Глава 65. Памяти Пушкина

«Сорок лет мне, — хладнокровно фиксирует он в записной книжке в конце ноября 1920 года. — Ничего не сделал, утро гулял по Петербургской стороне. Потом был Женя, вечером — Павлович».

Странно, что сорокалетие именитого литератора никак не отмечается. Той осенью Надежда Павлович во время шутливых пикировок с Блоком грозила, что устроит ему юбилейное чествование. Он же всерьез отвечал: «Я не хочу никаких юбилеев. Я и после смерти боюсь памятников, а пока жив — никаких чествований. После юбилея я и сам буду чувствовать себя мощами… — Он помрачнел и тихо добавил: — Сейчас я еще надеюсь, что буду писать, а тогда и надеяться перестану». Почести не нужны, вот если бы способность писать стихи вернулась…

1921 год начался мрачно. «Новый год еще не наступил – это ясно; он наступит, как всегда, после Рождества», — пишет Блок в дневнике 3 января и тут же к нему приходит болезненное воспоминание: «В маленьком пакете, спасенном Андреем из шахматовского дома и привезенном Феролем осенью: листки Любиных тетрадей (очень многочисленных). Ни следа ее дневника. Листки из записных книжек, куски погибших рукописей моих, куски отцовского архива, повестки, университетские конспекты (юридические и филологические), кое-какие черновики стихов, картинки, бывшие на стене во флигеле. На некоторых — грязь и следы человечьих копыт (с подковами). И все». Шахматовской болью, как мы знаем, Блок ни с кем делиться не любил. Держался стоически. Но «человечьи копыта» революционного народа оставили свой след не только на уцелевших листках семейного архива…

К Рождеству становится веселее. Целых две елки приносят в дом Блоков молодые приятельницы: сначала Книпович, потом Павлович. Наведывается и Дельмас. Хотя Блока очень раздражают встречи Любови Дмитриевны с цирковым артистом Жоржем Дельвари. Блок в дневнике от 7 января 1921 г. запишет: «Люба веселится в гостях у Дельвари».

Сорокалетний Жорж Дельвари (настоящее имя - Георгий Кручинский), в прошлом артист цирка, клоун и акробат, в 1920-1922 гг. служил в Театре народной комедии (в бывшем Народном доме - на Кронверкском). Именно в этот театр поступила работать актриса Басаргина (театральный псевдоним Л. Менделеевой-Блок). Ставили, помимо классики, пьесы на потребу публике, например спектакль «Последний буржуй». «Репетиции несерьезные, костюмы - карикатурные, - писала мать А. Блока. - Но Люба все-таки довольна в общем и поэтому мало устает».
Ж. Дельвари в спектакле играл слугу - наводчика бандитов-налетчиков. Коренастый, со вздернутым носом и хитрыми глазками, он мастерски делал несколько сальто подряд, умел потешать публику и «срывал» аплодисментов больше всех, из-за чего считал себя премьером труппы. Над романом жены А. Блока и Жоржа Дельвари окружающие подсмеивались. Некая Л. Миклашевская, будущая любовь М. Зощенко, напишет: «Ничего нелепее нельзя было представить. Ну, Дельвари, возомнивший себя гениальным артистом, мог из тщеславия завести роман с женой знаменитого поэта, но она - что могло ее прельстить в этом уродце, тупом самовлюбленном хаме, умеющем ходить колесом?..» А племянница поэта, Владислава Ходасевича - Валентина Ходасевич, художница, смеясь, рассказывала в доме Горького о «дуэли на зонтиках», когда прямо на ступенях театра на Л. Блок набросилась, размахивая зонтиком, выследившая ее жена клоуна. «Наши “соперницы” дрались зонтиками», - смешила М. Горького художница. В сочельник происходит откровенный разговор между супругами, кончающийся, как это не раз бывало, перемирием.

17 января Блок записывает в дневнике: "Утренние, до ужаса острые мысли, среди глубины отчаянья и гибели".

21 января. На третий раз мне удалось зарегистрироваться в одном из хлевов на Дворцовой площади у хамов-писарей и бедного забитого чиновника.
В результате страшного дня между мамой и Любой произошел разговор, что надо разъезжаться. 

Потом опять нервные рутинные дела: в государственном издательстве начальник Ионов продолжает втыкать палки в колеса, Большой драматический театр, как кажется Блоку, скоро «превратится в грязную лавку».

