Богомольный алтын

— Извольте-с, Ваше Превосходительство, ещё кусочек расстегая, прямо из печи, с пылу с жару! Окромя того, вот солёные грузди под хреном, рыжики и мочёные яблоки с брусникой! — угодливо приговаривала Дарья Николаевна, потчуя своего важного соседа по имению.
Она едва ли не всем корпусом подавалась вперёд, заглядывая в холёное лицо Его Превосходительства. Действительный статский советник, милостиво откинувшись на спинку кресла, соизволил протянуть пухлую руку к тарелке, едва кивнув в знак высшего одобрения.
— Благодарствую, Дарья Николаевна! Чудные у вас повара, истинно чудные, — лениво отвечал Иван Петрович, аккуратно поддевая вилкой скользкий, лоснящийся от масла груздь. — В Петербурге, доложу я вам, такого соленья днём с огнём не сыщешь.
— Так что вы изволили рассказывать-с про благодатную пу;стыньку? — она подлила ему чаю из пузатого медного самовара.
— Мне совсем недавно посоветовали туда съездить. К некоему диковинному старцу Пафнутию. Сказывали, будто он всех видит насквозь. Дескать, молитва у него больно сильная, Бог его по-особенному быстро слышит и испрашиваемое им тотчас же посылает, — сказал он снисходительно-небрежным тоном, слегка грассируя на французский манер.
Иван Петрович слегка поправил повязанный на шею орден Святого Владимира 3-й степени и смахнул накрахмаленной салфеткой крошки со своего партикулярного фрака.
— Да что вы говорите-с! — восторженно проговорила Дарья Николаевна.
— Много судачат о нём, побаиваются его строгости. И ещё, сказывали, что старец Пафнутий, за благоприятные труды Духа, на своё усмотрение, дарит молитвенный алтын.
— Алтын? — удивлённо вскинула брови Дарья Николаевна. — Странно, обычно старцы иконы жалуют, либо чёточки… а он алтын.
— Да, достоверно известно, что тот алтын обладает силой чудодейственной. Заполучив его в подарок, можно снискать неимоверную удачу и стать человеком во всех отношениях состоятельным.
Дарья Николаевна, невольно поправив кружевной манжет, подумала о том, что её последние два судебных дела всё ещё оставались нерешёнными. Да и арендаторы с южного участка второй год подряд приносили убыток.
— Только, говорят, алтын тот старец не каждому жалует, — понизив голос, проговорил сосед по имению.
— Вот как? — насторожилась Дарья Николаевна.
— Да-с. У старца Пафнутия свои меры. Иные едут к нему за сотни вёрст, а уезжают ни с чем. А иным, напротив, подарит монетку без всякой просьбы. Никто толком не понимает, по какому разумению он это делает.
— Странно всё это, — задумчиво произнесла помещица.
— Старец ведь не казначей и не купец. Он не за богатство награждает. За что именно — одному Господу известно.
Дарья Николаевна слегка улыбнулась.
Она мысленно перебрала в памяти все свои пожертвования монастырям, вклады на церковные нужды, помощь в перестройке приходской колокольни и даже серебряный оклад, подаренный храмовой иконе покойным супругом.
Нет, уж если кому и полагался такой дар, то едва ли не ей первой.
— Весьма любопытно, весьма любопытно... — проговорила она, опуская взгляд в чашку, и поспешила перевести разговор на земное:
— Иван Петрович, а сколько вы нынче пшеницы засеяли-с? Ладно ли она у вас спеет?
— Ну, спеет, куда ей деваться, а вы у моей супружницы справьтесь точнее о посеве, я ведь всё в присутствии, да в присутствии.
— Оно и понятно-с, государственные дела! А вы слышали-с, что каланчу нашу перестраивать начнут? Деньги собирали. Я внесла лепту… ассигнациями! Отчего же на доброе дело не дать, верно?
Так посидев ещё немного, Иван Петрович сытый и довольный удалился на покой.
Дарья Николаевна, проводив его, вернулась на место задумчивой. Она допила чай и позвала крепостную служанку Фёклу.
— Какой нынче день недели? — уже совсем другим тоном и отнюдь не елейным голосом поинтересовалась она.
— Среда нынче, барыня, — чётко ответила девушка.
В манере отвечать на вопросы чувствовалась хорошая вышколенность. Фёкла стояла перед Дарьей Николаевной ровно и опустив глаза.
Дарья Николаевна несколько раз постучала ногтем по фарфоровой чашке.
Решение было принято.
— В субботу утром желаю выехать в паломничество в Энскую пустынь. Проследи за сборами и Осипа предупреди. Да лошадей тройку чтоб получше запряг.
Помещица ещё что-то подумала про себя, прикидывая в уме мелкие детали сборов, зевнула, прикрыв рот рукой и махнула на девушку кружевным платочком.
— Ступай, бестолковая твоя голова.
***
В последующие дни Дарья Николаевна навестила нескольких важных соседей по имению, сообщив каждому о своём предстоящем паломничестве.
— Да, решила взять на себя такой подвиг — съездить на богомолье, — говорила она с благочестивым видом. — Записочки не желаете написать? Я подам в обители.
— Ах, Дарья Николаевна, какая вы всё-таки христианская душа! — умилённо всплеснула руками генеральша Зябликова. — Не сочтите за труд, помяните и моих сродников.
Дарья Николаевна скромно опускала глаза, хотя похвала явно приходилась ей по сердцу.
Тем временем в усадьбе шли активные приготовления к поездке.
Во двор то и дело выбегали дворовые люди. Из кладовых выносили тюки, корзины и сундуки. На телегу грузили предназначенные монастырю дары: несколько отрезов добротного сукна, шерстяная пряжа, бочонок домашнего вина и ящик скобяных изделий местного кузнеца.
— Осторожнее ставьте! Осторожнее! — покрикивала Дарья Николаевна из открытого окна. — Это дорогостоящее сукно! Бочонок проложите хорошенько соломой!
Фёкла с раннего утра бегала между господским домом, кладовыми и каретным сараем. То укладывала барские вещи, то пересчитывала дорожную посуду, то разыскивала внезапно понадобившуюся хозяйке кружевную накидку.
Осип, не спеша, но основательно, готовил лошадей.
Он тщательно осмотрел сбрую, проверил колёса кареты, смазал ступицы и даже собственноручно перебрал ременные пряжки, опасаясь, как бы что-нибудь не подвело в дороге.
— Осип! — донёсся со двора голос барыни. — Ты опять копаешься? Мне к субботе всё готовым надобно иметь!
Старик снял картуз и вытер рукавом пот со лба.
— Будет готово, матушка. Не тревожьтесь. Справим.
Он сказал это спокойно, хотя с рассвета почти не присел. К вечеру усадьба напоминала растревоженный улей. Сама же Дарья Николаевна осталась вполне довольна.
С каждым новым тюком, уложенным в дорожный багаж, ей всё больше казалось, что предстоящее богомолье обещает получиться по-настоящему достойным её положения.
Глубоким пятничным вечером Осип лёг спать на конюшне. Изрядно уставший, он прочитал по обыкновению несколько молитв пред сном и, перекрестившись, мирно заснул.
Фёкла также, умаявшись, но выполнив бесчисленные поручения барыни, наконец ушла на покой. Она привычно обратилась к своей небесной покровительнице со словами благодарности и уснула, едва коснувшись подушки головой.
Только Дарья Николаевна ещё не ложилась: перепроверяла поминальные записочки, взятые у соседей, список вещей и ещё раз продумывала сумму благотворительной лепты.
Сумерки густели, и глубокий вечер незаметно перетекал в глухую ночь. Из раскрытых окон гостиной потянуло сырой, бодрящей прохладой ближних полей. Деревня за рекою затихла, и лишь в конюшнях Дарьи Николаевны изредка глухо и лениво фыркали кони, переступая с ноги на ногу. Слышался звенящий хор сверчков у крыльца, да далекий стук колотушки ночного сторожа. Яблоневый сад утонул в чернильной темноте, встречая ночной покой.
