Парижская история или перст фортуны

               

                Глава I
          Встретить осень в Кисловодске – это как встретить старость здоровым и богатым, это как провести зиму у теплого моря, и чтобы ничего с тобой там не случилось. Это место, где можно позволить себе роскошь быть просто наблюдателем: смотреть, как листья желтые медленно кружатся над Курортным бульваром, или слушать тишину Долины роз, прерываемую лишь шелестом ветра. Это там, где комфортная погода в багряных красках растительности городского парка (самого большого по площади в Европе) на целых два месяца может держать тебя заложником, без какого-либо желания вырваться в дождливые московские сумерки, а утренняя прохлада с лучами солнца и с холодком горного, кристально чистого воздуха со снежных шапок Эльбруса вместе с фитонцидами кавказских сосен будут насыщать твои прокуренные бронхи и лёгкие здоровьем. Это возможность перезагрузить нервную систему, заменив гул мегаполиса на целебное молчание гор и шум Нарзанной галереи. О том, что именно в этом городе человека можно легко измучить нарзаном, о случившемся здесь несчастье с героем Вицина известно, пожалуй, каждому, но не всякий знает, что причина подобного – в полном отсутствии желания что-либо употреблять помимо знаменитого напитка богатырей. Имеются ещё обязательный курс нарзанных ванн, тенистые дорожки терренкура, поспевшие груши «Бере» и многое-многое другое, включая повторное цветение каштанов.  Провести осень в Кисловодске доступно не каждому, нужно быть либо его жителем, либо мечтателем.
      
       Павел Андреевич не был ни жителем курортного города, ни большим мечтателем. Ему претил «берег турецкий» с его многочисленными вариациями в далеких странах. Он как-то был готов совершить кругосветный круиз, но турфирмы, тогда только осваивавшие этот бизнес, ему не смогли помочь. Были индивидуальные поездки за рубеж. Он плохо запоминал увиденное, если это не всемирно-известные достопримечательности, подобно Эйфелевой башне или собору Гауди в Барселоне; путались в голове города и сраны. Из поездок оставались в памяти лишь люди. Эти люди с годами менялись. Так, немцы 80-х из ГДР были совсем другими нежели нынешние западные. На побережье в Хорватии они толпой могли запросто с пляжа прийти на ужин, не переодевшись, тогда как в далеком 83-м находясь с ними в одном студенческом кампусе в Праге, он наблюдал пример безукоризненного европейского поведения. В нетеплые декабрьские дни они, возвращаясь с какого-либо мероприятия, обязательно принимали душ, иной раз дважды, ежедневно меняя гардероб. В Хорватии лишь итальянцы собственным примером – в отутюженных костюмах и накрахмаленных рубашках, а дамы в вечерних туалетах – подтвердили звездность принимаемого отеля. Немцам и особенно немкам пришлось быстро перестраиваться. Париж немного разочаровывает: ты его уже как будто знаешь, и начинаешь придираться к мелочам. Но лучше о плюсах. Самый большой из них: станции парижского метро, они чуть ли не на каждом углу. Обходительность и учтивость коренных парижан подкупает, они всегда во всем с улыбкой. В памяти – слова Эренбурга: «Увидеть Париж и умереть!», здравствовавшего после сказанного ещё много лет. А помирать-то ему было зачем? Видимо, город тогда был другим. Хотя, как сказать, шестидесятник Гладилин, живший в Париже не наездами, наверное, буквально воспринял бы фразу старшего товарища, жёстко описывая реалии города и его предместий исключительно в дневное время. Однако не будем о грустном. Побывать в Париже у Павла Андреевича имелась более важная причина, чем просто приобщиться к ценностям одного из главных культурных центров Европы. Он, конечно, отстоял очередь в Лувр; портреты из овощей и фруктов мало знакомого ему прежде Арчимбольдо поразили его больше, чем хорошо узнаваемые шедевры Да Винчи. Он не сфотографировался у Эйфелевой башни, не отведал высокую кухню в ресторане, правда, совершил речной круиз по Сене в черте города. Павел Андреевич вел себя как парижанин – тот ещё скуповатый тип, ловко выруливающий одиноко среди толп туристов. Случалось, что к нему обращались за помощью, тыкая пальцем в карту города. Тогда он отвечал на французском, будучи уверенным, что его язык, почти забытый со студенческих времен, не будет ими подвергнут унизительной критике, а лишь дополнит образ любезного парижанина.
       
      При слове Париж сразу слышится незабываемая музыка французского аккордеона и неповторимый голос Эдит Пиаф, настолько проникновенный, что даже Штирлиц не устоял, повторял за ней слова, написанные годы спустя после окончания войны. Для П.А. (будем иногда так называть нашего героя в дальнейшем) этот город нес в себе не вдохновляющую мелодию, а уже от французских романистов парижскую тайну. Ему был известен адрес, который нужно было посетить и развеять некие предположения. Это дом по улице Шапталь в квартале Сен Жорж, что оказалось в десяти минутах на такси от Эйфеллевой башни.