В феврале 1921 года отмечалась 84-я годовщина смерти Пушкина. Инициатором торжественного чествования выступил петроградский Дом литераторов: организаторы хотели, чтобы «чувство благоговения перед Пушкиным» не угасало, а становилось всенародным.

Была разработана и обширная программа первых пушкинских поминок, рассчитанная на три заседания. Блоку предложили выступить с речью на первом заседании, самом торжественном. Он долго колебался, а решившись, в течение недели, отойдя от всех дел, обдумал и сочинил свою речь.

В эти же дни (5 февраля) были написаны стихи о Пушкине. А перед этими стихами в альбоме Пушкинского дома Блок написал: "Кто-то позвонил по телефону и сказал, что Пушкинский Дом просит написать ему в альбом какие-нибудь строки о Пушкине. Я написал, но, кажется, вышло плохо. Я отвык от стихов, не писал уже несколько лет".

Это - звоны ледохода
На торжественной реке,
Перекличка парохода
С пароходом вдалеке.
Это - древний Сфинкс, глядящий
Вслед медлительной волне,
Всадник бронзовый, летящий
На недвижном скакуне...

Здесь и благодарно-грустное прощание с Пушкиным:

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!
Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?
Вот зачем такой знакомый
И родной для сердца звук -
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук.
Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму
С белой площади Сената,
Тихо кланяюсь ему.

Это было последнее законченное стихотворение Александра Блока, если не считать одного полушуточного восьмистишия и разрозненных набросков продолжения "Возмездия".

Когда похвалили эти стихи, Блок ответил: "Я рад, что мне удалось. Ведь я давно уже не пишу стихов. Но чем дольше я живу, чем ближе к смерти, тем больше я люблю Пушкина". И, помолчав, добавил: "Мне кажется, иначе и быть не может. Только перед смертью можно до конца понять и оценить Пушкина. Чтобы умереть с Пушкиным".

Торжественное заседание состоялось в день пушкинской годовщины - 11 февраля (29 января) - в Доме литераторов, который размещался в барском особняке на Бассейной улице. Мест здесь было немного и поэтому доступ был ограничен - только по пригласительным билетам. В битком набитом длинном и узком зале присутствовал "весь литературный Петроград". На эстраде за столом восседал президиум во главе с почетным председателем А.Ф. Кони - живым старцем на костылях, и председателем - академиком Н.А. Котляревским. Оба - в респектабельных сюртуках. На торжество пригласили многих видных деятелей культуры: были здесь Анна Ахматова, Николай Гумилёв, Михаил Кузмин, Осип Мандельштам, Владислав Ходасевич, Корней Чуковский, Ирина Одоевцева и другие.

Блок стоял в глубине зала, и когда его объявили, медленно и не глядя ни на кого пошел к кафедре. Он был в своем обычном белом свитере под черным пиджаком, с темным, как бы обожженным лицом, похожий "то ли на матроса, то ли на рыбака, только не на поэта".

"О назначении поэта" — так был назван доклад Блока. Он открыл тетрадку и начал: "Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними - это легкое имя: Пушкин".

Все слушавшие в тот вечер Блока, решительно все - и сторонники его, и противники  - почувствовали, что присутствуют при событии чрезвычайном. Очень уж грандиозный размах придал Блок своей теме. Так выверена, отчетлива была его мысль, отлитая в чеканную, тщательно отделанную форму. Позднее, когда волнение, вызванное блоковской речью, улеглось, была найдена эффектная фраза, попавшая в печать: "Представители разных мировоззрений сошлись ради двух поэтов - окруженного ореолом бессмертия Пушкина и идущего к бессмертию Блока".

В своей речи Блок обратился к пушкинскому понятию "тайная свобода":
Любовь и тайная свобода внушали сердцу гимн простой,
И неподкупный голос мой был эхо русского народа.

И пояснял - это та высшая внутренняя свобода художника, без которой немыслимо творчество: "Вот счастье! Вот права!.."

Это именно тайная свобода. Блок подчеркивает: она "вовсе не личная только свобода, а гораздо большая", - она есть "необходимое условие для освобождения гармонии". А это дело - не личное, больше, чем личное.