***
Перед самым рассветом, когда небо над господским домом лишь едва подёрнулось синевой, Дарья Николаевна вышла на крыльцо. Воздух был по-утреннему сырым. От земли поднимался густой туман, укутывая колёса кареты. Барыня, кутаясь в шаль, лично обвела строгим взглядом экипаж, придирчиво проверила крепость упряжи и постучала веером по ступице колёса.
Тут же, на ходу, она сыпала приказаниями, то и дело оборачиваясь к заспанной, бледной экономке:
— За погребами гляди в оба! Ключи от амбара девке не давай, сама отпирай! Холсты в четверг велеть отбеливать! Проследи за прополкой брюквы!
Дворовые крестьяне и домашняя прислуга, зябко поводя плечами в предрассветной прохладе, выстроились вдоль дорожки. Едва Дарья Николаевна ступила к карете, все они, как один, слаженно и безмолвно поклонились барыне в самый пояс.
Тяжёлая карета, скрипнув рессорами, тронулась и неспешно выехала за ворота усадьбы. Миновав околицу, Осип степенно снял картуз и размашисто перекрестился на придорожный деревянный крест. Фёкла, сидевшая на запятках, облегчённо вздохнула и расправила затекшую спину — слава Богу, наконец-то выехали без попрёков.
И вдруг из глубины кареты раздался пронзительный, срывающийся на фальцет окрик:
— Стой! Стой, дурак, кому говорю! Поворачивай!
Осип от неожиданности вжал голову в плечи и в тревоге резко натянул поводья. Кони недовольно заржали, карету качнуло. Фёкла, спотыкаясь о подол юбки, бросилась к дверце. Там, в полумраке окна, показалось бледное, встревоженное лицо барыни.
— Батюшки мои! Царица Небесная! Молитвослов забыла! На комоде оставила! — запричитала Дарья Николаевна, всплеснув руками. — Тотчас воротись!
Едва дыша от страха, Фёкла со всех ног припустила обратно к усадьбе.
В доме поднялся переполох, бросились искать. Захлопали двери, послышались испуганные возгласы. Насилу нашли — заветная книжица в потёртом бархатном переплёте отыскалась вовсе не на комоде, а на дальнем столике в диванной.
Запыхавшаяся Фёкла подбежала к карете и протянула книгу в окно.
Дарья Николаевна прижала молитвослов к груди, истово перекрестилась на него и уже спокойнее, но с горьким вздохом проворчала:
— Вот ведь память стала... Старость не радость. Хороша бы я была, явившись к старцу в монастырь без молитвослова! Что люди скажут...
Осип на облучке мелко, истово перекрестился, прошептав: «Господи, пронеси», крепче перехватил кожаные поводья и мягко тронул лошадей по направлению к берёзовой роще.
На этот раз — окончательно.
***
Путь предстоял неблизкий, но решительности Дарье Николаевне было не занимать.
Очень скоро на душе у неё стало спокойно, почти как у младенца. Залог этого спокойствия находился рядом, в бархатном ридикюле, и тихонько напоминал о себе едва слышным металлическим позвякиванием.
Выехав за пределы имения, тройка гнедых рысаков ускорила ход. Бубенцы залились тонким переливчатым звоном, колёса мягко покатили по просёлочной дороге.
Берёзовая роща вскоре сменилась ржаным полем, густо обнимавшим дорогу с обеих сторон. Колосья только-только набирали силу, медленно наливались под солнцем. В траве мелькали жёлтые грудки овсянок, лёгкий ветер шёл по ниве мягкой волной, и впереди уже виднелась небольшая придорожная рощица с полянкой.
По прошествии нескольких часов хода Дарья Николаевна распорядилась:
— Осип, стой. Делаем привал. Я чаю хочу. Фёкла, ну-ка, быстро накрывай, бестолковая твоя голова.
Осип плавно придержал лошадей и стал выискивать глазами удобное место у обочины. Прикинул, где легче будет помочь барыне выйти и где удобнее поставить самовар. По многолетней привычке, зная крутой нрав своей хозяйки, он начал про себя творить Иисусову молитву. Так, на всякий случай.
Этот всякий случай, как правило, наступал непременно.
Согнувшись в поясе, Осип подставил спину и помог Дарье Николаевне сойти с кареты. Ступив на землю сафьяновой туфелькой, она тотчас поморщилась: ей мешали и птичий гомон, и свежий ветерок, бесцеремонно забравшийся под край дорожной накидки.
— И место сырое, и птицы орут как оглашённые, — проворчала она, прохаживаясь по поляне. — Ну что за дорога, Господи прости.
Фёкла, услышав распоряжение о чаепитии, с замиранием сердца мысленно обратилась к своей небесной покровительнице:
«Святая мученица Фёкла, заступница, помоги и поддержи».
Нужно было быстро растопить самовар, запарить травяной чай, расстелить тяжёлый походный ковёр, достать посуду, разложить съестное и при этом ничего не уронить, не разбить, не забыть. Ошибка могла обернуться не только бранью.
Пока Фёкла суетилась у кареты, Осип с любовью оправил лошадиные подпруги и вытер свежесорванной охапкой травы испарину на конском крупе.
Коней он любил. Часто разговаривал с ними тихими вечерами в конюшне. После смерти жены именно там, возле тёплых лошадиных боков, ему становилось хоть немного легче. Кони слушали молча, фыркали, переступали с ноги на ногу, и в этом простом живом тепле было для старика настоящее утешение.
Заметив, что Фёкла не управляется одна, Осип наломал в подлеске сухих сучков для самовара, затеплил огонь, потом поднялся на верх кареты и осторожно спустил тюк с чайным сервизом, а за ним — тюк с провизией.
— Спасибо тебе, дядя Осип, — шепнула Фёкла, не поднимая глаз.
— Управимся, — так же тихо ответил он. — Ты только не торопись сверх меры. С тюками-то осторожнее.
Он понимал: урони девка хоть что-нибудь — достанется всем.
Фёкла хлопотала быстро и привычно. Движения её были давно выверены: чашки, блюдца, полотенце, травяной чай, варенье, фрукты, пастила, капустные и ореховые расстегаи — всё своё, домашнее. Наконец ковёр был расстелен, самовар запел, и можно было звать барыню.
— Дарья Николаевна, кушанье подано, пожалуйте трапезничать.
— Опять копаешься до Второго Пришествия, — недовольно отозвалась та. — Точно всё постное? Ничего не перепутала, дурья твоя башка? Мне к Причастию приступать, говею я, чтоб ненароком скоромного не подали по твоей невнимательности!
— Откушайте спокойно, барыня, не сомневайтесь. Прошка-поварёнок строго-настрого предупреждён был.
— Ну, смотри. Грех на тебе останется. Накажу так, что небо с овчинку покажется.
Фёкла поклонилась и, снова творя про себя молитву своей небесной покровительнице, пошла по воду к ручейку, журчавшему неподалёку.
Осип расположился поодаль, достал из своей котомки нехитрую снедь, перекрестился и молча принялся за варёные картофелины с луковицей. Две картофелины он отложил в сторону — для Фёклы.
Дарья Николаевна тем временем сидела на ковре и наслаждалась дорожными явствами. Подовые пирожки с кашей и грибами, а также пряженцы с горохом. Мисочки с вяленой вишней, пареной брусникой с мёдом и колотый постный сахар-леденец, да душистый чай.
Она ела, изредка посматривая на ридикюль, лежавший возле неё, словно на верного спутника паломничества. 



***
Когда неспешная барская трапеза подходила к концу, погода стала портиться.
Ветер подул свежее и порывистее. Небо затягивалось смурными тучами, будто обиженными на солнце. Овсянки притихли в подлеске, листья на деревьях зашелестели чаще, тревожнее, словно заранее чуяли близкий дождь.
Дарья Николаевна заметила перемену и тотчас заволновалась.
— Ах ты ж, Господи! Ну что это за напасть? Никак дождь собирается? Батюшки, надо поспешать в дорогу!
Фёкла быстро сполоснула посуду после трапезы, бережно завернула её в чистую полотняную тряпицу и сложила в походный тюк. Осип тем временем готовил лошадей и, подгоняемый барыней, водружал тяжёлые тюки со скарбом на верх кареты. Нарядный персидский ковёр, скатанный в рулон, последовал вслед за ними.
