стала легче.
Он вышел из театра в промозглый лондонский вечер, поднял воротник пальто и пошел домой. Там, в маленькой комнате, его ждали учебники, тетради с заметками и фотография, которую он не мог выбросить — две фигуры на фоне итальянского заката, еще не знающие, что их ждет впереди.
"Я стану актером, — думал Аро, засыпая. — Я научусь проживать чужие жизни, чтобы не бояться своей. И когда он вернется, я покажу ему мир, который нашел. И может быть, он тоже захочет в нем остаться".