Медвежонок и тайна Туманных гор

Лесной оркестр стал настолько знаменитым, что послушать его сбегались звери со всех окрестных полян. За старым дубом выстроилась целая очередь: барсук принёс горшочек мёда, белки – самые крупные шишки, а олениха – красивые кленовые листья для афиши. Ежик Шуршик идеально шуршал сухими листьями, зайчонок Сева задавал быстрый темп, постукивая по пню, а золотистое Эхо подхватывало звуки и делало музыку по-настоящему волшебной.
Однажды к репетиции друзей присоединилась старая мудрая Сова. Она долго слушала их выступление, а потом задумчиво проухала:
– Прекрасно поёте, малыши! Но знаете ли вы, что за Великим черничником, там, где начинаются Туманные горы, живёт тот, кто никогда в жизни не слышал ни одной песни?
Друзья удивлённо переглянулись.
– Как это? – пискнул зайчонок Сева, поправляя очки. – Совсем-совсем ни одной? Даже колыбельной?
– Совсем, – кивнула Сова. – Там, в глубокой пещере, живёт старый Каменный Великан. Он сложен из огромных гранитных валунов. Одиночество сделало его сердце холодным, а уши – глухими к радости. Он слышит только грохот обвалов и завывание ветра.
А ведь когда-то давно, – тихо продолжила Сова, – Великан не был одиноким. Он был добрым хранителем гор и очень хотел дружить со зверями. Больше всего на свете он любил слушать, как поют птицы, и мечтал спеть вместе с ними. Однажды он сочинил свою собственную песню и попробовал её исполнить:
«Эй, букашки, птицы и звери,
Приоткройте в сердца свои двери!
Пусть я каменный с виду, огромный и сер,
Но я преданный друг, и ты мне поверь!»
Но Великан не рассчитал свои силы. Его голос был настолько мощным, что эти искренние слова прозвучали как страшный раскат грома. Земля содрогалась, со скал полетели камни, а испуганные звери в панике разбежались.
Сева испуганно вздрогнул и поправил очки, а Шуршик тихо вздохнул, перестав шуршать.
Никто не понял, что он пел от любви, – грустно продолжила Сова.
Великан горько заплакал, и его слезы застыли камнями. Он понял, что его голос приносит лишь страх. Тогда он ушел в самую дальнюю пещеру, скрылся за густым туманом и дал клятву – больше никогда не издавать ни звука. Шли столетия, Великан молчал, его тело покрывалось серым мхом, а уши постепенно совсем оглохли, чтобы не слышать давящей пустоты.
Миша решительно поднялся со своего пня и подтянул повыше свой шарф:
– Мы должны пойти туда и подарить ему нашу самую лучшую песню!
– Ш-ш-шаг за ш-ш-шагом, мы справимся! – произнёс Шуршик.
Эхо радостно закружилось вокруг друзей, становясь от предвкушения путешествия ярко-янтарным.
Сборы были недолгими. Миша взял свою верную плетёную корзинку с мёдом, Сева – кленовый блокнот, а Шуршик забрался в Мишину корзинку стеречь его мёд и сладко дремал. Весёлая компания отправилась в путь.
Они шли весь день. Лес постепенно редел, деревья становились меньше, а под лапами всё чаще скрипели серые камни.
– Я всё думаю над словами Совы, – тихо произнёс Сева, поправляя съехавшие на кончик носа очки. – Как это одиночество могло сделать уши глухими? Уши ведь не умеют мёрзнуть, как лапы.
Шуршик, который до этого мирно посапывал в корзинке, приоткрыл один глаз и философски вздохнул, шурша сухим листиком:
– Ш-ш-ш-слышишь, Сева... Когда ты совсем один, тебе не с кем делиться тишиной. А тишина без друга – она не пустая. Она тяжёлая, как мокрая земля. Она давит на уши изнутри. Вот он и оглох, чтобы не слышать, как эта тишина давит.
Сева задумчиво заморгал:
– Получается, он не просто разучился слышать... Он выстроил вокруг себя стену из молчания, чтобы защититься от пустоты?
– Именно, – кивнул Шуршик, снова закрывая глаз. – И чтобы пробиться через такую стену, нам нужна не просто громкая музыка. Нам нужна песня, в которой есть место для него самого. Песня-объятие.
Миша, шедший впереди, тепло улыбнулся друзьям. Слова Шуршика вдруг сделали их путь не просто походом, а настоящим спасательным заданием.
Но самое трудное началось у подножия Туманных гор. Густой, липкий туман окутал тропу так плотно, что Сева от страха чуть не свернул в пропасть, а Шуршик перестал шуршать, боясь, что Миша потеряет корзинку или собьётся с пути.