— Поторопитесь! — кричала Дарья Николаевна. — А то мы утонем в дорожной грязи из-за вас! Вечно копаетесь, вечно вас уму-разуму учить надо! Ничего без меня толком сделать не могут!
Осип помог барыне сесть в карету, затем ловко сунул оставшиеся картофелины Фёкле в руку и сам поднялся на облучок.
Фёкла на мгновение посмотрела на картофелины, зажатые в ладони.
— Спасибо, дядя Осип, — шепнула она.
— Но-о, по-е-хали! — подбодрил Осип лошадей.
Кони тревожно запрядали ушами, зафыркали и сами ускорили шаг, словно тоже стремились уйти от надвигающегося ненастья. По верхушкам придорожных берёз пробежал первый порыв ветра, перевернув листья светлой изнанкой вверх.
Потом упали первые капли.
Они были крупные, тяжёлые и редкие. Одна с глухим стуком разбилась о кожаный передок козел прямо перед Осипом, оставив тёмное влажное пятно размером с медный пятак. Другая звучно щёлкнула по лакированной крыше кареты.
Фёкла, сидевшая на запятках, вжала голову в плечи и плотнее запахнула армяк.
Через несколько минут капли посыпались чаще, застучали по крыше экипажа, словно горох из дырявого мешка. Ветер крутанул дорожную пыль, смешал её с первыми струями дождя и бросил в стекло каретного окна. Сухая пыль на колее быстро превратилась в тёмные грязные крапины, а запах прибитой земли и придорожной полыни резко ударил в нос.
Внутри кареты потемнело. Дарья Николаевна недовольно отдёрнула шторку. За окном всё быстрее мелькали серые косые полосы.
Осип, утирая мокрое лицо рукавом, нахлобучил картуз пониже на лоб и крепче перехватил вожжи. Дорога впереди на глазах раскисала.
Дождь припустил на удивление быстро. Уже через четверть часа колёса кареты тяжело проворачивались в жирной глине. Она с чавканьем вылетала из-под копыт и густо залепляла спицы. Карету стало водить из стороны в сторону; она то и дело проваливалась в выбоины, скрытые мутной водой.
Ход сделался неровным, дёрганым.
Дарья Николаевна поправила сползающую шерстяную шаль и болезненно поморщилась.
— Ох, грехи наши тяжкие… Простужусь ведь, как пить дать простужусь! Спину перехватит — и поминай как звали! Фёкла! Фёкла, девка негодная, жива ты там?!
Она приотворила дверцу. В карету ворвался шум ливня и запах мокрой конской шерсти.
Фёкла, уже основательно промокшая, торопливо обернулась, утирая лицо рукавом.
— Чего изволите, барыня?
— Плед шерстяной подай! Да скажи этому пентюху Осипу, чтобы правил аккуратнее! Меня в карете как горох в ступе мотает! Душу наружу вытряхнет!
Осип и сам едва справлялся. Лошади шли тяжело, шумно дыша; их бока покрылись мыльной пеной, смешанной с дождевой водой.
На небольшом подъёме карета вдруг накренилась. Правое заднее колесо с глубоким вязким вздохом ухнуло в колею и замерло. Кони рванули вперёд, но только беспомощно заскользили подковами по размокшей глине.
Карета встала посреди дороги под проливным дождём.
Осип понукал коней, но те лишь хрипели, увязая в жирной жиже. Из окна кареты то и дело высовывалось разгневанное лицо Дарьи Николаевны. Она сыпала проклятиями и грозилась сгноить на конюшне и кучера, и Фёклу.
Вдруг из-за поворота показалась ободранная крестьянская телега, запряжённая мокрой лошадёнкой. На телеге, укрывшись рогожами от дождя, сидели двое мужиков. Старик Ермол и сын его – Степан.
Увидев барскую карету, намертво засевшую в колее, они придержали лошадь.
— Тпру-у… Батюшки, никак барыня застрять изволила? — прокричал Ермол, утирая бороду.
Осип отчаянно махнул рукой с облучка.
— Пособите, православные! Сели по самую ступицу, кони не берут! Барыня в монастырь спешит, гневаться изволит!
Дарья Николаевна тут же приоткрыла окно, брезгливо морщась от летящих брызг.
— Эй, вы! Мужики! Чьи будете? Достаньте карету! А будете глазеть — старосте вашему велю спины вам повздувать!
— Не извольте гневаться, ваше высокородие, — не без ухарства ответил Степан.
Мужики переглянулись, но всё же спрыгнули с телеги прямо в раскисшую глину.
Старик хозяйским глазом оценил беду, подошёл к заднему колесу и крикнул Осипу:
— Сдавай малость назад! Не тяни вперёд, пущай кони раскачают! Степан, берись за левую спицу!
Фёкла, подобрав намокшие юбки, соскочила в грязь и едва не потеряла башмак. Молодой Степан натужился так, что жилы на шее вздулись.
— Ну, разом! Взяли-и-и! — зычно крикнул старик Ермол.
Осип вытянул коней. Лошади рванули, мужики упёрлись в колёса. Карета с тяжёлым вздохом вырвалась из глиняного плена.
От неожиданного рывка Дарья Николаевна внутри кареты охнула и покатилась по дивану, растеряв подушки.
Экипаж выкатился на более твёрдую, каменистую часть дороги и остановился. Лошади тяжело дышали, опустив головы.
Мужики, отдуваясь и утирая грязные лица, подошли к окну.
— Готово, барыня, выехали, — сказал Степан.
— Кто ваш барин? — холодно спросила она.
— Дык, Кудинов Павел Никанорович, стало быть. Из деревни Кудиновки мы.
— Скажу ему, что вы без дела по дорогам шатаетесь. Осип, трогай, не мешкай! А вы расступитесь. Розги по вам плачут.
Карета тронулась дальше.
Осип, сидя на облучке, обернулся и помахал мужикам рукой в знак благодарности. Фёкла, прижимая к груди промокший плед, тихонько перекрестилась им вслед.
Ехали ещё долго.
Дождь постепенно утих. Тучи разошлись, и на небе проступила радуга. Фёкла невольно улыбнулась ей. Она проследила взглядом за разноцветной дугой и увидела, что один её край будто опускается прямо за монастырскими куполами.
— Осип, никак пустынь вдалеке виднеется?
— Да пора бы уж, — ответил он, устало выпрямляя спину. — Целый день в дороге. Кабы не ливень, давно бы там были.
Он мягко подстегнул лошадей, и те, приободрившись, пошли быстрее по уже монастырской земле.
Угодья вокруг были обширные: заливные луга, ухоженные огороды, пасеки, парники. Всё говорило об усердном труде и крепком порядке.
Вскоре с каретой поравнялись трудники, возвращавшиеся с работ. Они чинно проходили в монастырь через высокую арку, увенчанную богородичной иконой.
Осип снял картуз, перекрестился и провёл лошадей под аркой.
Карета мягко остановилась.
Приехали.
***
Остановились у крыльца странноприимного корпуса.
Когда Осип отворил дверцу, Дарью Николаевну встретил особый дух, присущий только старым обителям: здесь пахло печёным ржаным хлебом, сладковатым ладаном, доносившимся из полуоткрытых дверей собора, и свежей краской, которой недавно выкрасили амбарные ворота.
Пространство монастырского двора дышало строгим, аскетичным покоем. Взгляд падал на массивные келейные корпуса с маленькими, глубоко посаженными окнами-бойницами, напоминавшими о былой истории монастыря как крепости.
В центре высился пятиглавый каменный храм; его потемневшие от времени купола уходили в низкое свинцовое небо, а тяжёлые восьмиконечные кресты ещё хранили на себе слабые переливы радуги. Рядом с храмом поднималась высокая трёхъярусная колокольня. Говорили, в ясную погоду её звон был слышен далеко за монастырскими пределами: он плыл над полями, лесами и деревнями, напоминая людям о службе и молитве.