Но в истории это сверхличное пересекается с индивидуальной судьбой поэта. "На свете счастья нет, но есть покой и воля", - взывал из своего опального одиночества погибавший Пушкин. Блок подхватывает: "Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребячью волю, не свободу либеральничать, а творческую волю, тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл»".

И Пушкин, и сам Блок — не жертвы чьего-то произвола. Трагизм судьбы обоих — это следствие конфликта личности и мира: «И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его культура». И Пушкин, и Блок — свидетели больших культурных эпох, через их судьбы прошло историческое электричество непомерной силы. Оба выложились до конца, не оставив себе отступных путей. Их творческие свершения сопровождались колоссальной энергетической перегрузкой, которая сама по себе неизлечимо болезненна. Для обоих художников смерть оказалась с исторической точки зрения закономерной и неизбежной.

И после таких безнадежных признаний и прозрений Блок выводит свою мысль к катарсису, к разрешению и просветлению: «Мы умираем, а искусство остается. Его конечные цели нам неизвестны и не могут быть известны. Оно единосущно и нераздельно».

Блок не обошел вниманием и во все времена актуальную для России тему «Поэт и общество», афористично обозначив ее как «знаменитое столкновение поэта с чернью». Осмысливая пушкинский словообраз «чернь», Блок перебрасывает мостик к современности, заговаривает о бюрократии: «Эти чиновники и суть наша чернь; чернь вчерашнего и сегодняшнего дня…» И, пользуясь тем, что в президиуме собрания сидит один функционер («заведующий академическим центром»), поэт делает сознательный и рассчитанный выпад: «Пускай же остерегутся от худшей клички те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение».

Чиновник этот, по фамилии Кристи, сидел в зале и, уходя с вечера, выразил свое  недовольство: «Не ожидал я от Блока такой бестактности» (так с чьих-то слов передал Ходасевич). Но Блок, конечно, метил не столько в него лично, сколько в более крупную дичь — в ту чернь, что заняла самые высокие властные позиции. Иллюзий по поводу утвердившегося советского строя у него уже не осталось. Вера в будущее связана теперь с восстановлением прошлого, «…если русская культура возродится», — говорит он. Ахматова, присутствовавшая на вечере, уверяла, что, в отличие от письменного текста речи, это место прозвучало тогда со сцены так: «…если русской культуре суждено когда-нибудь возродиться».

После собрания появилась идея издать «Пушкинский сборник» с материалами, прозвучавшими на заседании. Однако сборник вышел уже после смерти Блока — под названием «Пушкин. Достоевский» (Пг., 1921).

Так это событие — чествование памяти Пушкина — стало поворотным моментом: оно связало размышления Блока о великом предшественнике с его собственным поздним творчеством и стало одним из самых ярких эпизодов в истории пушкинского наследия в русской литературе.

18 апреля
Опять разговоры о том, что нужно жить врозь, т. е. маме отдельно, — неотступные, смутные, незабываемые для меня навсегда оставляющие преступление, от сознания которого никогда не освободиться, т. е. никогда не помолодеть. И в погоде, и на улице, и в Е. Ф. Книпович, и в m-me Marie, и в Европе — все то же. Жизнь изменилась (она изменившаяся, но не новая, не nuova), вошь победила весь свет, это уже совершившееся дело, и все теперь будет меняться только в другую сторону, а не в ту, которой жили мы, которую любили мы.

***
18 июня
Мне трудно дышать, сердце заняло полгруди.

…В мае 1921 года Блок, уже объятый странной и страшной болезнью, поехал по делам из Петрограда в Москву. Сопровождал его писатель Корней Чуковский, который нарисовал кошмарную картину: «Передо мной сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдаленно не похожий на Блока. Жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другими».

Блоку было всего сорок лет, но жизнь неуклонно катилась к концу. Никто не понимал, что происходит. Врачи ломали головы. Блок бегал по квартире, разбивал стулья, бил посуду, вазы, скульптуры. Когда безумство уходило и наступало просветление, он разбирал архивы, рвал записки, рукописи.

Ночью его изводила бессонница. Забывшись, он дрожал от жутких видений. Кричал от боли, бредил…

Врачи так и не смогли поставить диагноз Блоку. А он – сумел: «Поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем: жизнь для него потеряла смысл».

Подробнее:
https://ruskline.ru/opp/2020/12/01/molchanie_aleksandra_bloka