Но тут золотистое Эхо вспыхнуло ещё ярче. Оно превратилось в тёплый фонарик, освещая друзьям дорогу, и своим тихим звоном подсказывало, куда делать следующий шаг. Преодолев холодный туман, друзья увидели вход в огромную тёмную пещеру.
Небо здесь было затянуто хмурыми тучами, а у входа сидел гигантский каменный силуэт. Это и был Каменный Великан. Он сидел неподвижно, подперев голову огромным кулаком, и выглядел очень грустным и серым.
Сева от страха спрятался за Мишину спину, а Шуршик замер, готовый свернуться в клубок. Миша сделал шаг вперёд, набрал в грудь побольше воздуха и запел первый куплет «Песенки лесного оркестра». Шуршик изо всех сил зашуршал, имитируя шум горного ветра, а Сева стал ритмично стучать камушком о камушек.
Золотистое Эхо взлетело высоко под своды пещеры. Оно отразилось от влажных каменных стен, нырнуло в каждую расщелину и, усилив звуки в сто раз, превратило их в невероятную, тёплую и звонкую симфонию, которая заполнила всё ущелье до самого дна.
Великан вздрогнул. Его огромные каменные веки медленно приоткрылись. Сначала он нахмурился, не понимая, что это за странный, мягкий грохот раздаётся вокруг. Но музыка была такой доброй и весёлой, что гранитные плечи великана начали расслабляться.
Когда Эхо в очередной раз повторило: «Вместе верим в чудеса!», Великан вдруг улыбнулся. Это была удивительная улыбка – с его каменных щёк с тихим шуршанием посыпался старый серый мох, а из огромных глаз покатились две чистые, прозрачные слезинки, которые упали на землю и превратились в маленькие горные родники.
– Что это за волшебство? – прогудел Великан голосом, похожим на добрый раскат весеннего грома. – Мне впервые в жизни стало так тепло внутри. Моё каменное сердце... оно словно ожило!
– Это не волшебство, это музыка! – громко крикнул Миша. – И мы пришли, чтобы подружиться с тобой!
Великан аккуратно, чтобы не поранить малышей, опустил на землю свою огромную ладонь. Друзья смело забрались на неё. Великан поднял их повыше, ближе к солнцу, которое как раз пробилось сквозь хмурые тучи, разогнав остатки тумана.
Оказалось, что Великан тоже умеет шуметь – он начал ритмично постукивать своими огромными пальцами по скале, создавая мощный, глубокий бас. Теперь лесной оркестр стал ещё больше, а золотистое Эхо разносило их дружную песню далеко-далеко за пределы Туманных гор.
Вдруг Миша замолчал и поднял вверх лапу, подавая знак оркестру играть тише. Медвежонок посмотрел в огромные, всё еще влажные от слез глаза Великана и тепло сказал:
– Мы знаем, что у тебя есть своя песня, которую ты так и не смог спеть. Мудрая Сова рассказала нам о ней. Спой её сейчас! А мы тебе поможем.
Великан испуганно покачал головой, и с его плеч снова посыпались мелкие камушки:
– Нет-нет, малыши... Мой голос слишком грубый и страшный. Я разрушу вашу прекрасную музыку и снова напугаю весь лес!
– Не напугаешь! – пискнул Сева, храбро шагнув вперед по огромной ладони Великана. – Теперь у тебя есть мы!
– Ш-ш-шум ветра и ш-ш-шорох листьев спрячут твой гром, – ласково прошуршал Шуршик.
Золотистое Эхо согласно зазвенело и подлетело прямо к губам Великана, готовое поймать каждое его слово. Великан глубоко вздохнул, закрыл глаза и тихо-тихо, как только мог, запел:
– «Эй, букашки, птицы и звери...»
И тут случилось чудо. Зайчонок Сева начал быстро и звонко стучать камушками, перекрывая гул. Шуршик зашуршал сухими листьями так сильно, что этот звук смягчил мощный рокот великанского голоса, превратив его в теплое шуршание прибоя. А янтарное Эхо подхватило гранитный бас, очистило его от грохота и сделало мягким, как бархат.
Великан почувствовал поддержку и запел увереннее, во весь голос:
– Пусть я каменный с виду, огромный и сер, но я преданный друг, и ты мне поверь!
В этот раз земля не дрожала, и камни не падали со скал. Вместо этого мощный, красивый и добрый голос Великана, переплетаясь с мелодией лесного оркестра, разнесся по всему ущелью. Птицы, прилетевшие на звуки музыки, не испугались – они опустились на гранитные плечи Великана и начали подпевать ему.
Великан пел и улыбался. Его песня больше не приносила страх. Хоть и была она немножко неуклюжей, как и сам Великан, но стала гимном новой, большой дружбы, в которой наконец-то нашлось место и для него самого.