Справа, за низким палисадом, виднелись ровные грядки с аккуратно подвязанными саженцами. Несколько старых яблонь и душистых лип мягко отражали свет начинающегося заката.
Весь двор был выложен крупным отёсанным речным булыжником. Вода не задерживалась на нём, а стекала в канавки, и потому здесь не было той вязкой глиняной хляби, в которую попала карета по дороге. По бокам аллей темнели мокрые цветники с простенькими, но приятными глазу бархатцами.
По двору бесшумно проходили монахи в длинных чёрных рясах и клобуках. Они двигались не спеша, смиренно опустив головы и пряча руки в широкие рукава, из-под которых виднелись кисточки чёток.
От этой строгости, чистоты и молчаливого порядка Дарья Николаевна на мгновение присмирела. Она торопливо поправила измятую шаль, прижала к груди ридикюль и молитвослов и приготовилась выйти под зонтик, который уже поспешно раскрывала над крыльцом замёрзшая, покрытая пятнами засохшей грязи Фёкла.
На ступеньках, свернувшись клубочком, спал ещё не просохший от ливня чёрный кот. Кончик его хвоста мелко подрагивал во сне, в котором он, возможно, охотился за мышью. Но это увлекательное путешествие было резко прервано сафьяновой туфелькой Дарьи Николаевны.
— Посторонись, развели тут, — пробурчала вновь прибывшая богомолица, небрежно отодвигая кота носком.
Тяжёлая дубовая дверь странноприимного дома со скрипом отворилась, впустив Дарью Николаевну внутрь.
В это самое время из окна небольшого флигеля, наполовину скрытого старой липой, на монастырский двор смотрел старец Пафнутий. Он видел, как чёрный кот, потревоженный сафьяновой туфелькой, юркнул под крыльцо.
Старец ничего не сказал. Только чуть опустил глаза и продолжил медленно перебирать пальцами узелки на чётках.
После уличной сырости странноприимная сразу окутала сухим жилым теплом. В воздухе стоял медовый успокаивающий запах восковых свечей, лампадного масла и сушёной мяты, пучки которой, развесили по углам от летней мухи.
Внутреннее убранство было строгим, но благообразным. Просторные сени, чисто вымытые широкие половицы, простые домотканые дорожки. Белёные стены украшали литографии с видами святых мест и портреты бывших монастырских старцев в тяжёлых деревянных рамах.
Окна были узкими, поэтому в углах уже залегли глубокие предвечерние тени, и лишь перед большой иконой Спасителя тихо теплился пунцовый огонёк лампады.
Навстречу гостье, бесшумно ступая подшитыми войлоком сапогами, вышел дежурный гостиничный послушник — сухощавый, благообразный старец в поношенной, но чисто выстиранной чёрной рясе, с остриженной седой бородой и увесистой связкой ключей у пояса.
Он степенно поклонился барыне, пряча руки в широкие рукава.
— Доброго здравия, матушка. Покои для желаете?
— Желаю. Да поприличнее что-нибудь. Велите печь растопить, озябла я изрядно, — не глядя на гостиничного, проговорила она, осматриваясь по сторонам.
Увидев лик Спасителя, Дарья Николаевна правой рукой сделала движение, отдалённо напоминавшее крестное знамение.
— Да, непогода нынче, — кротко заметил монах. — Разверзлись хляби небесные, как сказано в Писании.
— И не говори, отец, чуть вместе с каретой не перевернулись! — ворчливо отозвалась барыня, передавая Фёкле промокшую и измятую шаль. — Насилу добрались. Подбирай ключи, веди в тепло, ноги совсем заиндевели!
Гостиничный смиренно кивнул и повёл её по длинному коридору на половину для знатных паломников.
Чистые покои, отведённые Дарье Николаевне, разительно отличались от общих палат для простого люда. Здесь стояла добротная, потемневшая от времени ясеневая мебель, широкая кровать с высокой периной, белоснежное лоскутное одеяло, круглый стол под вязаной скатертью и пара мягких кресел с уютными подушечками.
В углу, под резным киотом с серебряными окладами, на столе стоял небольшой медный самовар.
Дарья Николаевна придирчиво проверила простыни, провела пальцем по столу — не осталось ли пыли — и, усевшись в кресло, сразу перешла к главному, ради чего терпела дорожные муки.
Она подманила монаха пальцем и в свойственной ей требовательной, полуповелительной манере спросила:
— Так, отец... Покои хороши, ладно. Доложи обо мне старцу Пафнутию. Он примет меня сегодня? Я ради него, почитай, всю душу на кочках вытрясла.
— Доложу, матушка. Наберитесь терпения. Ответ принесу, как будет благословение.
— Неужто он томить меня станет? Когда идти-то к нему, говори прямо!
Гостиничный монах промолчал, лишь кротко приложив руку к груди.
Дарья Николаевна недовольно поджала губы.
— Фёкла, где Осип? Передай, чтобы добро переносил сюда, в покои. Да поживей.
— Да, матушка, непременно.
Пока Дарья Николаевна обустраивалась, примеряясь к новому жилищу, прошло несколько часов. Послышался колокольный звон, возвестивший окончание вечерней службы. За окном был виден просторный монастырский двор. Из широко распахнутых дверей храма потянулись насельники, трудники и богомольцы. Они расходились тихо, не нарушая вечернего покоя обители.
Дарья Николаевна за это время успела напиться чаю и согреться. Щёки её порозовели, и она даже несколько подобрела.
Осип успел разгрузить карету, распрячь лошадей и определить всё хозяйство на монастырскую конюшню. Его и Фёклу тоже отвели на покой, в тесные, но чистые кельи для слуг.
Наконец вернулся гостиничный монах. Он сообщил, что старец Пафнутий о приезде Дарьи Николаевны извещён и примет её в самое благопотребное для этого время.
Не до конца поняв такой неопределённый ответ, она нахмурилась, но спорить не стала. Вместо этого принялась перебирать на столе многочисленные записочки, взятые у соседей, и ещё раз перепроверять благотворительную лепту.
За стеной было слышно тихое монотонное чтение Псалтири. Оно убаюкивало и создавало ощущение душевного покоя, которого Дарья Николаевна, впрочем, не успела ни заметить, ни понять. От усталости тяжелого дня, горячего чая и ровных звуков псалмопения её разморило, и вскоре она уснула.
В коридоре странноприимной было тихо. Монах-послушник, сидевший у двери, прикрыв глаза, перебирал чётки, беззвучно шевеля губами.
На коленях у него, свернувшись пушистым клубком, мирно спал тот самый чёрный кот.
А на стене, подсвеченный тусклым огнём лампадки, мерцал святой лик. Он молча взирал на всё, что делалось в мире видимом и невидимом.
***
Монастырское утро наступило задолго до того, как из-за горизонта показался первый луч солнца. Ночь ещё плотно укутывала дремлющую обитель, а в глубоких предрассветных сумерках жизнь уже закипела.
Тишину спящего монастыря нарушил первый, гулкий удар малого колокола. Звонарь на колокольне мерно призывал братию и паломников к молитве. По тёмным коридорам странноприимного дома послышались лёгкие шаги и тихий стук в двери — это дежурный гостиничный монах будил постояльцев к полунощнице.
Дарья Николаевна, вздыхая и крестясь на тёмный угол с иконами, торопливо поправляла чепец, пока пришедшая Фёкла натягивала на неё тёплые суконные туфли.
Из окон было видно, как из келейных корпусов к собору потянулись молчаливые чёрные вереницы монахов. Они шли, согнувшись от утренней прохлады, едва различимые в сизом тумане.
В самом соборе было полутёмно. Пахло свежим воском. От толстых каменных стен, ещё не согретых людским дыханием и молитвами, веяло ночной прохладой. Горели лишь редкие лампады у самых чтимых икон, бросая длинные тени на лики святых.
Из алтаря раздался глуховатый, зачинательный возглас священника, и следом за ним хор тихими, мужскими голосами затянул песнопение, наполняя древние своды густым, умиротворяющим пением о пришествии Судии.
