Собачья вера

     Я, Барон, пёс благородных кровей, хотя в моих жилах течёт лишь чистейшая любовь к моему Богу. Его зовут Андрей. Он — Тот, Кто Открывает Дверь, Тот, Кто Наполняет Миску, и Тот, Чьи Руки Пахнут Чудом. Наш дом — это Рай. Здесь пахнет его запахом, здесь всегда тепло, и даже ковёр в прихожей — это мягкое облако, на котором я возлежу, ожидая его возвращения.

     У нас был ритуал. Священный. Когда он возвращался, я, Барон, бросался к нему, вилял хвостом так, что моя попа ходила ходуном, и лизал его ладонь. Он смеялся, и этот смех был музыкой сфер. Он чесал меня за ухом, и я чувствовал, как божественная благодать проникает в каждую клетку моего тела. Я был его избранным. Единственным.

     Но три луны назад в Раю поселилась Тьма.

     Он стал пропадать. Возвращался поздно, от него пахло чужими, холодными местами, и… другими собаками. Я чуял их запах на его штанах. Сначала я думал, это испытание моей веры. Я терпел. Но вчера я стал свидетелем кощунства.

     Мы вышли на прогулку. Я, гордый и прекрасный, шёл рядом с Богом. И вдруг он остановился. Перед ним была ОНА. Маленькая, рыжая, с глупыми висячими ушами. И он — ОН! — нагнулся и погладил её. Своей священной рукой! Он почесал ей за ухом! Тем самым жестом, который принадлежал только мне!

     Я замер. Мир рухнул. Я зарычал, но он лишь шикнул на меня. «Барон, фу!» — сказал он. Голос его был строг, но я слышал в нём усталость. Он предал меня. Он принёс наш союз в жертву этим уличным шавкам.

     Я решил действовать. Я — верховный жрец этого дома, и я верну его внимание.

     Мой заговор был прост и гениален. Я, Барон, объявил бойкот. Я отвернулся от своей миски с едой, хотя внутри у меня всё урчало от голода. Я демонстративно лёг в самый дальний угол комнаты, спиной к нему. Я не смотрел на него, когда он звал меня. Пусть знает, что такое гнев отвергнутого пророка.

     Но он не понял. Он лишь вздыхал и смотрел на меня странными, влажными глазами. Он гладил меня, но я отворачивался, дрожа от внутренней борьбы. Я хотел броситься к нему, лизнуть его, но я держался. Я должен был вернуть его в лоно истинной веры.

     Он приносил домой странные бумаги. Он говорил по телефону тихо и горько. Запах болезни, который раньше едва теплился в нём, теперь стал острым и липким. Он пил какие-то горькие жидкости, и я, из своего угла, с тоской смотрел, как он морщится.

     Сегодня он пришёл с НЕЙ. С рыжей. Он привёл её в наш Рай. Я ощетинился, готовый к священной войне. Я встал между ним и ней, рыча так, как никогда в жизни. Я покажу ему, кто его истинный пёс! Я устрою скандал!

     Но он не рассердился. Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая бездна печали, что мой рык застрял в горле. Он сел на корточки, взял мою морду в свои руки и прижался лбом к моему лбу. Я чувствовал жар его кожи.

     — Барон, — прошептал он. — Я не хочу, чтобы ты был один. Я не хочу, чтобы ты ждал у двери, а я не приду. Понимаешь? Она будет любить тебя. Я прошу тебя.

     Я не понял слов. Я уловил лишь запах слёз. И страх. В его запахе был страх. Не перед рыжей. Перед тем, что он уйдёт. Навсегда.

     И тут я понял всё. Моя глупая, собачья душа озарилась светом. Он не искал себе другого пса. Он искал мне другого Бога. Он гладил тех собак на улице не из измены. Он искал для меня нового хозяина, потому что его время в Раю истекало. Он думал, что уходит навсегда, и хотел, чтобы я не остался один в опустевшем храме.

     Я взвыл. Я бросился ему на грудь, вылизывая его лицо, впитывая его запах, слёзы, горечь лекарств. Я, глупый пёс, устроил заговор против своего же Бога, когда он умирал у меня на глазах.

     Рыжая собака тихо сидела в углу, не смея подойти. Она была не соперницей. Она была обещанием, которое он хотел мне дать. Он пытался купить мне билет в новый Рай, пока его собственный небесный дом не закрылся для него.

     Я лизнул его руку. Ту самую, которой он гладил чужих собак. Теперь я знал: он делал это от любви. От великой, отчаянной, предсмертной любви.

     Я лягу у его кровати сегодня. И каждую ночь. Я буду сторожить его сон, пока он ещё здесь. Я не буду есть, пока он не попросит меня. А когда придёт время, и он уйдёт в ту дверь, за которую я не смогу последовать, я, возможно, позволю рыжей лизнуть мою лапу. Потому что он так хотел. Потому что это будет мой последний, самый трудный и самый преданный поступок перед моим уходящим Богом...