Служба текла чинно и долго. Лишь когда полунощница завершилась, и священнослужители начали заутреню, за узкими окнами-бойницами собора небо стало едва заметно синеть, уступая место утру. Под пение хвалитных псалмов тьма окончательно рассеялась, и первые лучи солнца коснулись позолоты главного иконостаса.
Дарья Николаевна стояла ближе к правому клиросу, кутаясь в шаль, то и дело переминаясь с ноги на ногу. Служба казалась ей чинной, красивой, но чрезмерно долгой; она несколько раз украдкой взглянула по сторонам, опасаясь, что проявляет недостаточное благочестивое усердие.
Фёкла же стояла позади, у самой стены, и молилась тихо, не поднимая глаз. На её усталом лице после вчерашней дороги не было ни жалобы, ни нетерпения.
Иногда Дарья Николаевна ловила себя на том, что вместо слов службы думает о старце Пафнутии: примет ли он её сегодня, долго ли заставит ждать и в каком виде приличнее будет поднести ему монастырскую лепту.
А за стенами храма монастырь начинал свой слаженный трудовой день. Каждому монаху и послушнику с вечера было определено своё послушание — работа на благо обители.
Дворники в поношенных подрясниках уже вовсю шуршали берёзовыми метлами, тщательно подметая булыжную мостовую и монастырскую площадь.
С конюшни и скотного двора доносилось мычание коров и приглушенный стук вёдер — там возились монастырские трудники. Осип, кучер Дарьи Николаевны, уже стоял у каретного сарая, проверяя, как высохли за ночь колёса и упряжь и подкармливая пучками сочного сена барских лошадей.
В пекарне и просфорне из высокой кирпичной трубы за трапезной повалил густой, горьковатый дым от берёзовых дров. Вскоре воздух вокруг наполнился сытным, невероятно аппетитным запахом свежевыпеченного ржаного хлеба и белоснежных пшеничных просфор.
Монастырский привратник с тяжелой связкой ключей с грохотом отодвинул массивный железный засов, открывая тяжёлые дубовые ворота. Обитель была готова принимать новых богомольцев, нищих и просителей.
Когда Дарья Николаевна вышла со службы, солнце уже пробило тучи. Двор сверкал от утренней росы, а вся обитель гудела, как слаженный, трудолюбивый улей.
Вернувшись к себе в покои, она обнаружила приготовленный к завтраку стол, застеленный грубой льняной скатертью. На нём торжественно пыхтел свежерастопленный самовар. Стопка румяных постных блинов, пиалы с янтарным мёдом и конопляным маслом, солёные грузди. Душистый травяной чай — гордость монастыря. Его собирали и засушивали по старинным рецептам монахов-старцев, давно ушедших в мир иной.
Обитель была гостеприимна.
К Причастию она намеревалась приступить уже после беседы со старцем, а потому теперь с полным спокойствием, перекрестившись, уселась за завтрак. К монастырскому чаю она относилась с благосклонностью — пожалуй, это было единственное, в чём вдова статского советника не находила изъяна.
За створками полуоткрытого окна были слышны звуки птичьих трелей, пришедших на смену монастырскому хору.
Окончив принимать пищу и почувствовав приятную сытость и умиротворение, барыня решила прогуляться по территории, а заодно и прояснить обстановку с аудиенцией.
Вышла на прогулку в одиночестве. Осип с Фёклой отпросились помочь на монастырских послушаниях.
— Ладно уж, ступайте. Богоугодное это дело. Только помните: монастырь монастырём, а моё приказание прежде всего.
— Да, матушка, непременно! — радостно закивали Осип с Фёклой и удалились на трудовые работы.
***
Солнце уже поднялось высоко, окончательно высушив вчерашние лужи на булыжной мостовой.
У ракитовых кустов монастырского пруда, на низких мостках, сидел старый пономарь в засаленном подряснике. Он неторопливо и усердно тёр речным песком подкопчённый медный подсвечник, то и дело заглядывая в своё отражение, будто проверяя результат. Рядом с ним, ожидая своей очереди, лежали на песке два кадила, лампада и большое круглое блюдо для просфор.
С величавостью, приличествующей, по её мнению, вдове статского советника, Дарья Николаевна прошла вдоль монашеских корпусов. Пахло нагретой на солнце известью и флоксами, высаженными ровными рядками вдоль белёных стен.
На деревянных завалинках грелись несколько совсем древних старцев-схимников. Они тихо перебирали чётки и щурились на солнце, не обращая никакого внимания на проходящую мимо помещицу.
У святого источника Дарья Николаевна остановилась.
Под деревянным резным навесом, который венчала медная резная икона, журчала ключевая вода. Рядом располагались купальни. Кругом толпился простой народ — паломники в лаптях, серых посконных кафтанах и выгоревших платках. Они благоговейно умывались, пили воду из берестяных ковшей, мелко крестились и тихо переговаривались, уступая дорогу шуршащим шелкам Дарьи Николаевны.
Барыня шла неторопливо, с хозяйским видом оглядывая монастырский порядок. Ей нравилось это ощущение — быть богатой благодетельницей в святом месте, где всё дышало тишиной, покоем и строгим Божиим устроением, так непохожим на её бурное, хлопотное имение.
Незаметно для самой себя, увлечённая прогулкой и собственными мыслями, Дарья Николаевна свернула на узкую тенистую липовую аллею. В глубине её, в полном уединении, стоял небольшой деревянный флигель под зелёной железной крышей.
Это и была келья почитаемого старца Пафнутия.
Здесь всё казалось тише, чем в остальной обители. На крылечке и вдоль бревенчатых стен флигеля, прямо на траве, сидели и стояли люди. Никто громко не разговаривал, никто не толкался, никто не пытался пройти вперёд. Все ждали молча, каждый со своей нуждой.
Очередь собралась разная.
Измождённый дальней дорогой крестьянин в видавшем виды рваном армяке привёз к старцу больную дочь и теперь стоял волнуясь. Рядом смиренно стояла бледная барыня в дорогом шёлковом капоте и часто промокала глаза кружевным платочком. Чуть поодаль, опустив голову на грудь, замер молодой купец и в глубоком унынии перебирал пальцами латунные пуговицы добротно сшитого кафтана.
Сквозь раскрытое оконце флигеля доносился едва уловимый запах ладана и слышалась тихая мерная речь: старец принимал кого-то из страждущих.
Появление Дарьи Николаевны нарушило это безмолвие.
Увидев ожидающих, она невольно подумала: пристало ли ей, вдове статского советника, стоять в общей очереди вместе с лапотными крестьянами и всяким прочим людом?
Шуршание её тяжёлых шёлковых юбок и звук поспешно складываемого кружевного зонтика заставили просителей обернуться.
Дарья Николаевна привычно расправила плечи, готовая пройти прямо к двери, но строгая тишина этого места и кроткие, полные надежды взгляды людей заставили её на секунду замереть у крыльца.
Впрочем, лишь на секунду.
Она шагнула к сеням флигеля и успела заметить за неплотно прикрытой дверью седой профиль, край тёмной рясы и тонкую старческую руку, медленно перебиравшую чётки.
Тут же дорогу ей перегородил молодой послушник с жиденькой бородкой и низко надвинутым на брови клобуком.
— Матушка, простите, сюда вам нельзя, — тихо, но твёрдо произнёс он.
— Доложите батюшке, что прибыла вдова статского советника, помещица Дарья Николаевна Громова. Он извещён о моём приезде. Я ещё вчера прибыла.
— Матушка, старец Пафнутий о вашем приезде извещён и примет вас в самое благопотребное для этого время.
— Я это уже слышала, — возмущённо проговорила она.
— Вам стоит набраться терпения, — не поднимая глаз, ответил послушник.
Дарья Николаевна поджала губы.
За дверью флигеля снова зазвучал тихий голос старца, ровный и спокойный, будто происходящее у крыльца вовсе не нарушило порядка вещей.
Делать было нечего.
Барыня резко повернулась и пошла назад по липовой аллее. Ей казалось, что оскорбили не её нетерпение, а само её достоинство.
***
Она вернулась в свои покои оскорблённая и раздражённая.
Попытка попасть к старцу Пафнутию завершилась совсем не так, как ей хотелось. Вместо ожидаемого приглашения её снова заставили ждать, да ещё велели набраться терпения. Это слово особенно неприятно задело её самолюбие.
Напрасно Фёкла суетилась, подавая обед, — барыня лишь брезгливо ковыряла ложкой поданную еду, жаловалась на ломоту в костях и то и дело принималась вздыхать о своей горькой доле. За этими причитаниями незаметно подоспел вечер.
Переливчатый колокольный звон вновь поплыл над обителью, созывая всех на всенощное бдение. Дарья Николаевна, несмотря на душевную тугу, не решилась пропустить службу и, опираясь на руку притихшей Фёклы, побрела в собор.
На всенощной было тяжело. Ноги после утреннего стояния гудели, спину ломило, а долгие поклоны и мерные песнопения клироса навевали на Дарью Николаевну ещё большую тоску.
Она стояла посреди храма, недовольно поджимая губы и чувствуя себя всеми забытой и покинутой. И вдруг из полумрака бокового прохода бесшумно отделилась тёмная фигура. К ней подошёл послушник средних лет — с кротким лицом и умными, всё понимающими глазами. Он почтительно, но без заискивания склонил голову и негромко, чтобы не нарушать чин службы, произнёс:
— Матушка, не взыщите... Видно, молитвенное усердие ваше велико, да силы телесные сдают. Присядьте, Христа ради, не томитесь. Лучше сидя думать о молитве, чем стоя о ногах.
Она от неожиданности даже растерялась, но налившаяся свинцом усталость взяла верх. Она снисходительно кивнула и позволила послушнику проводить себя к южной стене, справа от входа храма.
Однако стоило ей опуститься на предложенную деревянную стаси;дию, как вся её досада и расстройство начали быстро рассеиваться. Дарья Николаевна огляделась и едва сдержала торжествующую улыбку: послушник посадил её на самое почётное, «чистое» место — вплотную к массивному резному игуменскому трону. Выше этого места, как ей показалось, в храме не было никого, кроме самого настоятеля.
Вся её минутная немощь словно отступила. Статская советница подняла подбородок, поправила на плечах дорогую шёлковую шаль и величественно сложила руки на коленях. Теперь она ощущала себя уже не просто уставшей богомолицей, а знатной благодетельницей, которую в обители всё-таки сумели отличить от прочего люда. Осанка её приобрела ту особенную степенность, которая без слов говорила окружающим: Дарья Николаевна знает себе цену и перед Богом, и перед людьми.
В это время из чуть приоткрытой боковой двери на ней остановился взгляд старца Пафнутия. Он стоял неподвижно, перебирая ветхие чётки, и смотрел не строго, а с печальной добротой, будто видел сквозь внешнюю степенность что-то иное. Через мгновение он снова скрылся в полумраке алтаря.
***
На следующее утро в дверь чистых покоев Дарьи Николаевны тихонько, в три удара, постучали.
Отворив, барыня увидела на пороге вчерашнего молодого келейника из флигеля старца Пафнутия.
— Мир вам, матушка, — всё так же тихо проговорил он, не поднимая глаз.
— И тебе не хворать, — сухо бросила Дарья Николаевна, всё ещё помня вчерашнюю обиду и долгое ожидание.
— Старец Пафнутий призывает вас к себе на духовную беседу. Пожалуйте сегодня к полудню, после обедни.
— Наконец-то! Сподобилась, — с горьким торжеством проговорила она. — Уж думала, вовсе уеду не солоно хлебавши.
Келейник едва заметно вздохнул.
— Зазря серчаете, матушка Дарья Николаевна. Батюшка Пафнутий людей принимает почти без отдыха, только на самый короткий сон прерывается. Народу со всей губернии тьма. Войдите в положение. Старец совсем немощен, нам его беречь надобно. Вы третий день в ожидании томитесь, а иным богомольцам, что в общих палатах, и по неделе ждать доводится.
Он поклонился ей в пояс и с чувством проговорил:
— Спасайтесь во Христе.
И бесшумно исчез в полумраке коридора.
Дарья Николаевна недовольно поджала губы, но спорить не решилась. Она вышла в сени и велела дежурному гостиничному немедля сыскать её слуг.
Вскоре в покои явились Осип с Фёклой, оторванные от монастырских работ. Оба были запыхавшиеся, распаренные. Осип только что таскал тяжёлые бадьи с водой на конюшне, а Фёкла прибежала с огорода, где полола капустные грядки.
Дарья Николаевна окинула их строгим, оценивающим взглядом.
— К полудню пойдёте со мной к старцу во флигель. Будете на крыльце дожидаться, на тот случай, если понадобитесь. И чтоб без прекословия! А теперь ступайте, приведите себя в божеский вид. Чтобы ни навозом от тебя, Осип, ни землёй от тебя, девка, не пахло. Фёкла, загодя ко мне приходи: поможешь тёмное платье из сундука достать да шаль расправить.
— Как прикажете, матушка, — ответила Фёкла.
Осип уже за дверью молча пожал плечами и пригладил вихры, а Фёкла торопливо оправила испачканный травой холщовый фартук и побежала исполнять строгий наказ барыни.
В коридоре странноприимного корпуса снова стало тихо. Слабо мерцал огонёк лампады под потемневшими образами. Коридорный послушник куда-то отлучился, но на его стуле важно восседал чёрный кот. Он посмотрел на проходящих Осипа и Фёклу полузакрытыми, дремлющими глазами, потянулся тоненькой стрункой и вновь уютно свернулся калачиком.
Из соседней комнаты по-прежнему доносилось монотонное чтение Псалтири.
«Это ж как нагрешить-то надо шибко, чтобы столько молиться?» — подумала Дарья Николаевна, всякий раз невольно прислушиваясь к звукам за стеной.
Ожидая возвращения Фёклы, она вынула из бархатного ридикюля стопку поминальных записок и туго набитый ридикюль с многократно пересчитанным денежным пожертвованием.
Ей, вдове статского советника, не пристало являться к прозорливому старцу с пустыми руками или копеечным подаянием. Вклад должен был быть весомым, под стать её положению.
Всё как положено. Весьма достойно вдовствующей богатой помещицы, радеющей о спасении как своей души, так и «душ крестьян, вверенных ей Богом».
Эта благочестивая фраза была крайне востребована ею в судебных прошениях, так как вести тяжбы да судиться Дарья Николаевна любила. Любила и знала в этом толк.
Но в последнее время ей не везло.
Не вышло отсудить у помещика Отяпова озёрную запруду, находящуюся на меже их имений. Крайний заливной луг у опушки тоже не удалось подмять под себя: помещик Охтейкин раньше времени всполошился и тотчас в суд побежал. Весной на ярмарке она купила три ящика гвоздей; продавец божился, что товар отменный, а дома обнаружилось: сверху лежали хорошие гвозди, а нижним слоем во всех трёх ящиках было подложено ржавое старьё. Да ещё и корова при родах сдохла — благо новорождённая тёлочка жива осталась.
«Да, богомольный алтын везенья мне бы сейчас ой как кстати пришёлся», — думала она, поглаживая рукой ридикюль.
Лёгкий сквозняк играл занавеской на окне. Под окном щебетала стайка неугомонных воробьёв.
Её размышления прервал робкий глуховатый стук в дубовую дверь. Створка приоткрылась, и на пороге показалась запыхавшаяся Фёкла.
— Явилась, не запылилась! — Дарья Николаевна недовольно повела бровью, пряча ридикюль. — Подавай сундук.
Для визита к старцу вдова статского советника выбрала наряд строгий, но подчёркивающий её высокое положение. Никаких кричащих цветов и легкомысленных кружев: говение требовало благочестия.
Из недр тяжелого сундука Фёкла бережно извлекла глухое, до самого горла, платье из тёмно-серого люстрина. К нему полагались длинный чёрный тафтяной фартук, скрывающий фигуру, и широкая кашемировая шаль глубокого черничного цвета с неброской каймой. На голову барыня приготовила вдовий чепец из плотного шёлкового муара, украшенный строгими складками, но без кокетливых лент.
Одевание, как и следовало ожидать, не обошлось без грозы.
— Куда ты тянешь, дурья твоя башка?! — прикрикнула Дарья Николаевна, когда Фёкла принялась стягивать шнуровку на спине. — Ты меня задушить хочешь? Ослабь, говорю! Живот у меня от твоего усердия разболелся.
Фёкла дрожащими пальцами ослабила шнуры и тихонько всхлипнула.
— Не хнычь мне тут! Подавай шаль да расправь концы ровно, — продолжала статская советница, подставляя плечи. — Ну что ты её комкаешь? Правый конец ниже левого висит! Ты нарочно меня перед старцем посмешищем выставить хочешь? Чтобы он подумал, будто вдова генеральского чина ходит оборванкой? Перекинь через плечо да заколи серебряной булавкой.
Фёкла торопливо оправила складки шали на хозяйских плечах, отступила на два шага назад и замерла, боясь даже вздохнуть.
Дарья Николаевна повернулась к тусклому зеркалу в тяжелой раме, поправила строгий чепец и осталась довольна.
Вид у неё был величественный и… вполне покаянный.
Тяжёлая дверь странноприимного корпуса с глухим скрипом отворилась, и Дарья Николаевна величественно ступила на высокое крыльцо.
На нижней ступени её уже поджидал Осип. Он успел сменить рабочую рубаху на чистую синюю поддёвку, а мокрые вихры были наспех зачёсаны и пахли дегтярным мылом. Чуть позади, серой тенью, семенила Фёкла, бережно придерживая край барыниной кашемировой шали.
Их шествие через просторный монастырский двор напоминало крестный ход в миниатюре.
Вдова статского советника не шла, а словно плыла, шурша тяжёлым люстриновым подолом по мощённым булыжником дорожкам. Её взгляд, устремлённый куда-то поверх золочёных крестов, ясно давал понять всякому встречному: идёт особа генеральского чина.
Богомольцы в лаптях и холщовых зипунах по старой привычке перед барским видом сворачивали на траву, уступая дорогу тяжелому наряду. Молодой послушник, тащивший охапку дров к трапезной, остановился и низко поклонился.
Чем ближе они подходили к флигелю старца, тем заметнее становилось оживление. У самого крыльца уже теснилась пёстрая толпа. Все ждали, когда келейник приоткроет заветную дверь.
Появление Дарьи Николаевны заставило ожидающих недовольно зашевелиться. Но сословный чин вдовы, тяжёлый шорох её платья и властный разворот плеч всё ещё имели свою силу: люди нехотя стали расступаться, освобождая дорогу к ступеням.
Келейник старца безмолвно отворил перед ней низкую дверь.
Дарья Николаевна, вынужденная пригнуться, перешагнула порог и сразу очутилась в совершенно ином мире.
Внутри кельи её встретил особенный, ни на что не похожий дух — дух покоя. Воздух здесь был лёгким, прохладным. Он был пропитан запахом ладана, горьковатого воска и сушёных целебных трав, пучки которых свисали из-под самого потолка.
От этого запаха в голове у Дарьи Николаевны словно притихли все суетные мысли.
Обстановка кельи поражала строгой простотой. На восточной стене висела потемневшая от времени икона в простом деревянном окладе. Перед ней теплилась лампада, и её мягкий дрожащий свет выхватывал из темноты строгий лик.
У окна стоял грубо сколоченный стол. На нём лежали книги в кожаных переплётах, деревянная шкатулка, медный крест и несколько просфор на чистом холсте. У противоположной стены сиротела узкая дощатая кровать без перины, покрытая тёмным суконным одеялом.
Сам старец Пафнутий — высокий, худой, почти прозрачный — сидел в глубоком деревянном кресле. На нём была простая застиранная ряса и потёртая епитрахиль. Из-под куколя выбивались длинные, белые как лунь волосы, а на бледном, истончённом лице особенно ясно светились внимательные глаза.
От всей этой простоты, покоя и тишины у Дарьи Николаевны перехватило дыхание.
Она растерялась.
Старец спокойно смотрел на неё. Лицо его было доброе и открытое. Рукой он указал гостье на небольшую скамеечку возле стола.
Дарья Николаевна невольно повиновалась и присела.
— С чем пришла, матушка? — тихо спросил он.
Голос его был тихим не от слабости тела, а от той тишины, которая, казалось, наполняла всю келью.
— Впервые я здесь, батюшка. Прибыла к вам на богомолье, посмотреть, что да как. Мне вас присоветовал его превосходительство Иван Петрович В., мой сосед по имению.
Она сделала выжидательную паузу, надеясь на реакцию старца, но её не последовало. Он по-прежнему спокойно и внимательно слушал.
— Взяв на себя богомольный труд, умаялась я в дороге изрядно: в ливень попала, на кочках утряслась, карета едва в грязи не увязла. Вы тут, батюшка, не иначе как на краю света обретаетесь, — посетовала она, всплеснув руками.
Огонёк лампады тихо затрещал, выпустив крошечную искорку. На мгновение дрожащий свет высветил лик на иконе. Дарье Николаевне почудилось, что и он, как старец, слушает её внимательно.
— У соседей поминальные списочки собрала, позаботилась, привезла. Дары для обители выделила из своего хозяйства: сукно дорогостоящее, пряжа первосортная, скобяные изделия. Наверняка пригодятся. Хозяйство у вас тут солидное, с размахом. Я приметила: крыши кроете добротным листовым железом, строительный лес отменный, не иначе как корабельная сосна. Булыжник мостовой, чай, издалека возите? У меня глаз намётан, догадываюсь…
Старец смотрел на неё, медленно кивая и перебирая чётки, будто распределяя слова Дарьи Николаевны по узелкам.
— Благодарность за доброе дело от Господа приходит в нужное время и в нужный час, — негромко проговорил он. — А теперь скажи, матушка: в чём душу хочешь облегчить? Какие грехи тяготят тебя?
Наступила пауза.
Дарья Николаевна растерялась. Она не была готова к такому повороту разговора. Мысли с огромной скоростью зароились у неё в голове.
— Грехи? Помилуйте, батюшка! Я вдовствую благочестиво. На наш местный храм жертвую регулярно. Общение вожу исключительно с людьми достойными, в чинах.
— С крепостными душами своими как управляешься?
— А как же? Вестимо, по-хозяйски. Строго, да справедливо. Одеты они у меня, обуты, не голодны. Почитай каждый год ребёночки нарождаются. А кто отходит в мир иной, так достойно провожаю. Погост собственный имеется. Все души до одной в ревизской сказке прописаны. У меня всё по закону, батюшка. Подати плачу исправно.
Говорила она уверенно и твёрдо.
Старец сидел, чуть прикрыв глаза, словно вслушиваясь не в слова, а в то, что стояло за ними.
— Хорошо. Закон земной, по твоим словам, ты блюдёшь. А закон Божий?
Дарья Николаевна снова озадачилась. Она готовилась к встрече со знаменитым старцем, а не к встрече с собственной совестью. На всякий случай поправила тяжёлый подол и поудобнее устроилась на тесной скамеечке.
Как-то неуютно ей стало.
— Как зовут тех людей, что привезли тебя сюда? — спросил Пафнутий.
— Осип и Фёкла. Фёкла — домашняя служка. Осип — кучер мой, при лошадях состоит. А при чём здесь они? — не смогла скрыть удивления Дарья Николаевна.
— Ты сказывала, дорога трудная была. Молилась ли ты за них в дороге Господу?
— Молилась? За них? — Дарья Николаевна растерянно раскрыла рот.
— Да. Чтобы Вседержитель укрепил их силы и помог благополучно довезти тебя до обители.
Наступила тишина.
— А они за тебя всю дорогу молились, — спокойно продолжил старец.
— Да помилуйте, батюшка, когда же это было? Что вы такое говорите? — проговорила Дарья Николаевна, стараясь удержать ровное дыхание.
— Было, матушка. Один на облучке крестился, когда колесо в глину ушло, и просил не о себе. Другая, промокшая до нитки, полуголодная, взывала к своей небесной заступнице не о награде, а о том, чтобы гнев твой смягчился.
За полуприкрытой створкой окна раздавался птичий гомон. Где-то во дворе молот ударял о наковальню, оживляя трудовой день обители. Потом мимо кельи мерно прогрохотала водовозная телега.
Старец помолчал.
— Хочу поблагодарить тебя за то, что разрешила им потрудиться во славу Божию на нехитрых послушаниях. Труды сии зачтутся во здравие твоей души и во благо им.
Дарья Николаевна снова выпрямилась с прежней барской твёрдостью.
— Вижу, исповедать тебе больше нечего, — после паузы проговорил он.
— Истину говоришь, старец. Нечего более мне сказать. Чай, не разбойница я с большой дороги, — с возмущением ответила она.
— Ну, коли грехов не имеешь, зачем тогда ко мне пожаловала? Я несу послушание исповедника при сей обители. Возможно, тебе надобно было обратиться к эконому монастыря, чтобы передать привезённое.
— Нет, батюшка Пафнутий, — торопливо возразила Дарья Николаевна. — Я к вам пришла. Хочу получить от вас в награду богомольный алтын. Очень уж он мне нужен. Говаривают, будто вы его жалуете.
— Алтын? — тихо переспросил старец.
Он поднялся и медленно подошёл к окну. Заложив руки за спину, постоял немного, перебирая чётки.
— Твоя правда, награждаю алтыном, — наконец сказал он. — Но… награждаю за богомольный труд, смирение и усердие во многих молитвах.
Он повернулся к ней и, пристально посмотрев в глаза, спросил:
— А ты здесь при чём?
От такого вопроса Дарья Николаевна едва удержалась на неудобной узкой скамеечке. Она смотрела на Пафнутия, и лицо её постепенно наливалось пунцом. Чепец слегка сполз набок. В груди что-то стиснуло, стало трудно дышать.
Старец не отводил от неё взгляда. В нём не было ни гнева, ни насмешки, ни торжества. Только глубокая, тихая печаль.
Ещё немного помолчав, Пафнутий протянул руку и едва слышно звякнул в маленький латунный колокольчик.
Тотчас вошёл келейник.
— Сделай милость, кликни сюда Осипа и Фёклу, её слуг. Надобны они здесь.
Келейник поклонился и вышел.
Дарья Николаевна попыталась привстать, но ноги её не послушались. Она машинально поправила подол платья, потом шаль, потом чепец, стараясь вернуть себе прежний вид и прежнюю твёрдость. Но пальцы дрожали, а сердце колотилось, будто язык колокола в благовест.
За окном по-прежнему шла обычная монастырская жизнь. Где-то во дворе кудахча бегали куры. Мимо окон кельи пронесли мешки с мукой. Ветер заигрывал с ветвями лип, стуча о ставни.
Наконец дверь несмело отворилась.
Вошёл растерянный Осип, перебирая шапку в руках. За ним робко ступила Фёкла, испуганно озираясь по сторонам и не понимая, в чём дело.
Оба низко поклонились старцу и остались стоять у порога.
Дарья Николаевна не обернулась к ним. Она смотрела на Пафнутия, всё ещё надеясь понять, куда он клонит.
Старец одобрительно кивнул Осипу и Фёкле, потом подошёл к грубо сколоченному столу. Из небольшой деревянной шкатулки он достал два медных алтына.
Дарья Николаевна вздрогнула.
Заветные монеты тускло блеснули в свете лампады.
На мгновение мысли её смешались. Ей показалось, что всё ещё может обернуться как должно: старец, видно, решил испытать её терпение, а теперь всё-таки отдаст обещанный дар. Она уже было приподнялась со скамеечки, готовая принять алтын, но Пафнутий прошёл мимо неё.
Он остановился перед Осипом и Фёклой.
— Примите от меня скромный дар во славу Божию, — тихо сказал он и вложил каждому в ладонь по монете. — Моё благословение да пребудет с вами. Не оставляйте своей молитвы. Всякая искренняя молитва — это беседа души с Богом, Вседержителем всей Вселенной. А такая беседа поддерживает человека и в скорби, и в труде, и в долгом терпении.
Осип и Фёкла от изумления словно перестали дышать.
Старый кучер смотрел на медный алтын, лежавший у него на ладони, и губы его беззвучно шевелились. Фёкла прижала свою монету к груди, но тут же испуганно взглянула на барыню, будто боясь, что этот дар сейчас отнимут.
Дарья Николаевна сидела неподвижно.
Старец заметил этот взгляд и мягко сказал:
— Не смущайтесь. Не вам стыдиться.
Осип первым опомнился, низко поклонился старцу в пояс.
— Спаси вас Господи, батюшка. — глухо проговорил он.
Фёкла тоже поклонилась, едва сдерживая слёзы.
— Благодарствую, батюшка.
Пафнутий перекрестил их.
— Ступайте с миром.
Они медленно отступили к двери, всё ещё не веря случившемуся. Перед самым выходом Фёкла снова обернулась на Дарью Николаевну. Та не сказала ни слова.
Когда дверь за ними закрылась, в келье стало особенно тихо.
Пафнутий подошёл к лампаде у святого лика, подправил фитилёк и перекрестился. Потом медленно повернулся к Дарье Николаевне.
— Ступайте, матушка, — сказал он спокойно. — Не смею более задерживать. Ангела-хранителя в обратный путь.
Она поднялась, не сразу найдя в себе силы сделать шаг. Вся её гордая осанка словно утратила прежнюю уверенность. Шаль сползла с одного плеча, но Дарья Николаевна этого не заметила.
— Значит... мне ничего? — проговорила она хрипло.
Старец посмотрел на неё долго и тихо.
— Тебе дано большее, чем алтын.
Она вскинула глаза.
— Что же?
— Видеть, — ответил Пафнутий. — Коли захочешь.
Дарья Николаевна молчала.
Старец подошёл ближе и благословил её, положив старческую руку ей на голову.
— Буду молиться о твоём возвращении.
Она хотела спросить — куда именно возвращения? В монастырь? К нему? На исповедь? Но слова не вышли из её уст.
Пафнутий уже отвернулся к иконе.
Келейник безмолвно отворил перед ней низкую дубовую дверь. Дарья Николаевна снова вынуждена была пригнуться, перешагивая порог.
Только теперь этот низкий поклон не показался ей неловкостью.
***
Тяжёлая карета, скрипнув рессорами, тронулась и неспешно выехала за монастырские ворота. Тройка гнедых рысаков ускорила ход. Бубенцы залились тонким переливчатым звоном, колёса мягко покатили по просёлочной дороге.
Осип сидел на облучке прямо и бережно, словно вёз не только барыню, но и что-то новое, пока ещё не понятое. В кармане его синей поддёвки лежал медный алтын.
Фёкла сидела на запятках, прижимая к груди нехитрый узелок с вещами. Под платком, у самого сердца, рядом с нательным крестиком, тихо грелась подаренная старцем монета.
Дарья Николаевна сидела в карете и машинально смотрела в окно.
Она не замечала тряски, не слышала бубенцов. Впервые за долгие годы ей нечего было сказать.
Дорога была та же самая: ржаное поле, берёзовая роща, пыльная колея, далёкие деревенские крыши за перелеском.
Обратная дорога, по которой они возвращались домой, показалась ей незнакомой.
Она вспомнила низкую дверь старцевой кельи. Вспомнила его тихий вопрос. Вспомнила Фёклу, промокшую под дождём, и Осипа, молча стоявшего у лошадей. Вспомнила, как за стеной странноприимной кто-то долго читал Псалтирь, а она думала: сколько же надо нагрешить, чтобы столько молиться?
Теперь этот вопрос почему-то вернулся к ней самой.
Дарья Николаевна осторожно вынула из ридикюля молитвослов в потёртом бархатном переплёте. Подержала его на коленях, не открывая.
Потом всё же раскрыла на первой попавшейся странице.
Буквы слегка расплывались перед глазами.
Карета катилась всё дальше от монастыря, но в душе Дарьи Николаевны впервые начиналась дорога, ведущая домой, к себе самой.